Бастард Александра 3

Глава 5

Сатрапия Сирия, город Халман (Алеппо), 18 декабря 315 года до н.э.

Прямо перед городскими воротами города Халман, чуть в стороне от Вавилонского тракта, сложен погребальный костер. На верхнем венце этой траурной поленницы лежат два тела, полностью завернутые в саван. Их лиц сейчас разглядеть невозможно, но я точно знаю, что это Антигон и его младший сын Филипп.

Я сам приказал похоронить их со всеми подобающими их рангу почестями, хотя Эней не советовал мне этого делать.

— Антигон ведь не просто воевал против тебя, Геракл, — убедительно внушал мне грек, — он пошел против своего законного царя! Значит, он изменник, а тела изменников скармливают свиньям, а не хоронят как героев.

Мой друг был абсолютно прав, но после тяжелейшей битвы мне хотелось быть великодушным. Тем более что как человек и полководец Антигон повел себя очень достойно. Он лично возглавил последнюю атаку, надеясь остановить прорыв катафрактов, и погиб в бою вместе со своим младшим сыном. Кто, конкретно, их убил, выяснить так и не удалось, потому как последние минуты боя проходили в круговерти и сутолоке просто безумной сечи.

Когда клин бронированной конницы ворвался в лагерь противника, то там такое месилово началось, что даже вспоминать не хочется. Рубили, топтали конями всех, кто стоял на ногах и держал оружие, так что не до разбора было, кто там есть кто. Антигона вместе с сыном уже позже вытащили из-под груды мертвых тел, и никто из моих бойцов не взял на себя ответственность за их смерть.

Да я особо и не разбирался. Раз судьба выбрала такой исход, то для меня даже проще. Ведь попади Антигон в плен, пришлось бы его судить и приговаривать к смертной казни, а мне еще отрубленные головы аргираспидов до сих пор снятся.

В общем, не буду скрывать, я рад, что так обернулось. Антигона больше нет, и слава богу! Одной проблемой меньше, а руки мои чисты! Погиб Антигон не безоружным, не убитым исподтишка, а в честном бою, значит, ко мне претензий никаких! Филипп тоже был не дитем малым, всего на год младше меня. Сражались честно и погибли с оружием в руках, как и подобает воинам. Если бы и старший сын Деметрий тоже лежал с ними, то совсем было бы складно, но, к несчастью, тому удалось уйти.

Я с Экзарма, конечно, спросил:

— Как так вышло, что ты Деметрия упустил?

— Ты понимаешь, — чувствуя вину, тот сразу занервничал, — кричу, значит, Полисфену: «Давай обходи их с севера и к реке прижимай, чтоб не ушел никто!» А ентот, ну Деметрий твой, словно почуял, что капкан захлопнется счас. Бросил против Полисфеновских парфян своих гетайров, а сам, гад, с двумя десятками — наутек. Пока евоных гетайров порубили всех, его уж и след простыл! Моя вина, признаю! Наказывай, царь, оплошал!

Наказывать Экзарма я не стал. А за что⁈ Война есть война, тут всяко бывает, всего не предусмотришь. Враг тоже с головой дружит. Тем более что победили же, а победителей, как говорится, не судят. Я даже Клита с Бореем и тетрарха Фасия простил. Хотя их-то за разгильдяйство в дозоре и несвоевременное донесение о случившемся как минимум разжаловать следовало, но, как я уже сказал, победа все грехи списывает. Так, лишь на словах, им выволочку устроил да пристрожил, что ежели еще хоть раз…!

Да и как своих наказывать, когда я врагу полную амнистию выписал. Всех, кто сложил оружие на поле битвы или в лагере Антигона, всех пощадили, ну а тех, кто предпочел биться до конца, — их вон в одну братскую могилу кидают. Сеча была злая, особенно в лагере. Там, скорее всего, всех порубили бы, уж больно озлобились мои, но я не позволил. Незачем людским ресурсом разбрасываться. Всем, кто сдался, в скором времени будет предложено присягнуть мне на верность, и они будут включены в состав моего войска.

Кто-то может спросить, зачем мне такая огромная армия, ведь и ту, что уже есть, прокормить нелегко? Им я отвечу, что слишком больших армий не бывает — это раз, и дело профессиональному воину всегда найдется — это два. Тем более что в эти непростые времена надо постоянно держать в уме непреложную истину — если какие-то воины не сражаются за тебя, то в скором времени они обязательно будут сражаться против! Уж больно много нынче желающих повоевать, опытные бойцы нарасхват.

Возвращаясь к словам Энея о похоронах Антигона, честно скажу, зародили они у меня зерно сомнения.

«Скормить свиньям — конечно, перебор, но может, и правда, закопать Антигона с сынком где-нибудь по-тихому, без помпы!» — все чаще стал приходить в голову подобный вариант, но неожиданно совершенно противоположную точку зрения высказали Патрокл с Эвменом.

— Антигона армия уважала, — задумчиво протянул Патрокл, а Эвмен поддержал:

— Одноглазый хоть и склочным был человеком, но честным, в царскую казну никогда лапу не запускал, а ведь во времена Восточного похода через него все снабжение Великой армии шло.

Подумав с минуту, он добавил еще:

— Да и вообще, войску нравятся пышные похороны. Такие торжества придают воинам уверенности, что их тоже когда-нибудь похоронят достойно, а не бросят на поживу зверью.

И те и другие доводы были убедительны, но слова Эвмена про уверенность оказались решающими. Я ведь тоже смертен и, если что, хочу, чтобы и меня похоронили с достоинством. Так что я решил придерживаться краеугольного принципа — как ты к людям, так и они к тебе!

Сейчас, стоя примерно в тридцати шагах от погребальной поленницы, я вижу, что приготовления закончены, и воин с факелом в руках замер в ожидании команды. Даю отмашку, и тот запаливает костер с разных сторон. Пропитанные смолой дрова вспыхивают мгновенно, и почти сразу в воздухе повисает тошнотворный запах горелой плоти.

Несколько секунд щурюсь на яркое пламя, а затем отвожу взгляд в сторону. Там, чуть левее, рабы уже заканчивают насыпать курган над братской могилой моих воинов. На этом кургане я приказал поставить стелу с высеченными именами всех ста восьмидесяти семи человек, что лежат в этой земле.

Почему я не устроил своим воинам такую же кремацию, как и Антигону? Тут причина вполне объективная. Полностью сжечь человеческое тело непросто: только для двух тел понадобилась поленница аж кубов на шесть, а чтобы сжечь сто восемьдесят семь тел, нужен целый лес дров. Тут, банально, столько нет. Пройдет не один месяц, прежде чем удастся завести необходимое количество; к этому времени тела уже, попросту, сгниют.

Так что пришлось обходиться без костров, но и без кремации я сумел устроить так, чтобы павшие герои получили все заслуженные ими почести. Их начали хоронить сегодня с рассветом. В центре большого поля уже с ночи была выкопана большая могила, а с первыми лучами солнца вокруг нее, огромным прямоугольником, выстроились все подразделения моей армии.

Квадрат за квадратом, подняв к небу длинные сарисы, стояли синтагмы фалангитов и тяжелой пехоты. Конница в полном боевом снаряжении замерла плотными шеренгами с другой стороны, а багрово-красный рассвет лишь придавал этой минуте еще большей торжественности. Затем, разрывая утренний воздух с отчаянным надрывом, завыли трубы, и под их траурный плач начали выносить тела.

Прежде чем опускать их в могилу, жрецы положили на веки каждому воину по оболу, чтобы было чем расплатиться с Хароном за переправу.

Когда жрецы закончили погребальный ритуал, я произнес речь. Коротко и без пафоса поблагодарил погибших за ратный подвиг, пожелал их душам безмятежного спокойствия в царстве Аида. Пообещал позаботиться об их семьях, а затем, уже обращаясь к живым, поклялся, что ни один из моих воинов никогда не останется на поле боя без должного погребения.

Войско встретило мои слова дружным ревом «слава царю Гераклу», и лишь после этого я дал сигнал закапывать. Почти две сотни рабов быстро взялись за дело и, засыпав могилу, принялись насыпать курган сверху. Землю брали здесь же, недалеко, поэтому работа шла споро, но ждать все равно не стали, и уже Эвмен обратился к войску с призывом отдать должное врагам, что храбро сражались на поле боя.

Костер для Антигона с сыном и могилу для их воинов приготовили на этом же поле, но чуть в стороне, и теперь вот я вместе со всем войском стою и жду, пока прогорит костер. В это же время рабы опускают в соседнюю могилу две тысячи пятьдесят три мертвых тела, что еще вчера стояли во вражеском строю.

Жар большого костра ощущается даже на расстоянии, и вскоре под громкий треск развалилась поленница, смешав пепел сгоревших тел с золой костра. Еще примерно через полчаса от костра остались только раскаленные угли.

В полной тишине останки Антигона и его сына перенесли в братскую могилу к их мертвым воинам.

— Пусть покоятся с миром! — объявляю громко, так чтобы меня слышало все войско. — Я прощаю их и надеюсь, что Аид также примет их мятущиеся души!

Я замолчал, и по сигналу Эвмена рабы начали шустро работать лопатами. Всего несколько минут, и могила уже закопана. Никакого надгробия и тем более кургана: ровное поле, отличающееся от прочей равнины лишь свежевскопанной землей.

Едва рабы закончили утаптывать землю, я вновь обращаюсь к войску.

— Это, — взмахом руки показываю на курган и стелу на его вершине, — удел тех, кто погиб за своего царя! Поименная и беспримерная слава в веках! Благодарная память потомков на тысячи лет! А это, — моя рука указала на ровную утоптанную землю на другой могиле, — участь наших врагов! Безвестная и безымянная гибель. Имена, которые никто и никогда не вспомнит! Пусть все, кто решится поднять оружие против нас, знают об этом! Мы не держим зла на мертвых, но беспощадны к живым врагам!

Прокричав это в тысячи нацеленных на меня глаз и получив в ответ очередной рев — «слава царю Гераклу!», я разворачиваюсь и иду прямо сквозь стоящую за мной свиту. Люди расступаются передо мной, а я шагаю, сохраняя степенную торжественность. Взгляд невольно отмечает проплывающие мимо лица: Эвмен, Эней, Патрокл, Экзарм; за ними пошли таксиархи и гиппархи. В глазах умудренных жизнью ветеранов я читаю полное согласие и глубокое уважение, а у молодых командиров конницы — откровенный восторг и фанатичное почитание.

За моими полководцами стоят те, кто еще недавно командовали вражеским войском, а сейчас покаялись и присягнули мне. У этих за маской смирения я вижу скрытую настороженность и затаившийся страх.

«Ничего, перемелется — мука будет!» — усмехнувшись про себя, иду дальше и вижу среди толпящейся городской верхушки лица Неарха и Дионисия.

Их обоих взяли в плен во время штурма лагеря и привели ко мне. Я приказал их отпустить, сказав, что не держу на них зла, и они вольны в своем решении — присоединиться ко мне или покинуть лагерь в любое время. То, что они оба еще здесь, немного удивительно, но радует, поскольку у меня появилась мысль, как можно их использовать.

Остановившись перед Неархом, я задерживаю свой взгляд на его лице. Старый наварх не отводит глаз, но старается, чтобы в них не читался вызов. Пару мгновений я держу его под прицелом, а потом говорю:

— К полудню зайди ко мне, поговорим. — Сделав шаг и словно бы неожиданно вспомнив, оборачиваюсь к афинянину. — А тебя, Дионисий, я жду к вечеру.

Лёгкий ветерок колеблет полог шатра, но внутри всё равно душно. Откинувшись на спинку кресла, я смотрю на сидящего напротив Неарха. Ему всего сорок семь лет, но выглядит он намного старше. Полностью седые волосы, глубокие морщины — видно, что жизнь сильно потрепала его. Как бывший капитан, могу добавить, что жизнь на корабле вообще не способствует здоровью и долголетию.

Неарх явно чувствует себя не в своей тарелке. Во-первых, как и всем греко-македонянам, сидячая поза ему некомфортна. В его понимании, на приёме у царя надо стоять, а на званом обеде у друга — возлежать. А здесь он кто? Непонимание ситуации для него ещё хуже, чем неудобное кресло, поэтому он и выглядит так, словно метафора «кол проглотил» писалась именно с него. Спина прямая, подбородок вскинут, и в каждой мышце чувствуется нервное напряжение.

Его взвинченное состояние мне понятно, и кресло, пожалуй, тут ни при чём. Главная причина кроется в том, что сейчас он сидит напротив того, в ком упорно не желал признавать своего законного царя. И хотя я, вроде бы, уже простил и даже отпустил его, он всё равно до конца не уверен. А вдруг это игра? Вдруг я решил поиздеваться над жертвой — дать ей сначала иллюзию свободы, а потом безжалостно прикончить.

Он ведь прекрасно знает закон всех царей, как прошлого, так и настоящего: можно простить врага, защищающего родную землю, но прощать своего подданного, вставшего на сторону врага, нельзя. Знает и потому нервничает. Он не трус, и я уверен, если придётся идти на казнь, он примет её достойно, но, как говорится, ожидание смерти хуже самой смерти!

Я не собираюсь его наказывать, а тем более казнить — он мне нужен совсем для другой цели. Поэтому одеваю на лицо радушную улыбку:

— Как поживает моя сестра Фатидема?

— А⁈ — От перенапряжения Неарх не сразу соображает, о ком я, но всё же успевает включиться. — Спасибо, царь! С моей женой всё хорошо!

Я знаю, что он женат на дочери Барсины от первого брака, а значит, на моей единоутробной сестре, но это не главное. Поинтересоваться её здоровьем — просто долг вежливости, и я надеюсь, что стандартные и ничего не значащие фразы расслабят моего гостя.

На столе перед нами стоит кувшин с разбавленным вином и поднос с фруктами и засахаренными орехами. Два серебряных кубка до сих пор скучают пустыми, и я подаю знак застывшему за моей спиной Гурушу. Тот мгновенно спохватывается и, неловко подхватив кувшин, начинает разливать вино.

Дожидаюсь, пока он закончит, и только после этого спрашиваю:

— Мой дорогой Неарх, я не хочу давить на тебя, но мы оба понимаем, что у тебя сейчас только два пути: либо ты со мной, либо против. Другого не дано! — Впиваюсь глазами в его лицо. — Поэтому я должен спросить тебя, прославленный наварх, с кем ты?

На миг в шатре повисает тишина, и я добавляю:

— Можешь не опасаться: если ты не захочешь служить мне, тебя никто не тронет.

На это тот отрицательно мотнул головой:

— Нет, нет! Я не сомневаюсь и сам хотел просить тебя о милости. — В глазах Неарха вспыхнули искры убеждённой решимости. — Если царь Геракл простит и примет меня, то у него не будет более преданного слуги.

И слова меня радуют, и я поднимаю свою чашу:

— Тогда давай выпьем за твои будущие свершения на службе у истинного царя! — Сказав, бросаю взгляд на гостя.

Тот, поблагодарив, решительно опустошает кубок и жёстко впечатывает его в стол. Это смотрится как жест признания: мол, прошлое осталось в прошлом, и отныне я твой верный слуга до конца жизни.

«Что ж, посмотрим! — с некоей долей удовлетворения усмехаюсь про себя. — Посмотрим, как ты справишься!»

Недопив, отставляю свой кубок и, закинув ногу на ногу, вновь меняю тон беседы с официального на дружеский. С улыбкой на лице интересуюсь, как Антигон воспринял мое предложение об изменении границ раздела.

— Он был потрясён, — не задумываясь отвечает Неарх, — первое, что он сказал, было: «Этот мальчишка разрушил наш союз!»

Тут бывший флотоводец понял, что сказал лишнего, и бросился извиняться:

— Прости меня, Великий царь, я всего лишь дословно передал слова Антигона.

Успокаиваю его взмахом руки, мол, не волнуйся, и тут же задаю новый вопрос:

— И что? Он так просто смирился или думал что-то предпринять?

— Да, у него была мысль задержать послов, чтобы твое предложение не дошло до Кассандра и Птолемея раньше, чем их армии присоединятся к нему.

Вспоминая, Неарх разом успокоился, и в его голосе появились грустные нотки:

— Я уверял его, что это плохая идея и вызовет раздражение как в Пелле, так и в Александрии, но он не слушал.

Тут он замолчал, и я подстёгиваю его вопросом:

— И что, задержал?

— Задержал, но не всех! Селевк и Агафокл как-то просочились сквозь его кордоны, и задержка остальных потеряла всякий смысл. — Неарх развёл руками. — Пришлось отпустить всех. Препилай тут же уехал, а Дионисий решил отдохнуть перед долгой дорогой.

Тут он в первый раз за всё время улыбнулся:

— Вот и доотдыхался!

Я рад, что мой гость хоть немного расслабился, и продолжаю:

— Значит, Антигон был убеждён, что союзники пойдут на мои условия и предадут его. А ты что думаешь?

На это Неарх тяжело вздохнул:

— Не знаю! Кассандр тщеславен до безумия и уже видит себя на троне Македонии. Они все были уверены, что ты откажешься от раздела, и готовились к войне. Поэтому Антигон так и нервничал.

Не получив ответа, даю понять, что общие фразы меня не устраивают:

— Так и что ты думаешь, согласятся или нет?

Задумавшись, Неарх наморщил широкий лоб:

— Кассандр и Лисимах понимают, что шансов победить у них немного, а теперь, после поражения Антигона, тем более. Твое предложение для них — единственный шанс удержаться у власти, но… — Он вновь развёл руками. — Повторюсь: оба мечтают о царском троне и потому могут поступить неразумно.

Вижу, что более конкретного ответа мне не добиться, и меняю направление:

— А Птолемей? Что ты думаешь про него?

— У хитреца Птолемея шансов противостоять тебе побольше; он уже выстоял когда-то против Пердикки. Может, попробует ещё раз, но, с другой стороны, он и поумнее тех двоих. Руководствуется больше разумом, чем желаниями.

Всё это я и так знаю, и слова Неарха ничего нового мне не открыли, но я и звал его не для этого. Мне нужен хотя бы на время мирный договор с диадохами, и для этого я хочу использовать авторитет Неарха. Он — заслуженный флотоводец, его обязательно послушают, тем более что убеждать он умеет, если захочет. Мне надо, чтобы захотел!

Неарх уже замолчал, и я, немного подумав, говорю:

— Ты сам видишь, что из всех я один предлагаю выход, который гарантирует не только установление мира, но и жизнь Александру, сыну твоего царя и друга.

Говоря, внимательно слежу за гостем и отмечаю, как он рефлекторно кивает, соглашаясь с моими словами. Тогда я перехожу к главному:

— Я хочу, чтобы ты, Неарх, поехал к Кассандру и убедил его принять мои условия. То есть реально присягнуть моему малолетнему брату и посадить его на трон Македонии. То же самое ты скажешь и Лисимаху. Если они это сделают, то я обещаю не переходить Геллеспонт и не вторгаться в их владения.

Едва я замолчал, как Неарх вскинул на меня понимающий взгляд:

— Я готов выполнить твой приказ, мой царь, но мне почему-то кажется, что это не все твои условия.

Улыбнувшись, подтверждаю его проницательность:

— Так и есть! Я хочу, чтобы за соблюдением интересов моего брата следил регентский совет из четырех человек: Кассандра, Лисимаха, а также его родного деда Оксиарта и родной тетки Клеопатры.

Вижу удивление на лице Неарха и понимаю, что он удивлен включением в совет деда и тетки, но не включением в него родной матери царя.

— Ты исключаешь Роксану? — Он тут же озвучивает свое удивление, и я поясняю:

— Если бы я хотел сорвать договор, то да, я бы обязательно включил в число регентов Роксану и Полиперхона. Тут я уверен на все сто, что Кассандр их бы не принял ни под каким видом. Я же посылаю тебя не для проформы, а реально хочу посадить на трон Македонии своего малолетнего братца, потому и предлагаю только тех людей, кого Кассандр посчитает приемлемыми.

Я не договариваю, что рассматриваю Александра на троне лишь как временную фигуру, потому и предлагаю в регенты маловлиятельных в Македонии людей — дабы они лишь следили за интригами Кассандра, но не имели возможности разыграть свою карту и во всем полагались только на мою поддержку.

Эти объяснения полностью удовлетворили Неарха, и, подтверждая это, он склонил голову:

— Мой царь, я готов приступить к исполнению твоей воли немедля!

Мои дорогие читатели, со следующей главы начинается платная часть книги!