Бастард Александра 3

Глава 22

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, 29 сентября 313 года до н. э

Иду вдоль стапелей, и мой взгляд непроизвольно отмечает, что сегодня верфь непривычно пустынна. Никто не работает, потому как я сам дал всем выходной по случаю царской свадьбы. Я, моя охрана и финикиец Барекбаал, мы единственные, кто в этот час бродит между остовами кораблей, и никто из нас, включая меня самого, не понимает, что мы тут делаем.

Главный судостроитель Барекбаал уже замаялся подобострастно скакать передо мной и просто плетется сзади вместе с Аретой и охраной. Они все держатся на пару шагов позади, словно бы чувствуя исходящую от меня раздраженно-агрессивную ауру. И это действительно так! Недовольство самим собой кипит во мне, словно в котле с закрытой крышкой. Давление в этом котле растет и требует выхода, но куда⁈

«Сейчас бы помесить боксерскую грушу или разбить пару ящиков пустых бутылок!» — мечтательно представляю эти моменты про себя, но понимаю, что и то и другое в нынешних обстоятельствах малореализуемо.

Если не выпустить пар, то крышку котла рано или поздно сорвет. Я это понимаю, и мне не хочется компенсировать неудовлетворенность самим собой за счет других людей. Спасительный рецепт в таких случаях только один — исцеляющая терапия одиночества.

«Надо сваливать отсюда! — мысленно пытаюсь разогнать собственный мрачный настрой. — Видно же, работа идет! Мастера грамотные, делают все правильно, так что не порти людям праздник!»

Пока я веду эти беседы с самим собой, мы идем в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием подошв на песке и натужным сопением финикийца. До конца верфи остается пройти совсем немного, и тут мой взгляд цепляется за неоднородность цвета одного из шпангоутов на последнем корабле.

Подхожу ближе и рассматриваю структуру дерева вплотную. Почти все шпангоуты и килевой брус имеют неравномерную цветность, а спиленные торцы темнее, чем плоскость изделий.

Это первый признак плохой просушки древесины, и я поднимаю вопросительный взгляд на финикийца.

— Это что за херня такая⁈

Барекбаал испуганно вздрагивает, но тут же ударяется в полное отрицалово.

— Не понимаю, что так разгневало Великого царя?

«Может, я дурак и путаю что⁈» — Не тороплюсь бросаться обвинениями и проверяю еще. Провожу руками по поверхности шпангоута: и более темные места на ощупь явно холодней. На всякий случай проверяю еще раз.

Вскинув взгляд на Арету, обращаюсь резко и коротко:

— Бумагу!

Та всегда возит с собой несколько листов — мало ли, когда царю может понадобиться. Вытащив из кожаного тубуса, моя телохранительница подает мне скрученный в рулон лист.

Отрываю от него небольшой кусочек и прикладываю к темному срезу. Плотно вдавив его в дерево, держу с полминуты, а затем поднимаю. Бумага довольно толстая и не пропиталась насквозь, но на обратной стороне явно следы влаги.

Тычу листок в нос финикийцу:

— Все еще не понимаешь⁈

Тот, выпучив от ужаса глаза, начинает пятиться от меня, но куда там — крышку котла уже сорвало. Жесткий удар в челюсть сшибает корабела на землю, и носок моего сапога впечатывается ему в ребра:

— Не понимаешь, сволочь! Не понимаешь…!

Несколько секунд я бью финикийца ногами, а тот изворачивается как червяк и орет:

— Помилуй, Великий царь! Помилуй! Его же последним будут обшивать, досохнет еще!

В оправдании финикийца есть определенный смысл — эта проскользнувшая мысль мгновенно охлаждает мою ярость.

«Ну-ка успокойся, немедленно! — рявкаю на самого себя. — Ты что, как зверь сорвался! Власть опьянила? Вседозволенность? Перестань вести себя как безумный самодур!»

Кроткий втык от своего второго я, на удивление, приводит меня в чувство. Отступив на шаг от лежащего Барекбаала, бросаю взгляд на Арету:

— Подними его!

Та рывком ставит финикийца на ноги, одновременно спрашивая:

— Куда его, в яму?

Отрицательно мотнув головой, вновь подхожу к корабельному мастеру. В мозгах уже все прояснилось, ярость после короткой вспышки отступила, и на смену ей вернулась обычная трезвость мышления.

«Если финикийца посадить, то афинянин останется один. Один не справится! Строительство если не встанет, то сильно замедлится. Хорошего кораблестроителя на замену найти нынче трудно, а Барекбаал, как бы там ни было, дело свое знает. Даже в том, что он сделал, большой вины нет. Тут в обычной практике использовать для строительства остова судна не просушенное до конца дерево, мол, главное, чтобы доски обшивки были сухие, а остов досохнет в процессе. Я эту порочную практику у себя на верфи запретил, но, видать, не до всех дошло».

Я уже совсем остыл и осознаю, что проступок финикийца требует наказания, но сажать его, а уж тем более казнить, не в моих интересах. Поэтому нахожу другой выход.

Мой палец тычет Барекбаала в грудь:

— Даю тебе две недели, чтобы всё исправить. Заменишь все недосушенные части корпуса на сухие!

Финикиец яростно кивает головой:

— Да, да, мой царь! Всё сделаю, Великий царь, не изволь беспокоиться!

Вижу, как ужас в глазах Барекбаала вновь сменяется привычной для него подобострастной поволокой, и довершаю свой приговор:

— Всё сделаешь за свой счёт!

Лицо Барекбаала искажается настоящей мукой, ибо для финикийца смириться с потерей денег потруднее, чем с потерей жизни.

Глядя на него в этот момент, не могу удержаться от ироничной усмешки.

«Ты глянь! Да он так не страдал, когда я его ногами месил! Вот же сквалыга!»

Дабы в прожжённой финикийской голове не завелись неправильные мысли, жёстко добавляю:

— Уложишься в срок, так уж и быть — прощу, а нет — пеняй на себя!

Сказав, подаю знак Арете, мол, отпусти его, и, развернувшись, быстро шагаю к коновязи. Арета догоняет меня, когда я уже вставляю ногу в стремя.

Запрыгиваю в седло и, обернувшись, бросаю ей коротко и безапелляционно:

— Возвращайтесь в лагерь. За мной не ездить! Один хочу побыть!

— Да как же…! — начинает было она, но мой ледяной взгляд останавливает её на полуслове.

Все знают, в такие минуты со мной лучше не спорить, и Арета — как никто. Она покорно склоняет голову, а я тыкаю Софоса пятками в бока.

Мой мудрый и не любящий резких движений конь, словно почувствовав моё настроение, тут же срывается с места в галоп. Взбивая морскую пену, он мчится по самой кромке воды, а впереди стелется длинная линия морского побережья, на которой простор песчаных пляжей изредка нарушается пологими, поросшими лесом нагорьями.

В ореоле фонтана искрящихся брызг я несусь по жёлтой полосе песка, и солнце ослепляюще бьёт прямо в глаза. Пляж резко обрывается каменным языком, уходящим в море, но Софос безукоризненно находит ведущую вверх тропу. И вот уже грохот лошадиных копыт дробится среди кривых средиземноморских сосен.

Пригнувшись к самой гриве, дабы случайная ветка не вышибла меня из седла, я наслаждаюсь рискованной скачкой. Стволы деревьев проносятся в каких-нибудь сантиметрах от моих колен, и я чувствую, как несущийся по венам адреналин выгоняет из меня нездоровую хандру.

Тропа уже пошла вниз, и мы вновь вылетаем на пляж. Солнце и сверкающее море встречают нас как добрых друзей, и я ору во всё горло:

— Эээээй!

Почти тут же, нарушая бьющую во мне эйфорию, я вижу стоящую вдали оседланную лошадь. Всадника не видно, и у меня сразу же тревожно забилось сердце — засада⁈ Пока ничего опасного не произошло, но внутри меня уже заработало выработанное ещё с капитанских времён правило — всегда считай себя ближе к опасности! Жизнь здесь лишь подтвердила его правильность, и я придерживаю коня, а рука автоматически ложится на рукоять меча.

Софос переходит на шаг, а мой взгляд, не найдя опасности на берегу, перемещается на морскую гладь. Вот теперь я вижу всадника, вернее всадницу. Она стоит по пояс в воде, и её длинные волосы развиваются на ветру.

— Что это она делает? — невольно задаюсь вопросом, поскольку в этом веке женщина в море — это нечто необычное.

Тут люди, прожившие всю жизнь у берега моря, спокойно могут не уметь плавать. Лезть в воду ради развлечения для них вещь непонятная, да и само море несёт в себе немалую угрозу. Это в двадцать первом веке человечество практически вытеснило акул из Средиземного моря, выловив или уничтожив в нём всю ту живность, которой они питаются. В конце же четвёртого века до нашей эры их тут ещё столько, что заходить в воду на побережье Восточного Средиземноморья крайне небезопасно.

Пока я раздумывал, женщина заметила меня и резко двинулась на глубину. То, что она собирается сделать, уже не вызывает сомнений. Может быть, по тому, как она идёт, а может, от исходящей от неё безысходности, но я абсолютно убеждён — незнакомка собирается покончить с жизнью.

Тыкаю пятками Софоса, и он вновь переходит в галоп.

— Эй! — кричу я во весь голос. — Подожди! Давай поговорим!

Наверное, несколько минут бешеной скачки духовно вернули меня в прошлое, или, точнее, в мою прошлую жизнь, где человеческая жизнь имела значение. На какой-то миг моя память просто вычеркнула тот факт, что я царь огромной страны, распоряжающийся тысячами жизней, и минутный порыв заставил меня броситься на помощь.

Не думая и не оценивая больше возможность ловушки, я вдруг поступил так, как сделал бы в прошлой жизни и никогда в этой — увидев постороннего человека в беде, я рванулся его спасать.

Слетев с седла, бросаю взгляд на то место, где только что скрылась голова женщины. На вскидку шагов десять-пятнадцать, не больше. Сходу бросаюсь в воду, на бегу отстегивая пояс с мечом, но не успевая стащить с ног сапоги.

Вода уже по пояс, и я ныряю. Вижу в прозрачной воде медленно уходящее на дно тело. Тут довольно глубоко, и надо бы ускорить своё движение вниз, но, к моему удивлению, вместо ожидаемых действий отличного пловца, каким я являюсь, мои движения напоминают судорожное барахтанье ребёнка, не умеющего плавать.

«Твою ж мать! — обжигает мгновенное понимание. — Это в прошлой жизни я был прекрасным пловцом, а в этой Геракл глубже колена в воду не заходил!»

Получается так, что плавать умеет только моё сознание, а вот тело не имеет даже малейших навыков. Наверное, в другой обстановке сознание довольно быстро исправило бы этот дисбаланс, но в этой экстремальной обстановке я попросту иду на дно. Вопрос уже не стоит о спасении кого-то другого — тут как бы самому выбраться на поверхность.

«Спокойно, главное спокойно! — всеми силами пытаюсь не позволить панике взять верх. — Просто расслабься! Позволь инстинктам действовать самим. Всем управляет мозг и нейронные связи, просто не мешай им!»

Это проще сказать, чем сделать. Кто никогда не тонул, тот не поймёт. Мои руки и ноги совершают тысячи бессмысленных и бесполезных движений, растрачивая силы и остатки воздуха, но ни йоту не поднимая меня к поверхности. Набравшие воды сапоги изрядно потяжелели и, как гири, тянут меня на дно.

Невероятным усилием воли мне удается подавить панику и перестать барахтаться, словно бестолковый щенок.

«Молодец! Теперь, давай вверх!» — мои движения уже осмысленны и напоминают меня прежнего, но им не хватает силы. В легких нет кислорода! Его отсутствие разрывает грудную клетку, а углекислый газ тушит мозг и наполняет движения ватой. Я еще борюсь, но чувствую, что медленно иду ко дну, и в этот момент я вижу протянутую руку. Чье-то лицо в ореоле распущенных волос, но это все не важно, — главное рука, и в последнем рывке я хватаюсь за нее.

Меня тянут наверх, я дрыгаю ногами и медленно-медленно, но все же поднимаюсь вверх, к светящему сквозь прозрачную толщу солнцу. В легких уже нет воздуха, сознание гаснет, но в этот миг пленка воды над моей головой разрывается, и живительный воздух обрушивается безумной, опьяняющей волной. Разинутый рот жадно хватает такой сладкий, дурманящий воздух и не может надышаться.

Еще несколько мгновений этого наркотического беспамятства, и я уже начинаю понимать, что спокойно держусь на воде. Сам! Мои движения ровные и почти уверенные.

В этот момент я слышу из-за спины:

— Давай к берегу, я помогу!

Этот голос мне смутно знаком, но сейчас мое сознание еще не способно заостряться на таких мелочах. Пока оно зациклено только на одном:

«Сначала надо почувствовать под ногами твердую землю, а потом уже будем разбираться, кто и зачем!»

Не отвечая неизвестному голосу, медленно гребу к берегу. Он, вон, совсем рядом, но и глубина начинается в шаге от желто-золотистой кромки. Еще пара гребков, и вот она — земля-матушка под ногами! Счастливый, выкарабкиваюсь на берег и обессиленно вытягиваюсь на песке.

«Выбрался-таки, сукин сын! — стучит в сознании вместе с пульсирующей в висках кровью. — Вот же я идиот! Ведь сколько раз слышал — не делай людям добра, и тебе не придется жалеть об этом!»

Переворачиваюсь на спину и с идиотски-счастливым выражением пялюсь на голубое небо.

«Вот оно, счастье! Не побывав на пороге смерти, никогда не поймешь, в чем оно. А оно вот, совсем рядом! — лежу в состоянии блаженной нирваны, пока в голове не щелкает. — Стоп! А где же моя спасительница?»

Приподнимаюсь и вижу сидящую в шаге от меня девушку, вернее, ее обтянутую мокрым платьем спину, длинные мокрые волосы и торчащие лопатки. По вздрагиванию плеч и доносящимся всхлипываниям я понимаю, что моя спасительница плачет.

— Эй! Ты чего⁈ Ведь всё же хорошо закончилось! — пытаюсь подбодрить её своей уверенной интонацией, но из воспалённого горла вырывается лишь какой-то хрипящий надрыв.

Девушка никак не реагирует на мои слова, и я решаюсь-таки встать. Первая же попытка говорит мне, что я сильно переоценил свои силы. Ватные ноги отказываются подчиняться, вновь опуская меня на четвереньки.

На вторую попытку у меня нет сил, и я просто ползу к рыдающей девушке на коленях.

— Эй, ты чего! Не плачь! — моя рука касается её плеча, и тут она резко оборачивается. — Да будь ты проклят, бастард поганый! Будь ты…! — в её тёмно-синих глазах полыхнула бешеная ярость. — Всю жизнь мне изломал, гадёныш, а теперь даже умереть спокойно не дал! Пропади ты…!

Вздрогнув от неожиданности, отшатываюсь от бьющей через край ненависти. Теперь я узнаю её. В этот миг дочь Антигона напомнила мне саму же себя в тот день, когда она хотела меня убить.

Девушка продолжает орать и крыть меня по-всякому, но я понимаю, что у неё просто постстрессовая истерика. Её сотрясают рыдания, а по лицу рекой льются слёзы.

— Чтоб ты сдох, персидский выродок! — кривя от ярости рот, она кричит мне прямо в лицо. — Зачем я тебя спасла⁈ Зачем⁈

Зарыдав навзрыд, Далина рухнула лицом в песок, и её тело задергалось в истерических конвульсиях.

«Да уж, ситуация! — остолбенев от неожиданности, растерянно сажусь на задницу. — И что ж теперь делать?»

Несколько секунд слушаю глухие рыдания и пробую успокоить девушку:

— Ну, не реви! Чего уж… — моя рука мягко легла на её плечо. — На всё воля Олимпийских богов. Значит…

Не успеваю закончить, как девчонка резко сбрасывает мою руку.

— Не смей меня трогать! — она вздёргивается, полоснув по мне яростным взглядом. — Чего ты вообще сюда припёрся⁈

Её крик непроизвольно отщёлкивает мою память на несколько кадров назад, к истокам всей этой идиотской истории.

— Так, погоди-ка… Точно! Ты же топиться собиралась!

— А тебе какое дело⁈ — вновь взъярилась Далина. — Ты чего лезешь не в своё дело⁈

Все мои мягкие попытки её успокоить оканчиваются ничем, но я уже окончательно пришёл в себя, и моё прошлое, богатое на общение с людьми в стрессовой ситуации, говорит: нельзя потакать и успокаивать истерику — от этого она только сильнее разгорается. Такой пожар можно тушить только встречным палом.

Поэтому отвечаю ей жёстко, но не грубо:

— А ну не ори! Я к тебе не лезу, но и сдохнуть зазря не дам! С какого перепугу ты топиться полезла?

— Не твоё дело! — вновь огрызнулась она, но уже не так уверенно, и я продолжаю давить.

— А если бы меня здесь не оказалось! Мне следить за тобой некогда, и спасать тебя я тоже не нанимался.

Тут её губы растягиваются в саркастической усмешке:

— Тоже мне спасатель! Плавать сначала научись.

Это верно. Тут я слегка не туда завернул, ведь это она меня вытащила, а не наоборот. Выходить из таких положений у меня тоже есть опыт, и потому быстро «перетасовываю колоду» и возвращаюсь к первоначальному вопросу:

— Умею я плавать или нет, сейчас не важно. Не об этом речь! Ты лучше скажи, зачем в воду полезла. Молодая, умная, красивая! Тебе ещё жить да жить, а ты — топиться. Зачем⁈

Я ещё не закончил, а ярость и злость на лице девушки уже сменились апатией и усталостью.

— Лучше уж сдохнуть, чем так жить! — выдохнула она с какой-то безысходностью и закатила глаза к небу.

Мне девицу немного жалко, но жаловаться ей, вроде бы, не на что. Если бы не стрессовая ситуация и не слёзы, то я бы ей ответил:

«Ты не сетовать на судьбу, а радоваться должна и небеса благодарить за мою доброту! Тебя не казнили, не отдали солдатне на забаву, даже не продали в рабство, а ведь ты, так-то, убить царя пыталась. Я же тебя не просто простил, а, вон, даже во „фрейлины“ к царице пристроил, а ведь для тысяч высокородных девиц твоё место — несбыточная мечта».

Во взгляде Далины в этот момент появилась какая-то фанатичная упёртость.

— Всё равно! Не утопилась, так повешусь, но замуж за него не пойду.

— За него — это за кого? — пытаюсь за внешним спокойствием скрыть мгновенно вспыхнувшее раздражение: кто это лезет не в своё дело!

Девушка тоже подуспокоилась, и истерика у неё перешла в фазу агрессивного сарказма:

— Не прикидывайся! А то, ты не знаешь⁈

«Пожалуй, тут она права. — нахожу, что её недоверие вполне обосновано. — Действительно, трудно поверить, что кто-то решил разыграть такую карту, как дочь Антигона, без моего ведома».

Теперь, кроме затаённого раздражения, появился ещё и интерес.

«Кто-то по недомыслию лезет мне поперёк, или это осмысленная игра с ещё не понятным мне интересом?»