Бастард Александра 3

Глава 21

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, конец сентября 313 года до н. э

Яркое солнце пробивается сквозь стенки шатра, прогоняя сон. Поднимаю голову и морщусь от тяжести в висках и мутной подступающей тошноты.

«Что же ты так нажрался-то вчера?» — риторически упрекаю самого себя, поскольку отлично знаю ответ на этот вопрос. Вот он лежит рядом со мной, разметав по подушке свои черные волосы.

Опустив глаза, смотрю на спящую Эйрену, ее чуть приоткрытый рот и сложенные под щекой ладошки.

«Выглядит как сама невинность, — мой взгляд скользит по обнаженному телу девушки, и в памяти всплывают картины из прошедшей ночи, — даже не скажешь, что она способна на такую бешеную страсть!»

Прислушиваюсь к звукам снаружи и не слышу разгульных криков и песен.

«Значит, угомонились!» — пытаюсь улыбнуться, но всколыхнувшаяся тяжесть в голове вновь заставляет меня поморщиться.

Грандиозное празднование началось вчера с самого утра. С рассветом свадебная процессия двинулась в близлежащий городок Фискос; там, в храме Зевса, жрецы совершили положенные жертвоприношения, а выпавшие ритуальные кости, естественно, предсказали нам долгую и счастливую совместную жизнь. Оттуда нескончаемый кортеж тронулся к морю, где были расставлены огромные шатры и накрыты столы для избранных гостей. Простому народу и воинам, свободным от службы, было выставлено угощение на другом берегу реки во избежание ненужных инцидентов.

В этой жизни я вообще не пью, да и в прошлой не сильно баловался, а тут меня, мягко говоря, понесло. Заливая в себя вино, я преследовал только одну цель — отключить свою любящую порассуждать голову, дабы она все не испортила.

Набрался я быстро. Был, что говорится, весел и пьян и нес всякую чушь. Думаю, если вспомню, что творил, наверняка будет стыдно. Надеюсь, никто не осмелится напомнить мне об этом.

Помню, что еще до захода солнца нас с Эйреной отправили в специально для этой ночи перенесенный на берег моря царский парадный шатер, а дальше все видится смутно, лишь яркими, будоражащими вспышками.

Встав с постели, натягиваю хитон и делаю первый шаг. Всколыхнувшийся желудок отзывается рвотным позывом, и я еле сдерживаюсь.

«Хорошо хоть никто не видит меня в таком состоянии!» — подумав так, непроизвольно бросаю взгляд на Эйрену. Девушка, слава богу, спит, но зато я вдруг замечаю кровавое пятно на простыне. Несмотря на тяжелую башку, делаю единственно возможный в такой ситуации вывод.

«Девственница все-таки!»

Слухи о том, что моя невеста весело проводила время на Кипре и что не только юный царь Эвност бывал у нее в гостях, регулярно доходили до меня. Я относился к ним без особого доверия, считая, что подобные слухи неизбежны в тех ситуациях, когда невесту сначала обещают одному, а потом отдают другому. Для народа такой резон, как политическая необходимость, слишком скучен; куда занятнее для него звучит неудержимое влечение, роковая страсть или испорченность натуры.

«Об этой ситуации какой-нибудь Шекспир еще сложит трагическую поэму», — усмехался я тогда, считая, что Птолемей не дурак подставляться подобным образом. Уж он-то позаботился, чтобы дочурку охраняли так, что мышь не проберется.

Теперь лживость слухов стала очевидна. Пошатываясь, иду дальше и, откинув занавесь, выхожу в деловую часть шатра. Мой взгляд проходится по внутренностям помещения: письменный стол, кресла, шкафы со свитками и медный таз с водой для умывания.

— О, это как раз то, что мне сейчас нужно! — обрадовавшись, подхожу к тазику и сую голову прямо в прохладную воду.

Брррр! Блаженно пуская пузыри, наслаждаюсь прохладой и отступающей головной болью. Держусь под водой сколько могу, а потом, вынырнув, набираю в легкие побольше воздуха и снова засовываю башку в тазик.

Расплёскивая воду на землю, повторяю процедуру еще пару раз, и только после этого ощущаю себя вновь ожившим человеком. Утеревшись полотенцем, вливаю в себя из кувшина еще с поллитра воды, и вот теперь, уже точно, можно выходить на люди.

Плескался я, видать, довольно громко, и на звук в шатер просунулась голова Гуруша. Увидев меня, он испуганно всплеснул руками и засуетился.

— Да простит Великий царь слугу своего Гуруша за нерасторопность. — Подскочив, он неуклюже затоптался вокруг, всё время охая и приговаривая. — На миг тока вышел и вот…! Ох, как нехорошо! Чем же, чем же теперь Гурушу услужить своему царю?

От его бормотания опять начинает болеть голова, и я раздражённо рявкаю:

— Заткнись! — Бросив ему мокрое полотенце, добавляю уже спокойней. — Одеваться и коня!

От греческой моды в виде обмотанного вокруг тела куска ткани, который еще надо уложить красивыми складками, а чтобы не спадал, заколоть заколками-фибулами, я давно уже отказался. Это одежда для праздного сидения в ареопаге или возлежания на пирушке, а не для верховой езды. Я же провожу в седле большую часть жизни, и одежда мне нужна совсем другая — простая и функциональная. Поэтому еще со времён открытия первой швейной мануфактуры в Сузах я ношу штаны и подпоясанную рубаху, а вместо сандалий — кожаные сапоги до колена. Жарковато при здешней жаре, но ездить на лошади с голыми ногами я бы никому не советовал. Это только кажется, что шерсть у коня мягкая, а на деле мигом натрёшь себе внутреннюю часть бёдер, да и специфический запах впитывается в кожу.

Кто-то может сказать: вон, конница Александра всю Азию, что называется, без штанов проехала, и ничего; а весь мир еще четыреста лет, не жалуясь, будет с голыми ногами ездить. Будет, я и не спорю! Ездить верхом можно и без штанов, но удобнее все же одетым.

Гуруш уже метнулся к той занавешенной части шатра, где находится моя одежда, и вернулся с вышитой золотом пурпурной рубахой. На это я отрицательно машу головой.

— Нет, походную давай. На верфь поеду!

Зачем я, ни свет ни заря, да еще в таком состоянии, прусь на верфь, где меня никто не ждет? Я и сам не знаю! Просто что-то гложет изнутри и гонит как бешеного пса. С того самого момента, как я открыл глаза, у меня на душе неспокойно, словно бы чей-то голос назидательно нашептывает: «Не то ты делаешь, не то! Еще жалеть будешь об этом!»

Поэтому хочу развеяться! Вскочить на коня, промчаться по морскому берегу, чтобы соленый ветер ударил в лицо, чтобы мозги прочистились и занялись реальным делом, а всякая ерунда вылетела из головы.

Словно бы для самого себя повторяю еще раз: на верфь поеду. И Гуруш глубокомысленно тянет в ответ:

— Аааа! — Помычав, он тут же юркнул обратно за занавесь и уже через пару мгновений положил передо мной рубаху и штаны-галифе серо-голубого цвета. У этой одежды такая же плотная дорогая ткань, просто она без золотой вышивки и крашена не дорогущим пурпуром, а простой вайдой.

Быстро одеваю штаны. Никакого вшитого пояса и ширинки в нашем понимании на них нет и в помине, до этого местные портнихи еще не доросли. Я же тоже плохо представляю, как это делается, а вникать и разбираться серьезно у меня нет ни времени, ни желания. Поэтому просто затягиваю штаны на поясе кожаным ремешком, и все — никуда не денутся. Сверху натягиваю через голову рубаху, подпоясываю ее широким ремнем с медными бляхами, а затем уж — портянки и сапоги.

Почему портянки, а не носки? Опять же из простоты. Портянка — что? Куска ткани и все, а носок еще связать надо уметь. В общем, я посчитал — оно того не стоит. Как наматывать портянки, я помню со времен армии, так что пара секунд, и, притопнув сапогом, я уже готов к выходу.

Откинув полог шатра, вижу, что Арета уже готова и держит в поводу Софоса. Конь сразу же ткнулся губами мне в руку, ища яблоко или иное угощение, которым я обычно его балую. В этот раз мне было не до того, и Софос недовольно всхрапнул, мол, что за дела?

— Ну извини! — Погладив его по морде, оправдываюсь я. — Забыл!

Не тратя больше времени, ставлю правую ногу в стремя и взлетаю в седло. Уже трогая Софоса, бросаю Арете:

— На верфь!

Впереди меня, припадая на левую ногу, семенит финикиец Барекбаал. Видно, что его только что подняли с постели, и он напуган до усрачки. Выпучив глаза, он постоянно кланяется и заглядывает мне в глаза.

— Чем я могу услужить Великому царю? — подобострастно повторяет он раз за разом, а в его глазах я читаю нечто иное.

«Какого хрена он приперся сегодня, ведь праздник же⁈ — написано на его помятом лице. — Неужто поклеп какой на меня возвели⁈»

Шагая по песку пляжа, я думаю о том, что уж больно мой главный корабел перепуган.

«Видать, знает грешки за собой, — без злости реагирую на суетящегося финикийца, — надо бы проверить болезного, неужто успел уже провороваться!»

Мы идем мимо остовов заложенных кораблей, и мой взгляд оценивающе проходится по проделанной работе. Здесь на стапелях стоят начатые каркасы десяти кораблей. Каждое судно из этой десятки по местной классификации можно назвать биремой, то есть корабль с двумя рядами весел, но при этом все они максимально возможной длины в тридцать ди́плом (45 м).

Глядя на них сейчас, я вспоминаю, сколько бессонных ночей я провел, обдумывая, как мне создать корабль, превосходящий те, что составляют морскую силу моих противников. Во-первых, сразу же решил я, это не должен быть гигант, затмевающий всех своими размерами. Поскольку от артиллерии я отказался, то ставку надо делать не на мощь габаритов, а на маневренность и скорость.

Начал я с изучения лучшего из того, что строят на нынешних верфях. В бухту Мармарис специально для этого пригнали несколько триер из доставшегося мне флота Асандра и Антигона.

Первый же осмотр показал, что кораблики, мягко говоря, — полное гавно. Излишний вес, низкая мореходность — это то, что лежало на поверхности.

«Обшивочная доска в полтора раза толще необходимого и щербатая вся, — пробурчал я тогда про себя. — Хотя требовать большего при нынешнем инструменте и требуемой скорости постройки, наверное, невозможно».

Было очевидно, что качество отдано в угоду срокам постройки. Флота требовалось много, и строить надо было очень быстро. Думаю, при постройке корабелы исходили из того, что все равно боевой корабль долго не живет.

Бросающаяся в глаза низкая мореходность этих судов подтвердила мне мои же собственные исторические знания. Все античные морские сражения происходили, происходят и еще будут происходить только при идеально тихой, безветренной погоде, поскольку все гребные корабли этого времени могут работать веслами только в таких условиях. При любом волнении они сразу же начинают набирать воду через отверстия для весел, а сама гребля становится настолько неэффективной, что теряет всякий смысл.

Чтобы сохранить мореходность в открытом море, все нынешние биремы и триеры убирают весла, затыкают отверстия для них и идут под парусом. Обычно используется один прямой парус на одной мачте; изредка, на более крупных пентерах, ставят две мачты и используют соответственно два прямых паруса.

После этого осмотра, сильно разочаровавшись в веслах, я, как бывший капитан и яхтсмен, решил было сделать ставку на парус, но, к счастью, трезвый расчет и умение мыслить непредвзято вовремя меня остановили.

Прикинув все еще раз, я пришел к выводу, что все-таки наши древние предки выбирали весла не от идиотизма.

«Я могу в разы нарастить парусность судна, — неожиданно осознал я, — увеличить его скорость, управляемость и мореходность, но сражаться мне все равно придется в закрытых бухтах, где при полном безветрии гребные суда будут иметь тотальное превосходство над моими парусниками».

Это понимание пришло ко мне, как только я сопоставил функциональность флота и свои дальнейшие планы по завоеванию господства на море.

«Действие первое — захват основных опорных пунктов противника!» — поставив цифру один, я поднял перо и представил, как это будет происходить.

К примеру, мой парусный флот, имеющий неоспоримое превосходство в море, подходит к Пирею, Родосу или Александрии. Что сделает противник? Выйдет ко мне навстречу? Непременно, но только когда установится абсолютно безветренная погода, а до этого укроется в защищенной бухте. Где-то я смогу достать его зажигательными снарядами катапульт, а где-то нет, потому что дальность действия метательных машин невелика, а заходить в закрытую от ветра бухту будет опасно. На ограниченном пространстве, где нет ветра и волнения, мои корабли мгновенно растеряют все свои преимущества. Тогда получается что? Я возьму город в блокаду, а противник дождется штиля, выйдет из защищенной бухты и устроит мне кошмарный разгром.

Вывод из этого умозаключения был прост: парус без артиллерии слишком уязвим, и, поскольку я решил обходиться без пороха, ставка только на паруса обречена на провал. В торговом флоте увеличение парусности и мореходности, бесспорно, приведет к революции, а вот в военно-морском деле придется по-прежнему уповать на весла.

«Тогда, — я вновь вернулся к исходной точке, — надо придумать в гребле что-то такое, что даст моим кораблям преимущество в скорости и маневренности».

С маневренностью все было более-менее понятно: просто поменять применяющееся сейчас рулевое весло на руль с румпелем. Сделать это несложно, а эффект в управляемости даст значительный.

Дальше! Снижение общего веса корабля за счет лучшей обработки древесины на моих пилорамах. Это приведет к снижению осадки, а значит, к повышению скорости при той же загрузке и количестве гребцов.

После этого мои мысли уперлись в гребцов, весла и греблю вообще. Со всем этим дело обстояло куда сложнее. Во всяком случае, история развития гребного судостроения не давала мне однозначного ответа на простой вопрос — как на этом пути добиться решительного превосходства в скорости. Скажем так, у меня не было абсолютной уверенности, что петровская «Предестинация» начала восемнадцатого века двигалась на веслах быстрее какой-нибудь римской или карфагенской пентеры.

Становилось понятно, что если нельзя идти уже проторенным путем, то надо придумывать что-то свое и радикально новое. Ломал я голову долго, и в конце концов на помощь мне пришло мое спортивное детство. В школьные годы я занимался академической греблей, и как там все устроено, знал не понаслышке. Кто не знает, скажу: в академической байдарке сиденье гребца двигается на полозьях, что позволяет вложить в гребок не только силу рук и спины, но и пружину ног.

«А что, если применить такую же систему гребли на нынешних кораблях?» — спросил я самого себя и тут же набросал примерную схему.

Получилось, что движущаяся на роликах банка (сидение), увеличивающая мощь и размах гребка, в свою очередь уменьшает количество гребцов на одну и ту же длину судна примерно в полтора раза. Длина же судна ограничивалась прочностью материала; другими словами, при нынешних методах строительства длина более сорока пяти метров грозила тем, что судно попросту сломается посредине.

Тогда я взял максимально возможную длину корабля в сорок пять метров. Такая длина корабля применима даже не для нынешних, широко используемых, триер, а для будущих карфагенских и римских пентер с двадцатью пятью парами гребцов на нижнем ряду. Исходя из этого размера, я и посчитал, сколько поместится вдоль борта гребцов при моем варианте посадки и у нынешней триеры.

«Двум обычным гребцам, сидящим друг за другом, — прикинул я, — потребуется примерно два метра длины, а с подвижным сидением — уже минимум три».

Другими словами, получалось, что один мой гребец должен был перегрести полтора гребца на нынешнем судне в случае наличия на том одного ряда весел, трех гребцов — при двух рядах весел и четырех с половиной — если равняться в скорости с триерой.

Этот расчет несколько охладил мой энтузиазм, но уже после повторного осмотра стоящей в порту триеры я увидел, что в ней на втором и третьем ряду сидит на пять гребцов меньше по сравнению с нижним рядом. Это немного меняло мои расчеты. Пересчитав все по новой, я получил, что теперь на одного моего гребца приходилось уже чуть больше трех с половиной.

В академической байдарке гребец работает не только руками и корпусом, но и толчком ног, что делает его гребок в разы мощнее. Я не был уверен, во сколько раз, а выяснить это можно было только опытным путем. До опытов было еще далеко, а в теории соотношение один к трем с половиной показалось мне слишком большим. Пришлось задуматься об увеличении количества своих гребцов. Сделать это увеличением рядности в высоту, как это делали мои нынешние современники, не представлялось возможным. С увеличением высоты посадки гребца менялся угол вхождения весла в воду, что сводило все достижения академической гребли к нулю.

И тогда меня осенило. Зачем создавать второй уровень по высоте, когда можно посадить второй ряд на том же уровне, но чуть глубже вовнутрь корпуса. То есть гребец второго ряда будет сидеть, как бы, в промежутке между гребцами первого ряда.

«Уключины весел для гребцов, сидящих у самого борта, вынесем на специальной штанге за борт, — я радостно представил себе картинку, — а у второго ряда она будет крепиться прямо на борту. Тогда гребок у обоих рядов будет одинаковой силы».

Теперь мой расчет показал, что при максимально возможной посадке на триере с обоих бортов могло быть до ста тридцати весел, а у меня же получалось шестьдесят четыре. Это давало коэффициент в два гребца на одного моего. Такое соотношение с учетом того, что мое судно будет значительно легче из-за материалов и меньшего количества гребцов, показалось мне вполне приемлемым.

Споткнувшись, на миг теряю равновесие, и это возвращает меня из воспоминаний в реальность. Финикиец Барекбаал по-прежнему семенит впереди, показывая мне новые ангары для прибывающих с лесопилок досок и бруса.

— Вот, Великий царь, поставили здесь, — тараторит он, — подальше от моря и соленой воды, дабы лес не портился раньше времени.

Я молча киваю и, глядя на встревоженную физиономию финикийца, вспоминаю тот день, когда я впервые положил чертеж своего корабля перед этим человеком.

«Это сейчас он выглядит таким испуганным и угодливым, а тогда была битва почище, чем в долине Габиены!» — мысленно улыбаюсь сравнению, а в памяти всплывает день первой встречи с нанятыми корабелами: финикийцем Барекбаалом и афинянином Иренеоном.

Тогда они оба еще только приехали в Гераклею, и я сразу же вызвал обоих к себе. Положив перед ними чертеж корабля, я спросил, что они о нем думают.

Дабы выдержать независимость оценки, я не сказал им, что это мой набросок, и на лицах обоих корабелов сразу же появилась снисходительная ухмылка. Несколько секунд они рассматривали чертеж, а затем афинянин отреагировал довольно эмоционально:

— Пусть поразит меня своей молнией Зевс Громовержец, но я скажу — это рисовал какой-то невежда! Да простит мне Великий царь резкость суждений. Так корабли не строят!

Прозвучало довольно обидно, но я изначально настраивался на непростой разговор, а потому воспринял такую категоричность спокойно.

— Что не так? — спросил я, сохраняя полнейшую невозмутимость.

— Да все! — все также эмоционально замахал руками Иренеон. — Где киль? С таким плоским днищем корабль сразу же перевернется, а если нет, то им будет невозможно управлять!

— Да! — тут же добавил финикиец. — И гребцов слишком мало, таким количеством большой корабль не разогнать до…

Не дав своему коллеге договорить, опять вклинился афинянин:

— А это что⁈ Зачем двигать сиденья гребцов?

Финикиец неодобрительно посмотрел на него и снова взял слово:

— Корабль слишком узкий, осадка слишком мала, он перевернется сразу же, как сойдет на воду. — Он посмотрел на меня, как учитель на первоклассника, и добавил с поучительной мягкостью: — Великий царь, позволь мне построить тебе корабли, подобные тем, что я строю всю свою жизнь, и у тебя будет самый лучший и самый сильный флот во всей Ойкумене.

Все, что они говорят, могло бы иметь место, если бы я все не просчитал. Поэтому, выслушав их доводы, я ответил им развернуто и безапелляционно:

— Более плоское, чем вы привыкли, и широкое днище позволяет выдержать минимальную осадку в семьдесят дактилос (1.35 м), а чем меньше погружено судно в воду, тем быстрее его можно разогнать и легче поддерживать высокую скорость. Минимальная ширина в триста тридцать пять дактилос (6.5 м) служит тому же. Остойчивость же такому узкому кораблю обеспечит тяжелый дубовый киль с утяжелителем и сосредоточение груза и гребцов в нижней части корабля. Подвижные сиденья и управляемость…

В общем, сказать, что мне удалось их удивить, — это ничего не сказать. Оба были просто в шоке. Настолько, что после моей, навскидку, пятнадцатиминутной лекции у них не нашлось что возразить. Заказчиков они видали разных, но таких, чтобы могли их удивить чем-то новым на их же профессиональной ниве, — никогда.

Дав им еще пару мгновений и не услышав от них ни слова, я обвел своих корабелов жестким взглядом:

— Строим так, как здесь указано, — я ткнул пальцем в свой чертеж, — если появятся вопросы, обращайтесь лично ко мне в любое время дня и ночи.