Бастард Александра 3

Глава 11

Царство Каппадокия, город Амисос, середина ноября 314 года до н.э.

До городских ворот шагов триста-триста пятьдесят, и из моего укрытия хорошо видно, как стоящая перед ними стража остановила груженую глиняными горшками арбу. Мужик на облучке натянул вожжи, и шагающие вслед за телегой два дюжих парня тоже остановились.

С такого расстояния мне не слышно слов стражника, но я легко могу представить. Наверняка самый стандартный набор: кто такие? что везете?

Мужик должен ответить, что он с хутора у реки, везет в город мед, молоко и творог на продажу. Стражник проверит, возьмет плату за въезд, ну и себе, конечно же, молочка да меду отольет, а потом пропустит.

На этом строится весь расчет, потому что арба должна растопыриться в воротах и не позволить их быстро закрыть. За это время спрятанная в балке полусотня промчится две стадии (примерно 350 метров) до ворот и ворвется в город. Ее задача — удержать ворота открытыми до подхода главных сил. Две с половиной тысячи всадников — не песчинка, их не спрячешь на ровном месте, поэтому они стоят в лесу, что покрывает северный склон горы, примерно в тридцати стадиях (около 5.5 км) от города.

Такой у меня вчера родился план, когда к вечеру с задания вернулась разведка. Клит привел мне в шатер тетрарха бактрийской полусотни Кушана, и тот, мешая греческие и персидские слова, обрисовал мне картину того, что они увидели.

— С ночи, стало быть, подошли почти к самым воротам, и никто нас не окликнул. Ни разу! Видать сразу — горожане ворога не ждут, потому и застав на подступах к граду не ставют. Тьма, скажу, стояла хоть глаз коли, потому особо не разглядеть было, но, на глаз, стены крепкие, каменные и высокие, в три-четыре роста в высь. Башни толстые и тоже с камня сложены. С рассветом пришлось отъехать подальше, но Шухрама спрятали в кустах у самых ворот. — Тут он довольно хмыкнул. — Он у нас хоть и самый малой, но охотник прирожденный. Сутки паря может в засаде просидеть, да так тихо, что зверь рядом пройдет не заметит не то, что человек.

Я спокойно ждал, когда он продолжит, но Клит, не страдая излишним тактом, ткнул его в бок.

— Не отвлекайся, Кушан!

Тот сразу же вернулся к теме.

— Так я и говорю, Шухрам день в засаде просидел, все слышал и видел, что у ворот творится. — Он замолчал и виновато глянул на меня. — Тока вон слова та местного не ведает и не понял ничо, но сказывал так. Телеги стража глядит лишь для блезира, а так, берут мзду, да пущают всех без разбору. Голытьбу нищую гонят взашей, а господ али конных кого пущают с расспросом.

Выслушав доклад, я уверился, что был прав и в городе войны не ждут.

«Значит, можно взять их с наскока, — быстро прикинул я, — вопрос только, как лучше сделать. Попытаться ночью втихую перелезть через стену или внаглую попереть днем, закосив под местных».

Прикинув и так и эдак, решил, что ночью слишком уж многое будет зависеть от случайности, и днем куда сподручней. Беда была только в том, что на местном диалекте никто у меня не говорил, а стало быть, закосить под местных не удастся. С чужих спрос уже другой, и стража может заподозрить неладное.

Просчитав все, я спросил у Кушана:

— Вы на пути к городу где-нибудь одинокое жилье видели?

— Было, знамо! — не задумываясь ответил бактриец. — Там у реки клерухия (отдельное военно-земледельческое поселение). Два дома, амбар… Ни вышек, ни охраны!

«Ну вот и отлично! — решил я про себя. — найдем там и нужный транспорт, и людей!»

Эту клерухию взяли в ту же ночь. Сонного сторожа сняли парни Клита, и под лай собак первая тройка перелезла через частокол. Из дома выскочил какой-то мужик, так его тоже быстро уложили носом в землю. Я приказал по возможности никого не убивать и не калечить. Не из гуманизма, конечно, — гуманизм на этих почвах не приживается. У меня были чисто практические соображения — вдруг у них тут всего пара взрослых мужчин, а мне для исполнения плана хоть один мужик из местных был нужен до зарезу.

Оставшихся жителей сонными подняли с полатей и загнали всех скопом в хлев вместе с собаками и прочей скотиной, дабы шуму лишнего не поднимали.

Зайдя в этот амбар, я коротко бросил в уставившиеся на меня перепуганные глаза:

— Старший кто?

Поднялся седой широкоплечий мужик, тот самый, которого на крыльце уложили, и я кивнул ему на дверь:

— За мной ступай.

Уже снаружи я обвел взглядом двор: несколько амбаров, пара жилых домов, арба.

— Твое всё? — Вопрос прозвучал в темноту, но мужик понял и угрюмо пробурчал:

— Мое!

— Хочешь сохранить нажитое добро?

Секундная пауза и такое же недоверчивое бурчание.

— Хочу!

— Тогда запрягай! — я кивнул на арбу. — Да поторопись, а то ведь могу и передумать.

И вот сейчас я смотрю на стоящую у ворот города арбу. Вожжи упряжки держит старейшина клерухии Ребаим, а позади него мнутся, вроде как, его сыновья, а на деле — два бактрийца из лучших разведчиков Клита, Кушан и Шухрам.

Сам Клит сейчас рядом со мной, а Зенон с основной кавалерией — в лесу, на склоне. То, что там у ворот что-то пошло не так, уже очевидно. Насколько я могу разобрать ситуацию отсюда, издалека, то стражник о чём-то спросил «сыновей» Ребаима, а те его проигнорировали. А как они могут ответить, коли их выговор мгновенно выдаст в них чужаков? Для такого общения я местного и искал, но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Может, стражник просто поздоровался или ещё чем безобидным поинтересовался, — теперь уже неважно. Главное, что ответное молчание ему не понравилось, и чем дальше развивается ситуация, тем подозрительнее для стражи она становится.

Вижу, как стражник уже потянулся к рукояти меча и на миг повернулся к товарищу, зовя на помощь. Сомнений нет: мой план не сработал, и надо переходить к плану «В», вот только забыл сказать — нет никакого плана «В»!

Момент переломный, и тянуть больше нельзя. Дальше будет только хуже! Это, видимо, осознал и Кушан, потому, рванувшись вперед, он ударил ножом кричащего стражника. В этот же миг его напарник запрыгнул на арбу и одним тычком столкнув Ребаима на землю, сам схватился за вожжи.

— Нннооо! — Его крик донесся до меня, и на моих глазах испуганная лошадка рванула вперед, снося бегущего навстречу стражника.

Я понимаю: сейчас арба встанет в воротах, и парни выиграют нам несколько секунд.

— В седло! — Кричу во весь голос и, не оборачиваясь, бросаюсь к оседланному Аттиле. Тот уже зло храпит, словно бы мое возбуждение передается ему по невидимым проводам.

— За мнооой! — Не оборачиваясь назад, бросаю Аттилу в галоп, и стук собственного сердца смешивается с грохотом копыт.

Не слышу и не вижу, скачут ли за мной мои бойцы, а все мое внимание нацелено на ворота. Там уже началась настоящая свалка. Арба расклинилась в проеме, а бегущая отовсюду стража нацелилась вытолкать ее наружу.

Удержаться ли двое против целой толпы за те тридцать секунд, что Аттила преодолеет расстояние до ворот? Такой вопрос я задавал себе, разрабатывая этот план. Он был ключевой, ведь если нет, то и затевать ничего не стоило. Полминуты — вроде бы ничтожно мало, но в условиях боя целая жизнь. Двое против десятка, короткие мечи против длинных копий! Нет, сказал я себе, какими бы хорошими бойцами ни были Кушан и Шухрам, не продержатся и десяти секунд. Вот тогда-то я и подумал о своем новом оружии!

Катапульты я с собой, конечно, не тащил. Их маневренность и подвижность были революционны лишь в аспекте этого времени, а на деле для быстрого конного рейда они не годились. Зная это, я приказал взять с собой только пустые керамические шары и сосуды с бензином. Гужевая лошадь — это даже не телега, потому взяли немного, всего пару десятков малых, примерно полулитровых, шаров и бензина в двукратном объеме.

В ночь перед штурмом десять из них залили горючкой, установили запал и сложили в два больших горшка, а в еще один наложили горящих углей, дабы не терять время на получение огня.

И вот сейчас, пригнувшись к лошадиной гриве, я несусь к распахнутым воротам и вижу, как Кушан, размахнувшись, бросил шар в набегающую толпу. В темноте арочного проема жахнула вспышка, и полыхнуло яркое пламя. Дикие вопли разорвали воздух, но второй шар Кушан уже бросить не смог. Две стрелы одновременно воткнулись ему в грудь, заставив согнуться от боли.

Черный дым застилает проем ворот, и я уже не вижу, что там происходит. Копыта гулко стучат по плитам мостовой, и я несусь в полную неизвестность. Еще несколько мгновений, и Аттила влетает в серый вонючий туман. По ушам бьет эхо низкого свода, а вырвавшееся из мрака копье пролетает буквально в ладони от моего лица.

Уже в следующий миг черная вонь сменяется серой, и становится чуть виднее. Вокруг меня толчея: кто-то из стражи еще пытается прорваться к арбе, а кто-то уже нацелился на меня. То, что враг не выстроил плотный фронт и не ощетинился копьями, — просто подарок судьбы, и я пользуюсь им на полную.

Аттила сшибает грудью чернявого мужика с копьем и врывается вовнутрь толпы. Слева, справа, кругом рев и оскаленные рожи защитников города. Шарашу махайрой по головам, как дровосек, даже не думая о защите.

Удар! Пробитый шлем справа залился кровью, а я уже луплю налево. Хрясь, хрясь! Всаживаю клинок в щит, не давая его владельцу высунуться и ткнуть меня копьем. Проклятый щит держит удар, но Аттила помогает. Конская грудь сшибает противника на землю, и мы рвемся дальше.

Впереди — открытая площадь, дым и огонь уже позади, а впереди — цепь лучников.

— Аааааа! — Разинув рот, лечу прямо на них, но уже беззвучно тренькнули тетивы луков, и смерть понеслась мне навстречу.

Две — в щит, еще одна порвала кожу на конском боку, но Аттила в такой ярости, что, как берсерк, не чувствует боли. Еще одна волна смертоносных стрел, но меня уже прикрывают щиты Клита и Зенона. Больше времени у лучников нет, и мы в три меча врубаемся в их цепь. Это уже не бой, а избиение. Без копий и щитов они беззащитны перед нами, и каждый удар уносит чью-то жизнь.

Из клубов черного дыма на площадь вырывается все больше и больше моих всадников; они вылетают, словно демоны из преисподней, и это наводит ужас на защитников города. Они пытаются отойти и занять оборону на узких улочках, но тщетно. У них нет тяжелой пехоты, а горожане без шлемов и панцирей — легкая добыча для моей конницы.

Еще несколько секунд боя, и сопротивление окончательно сломлено. Противник уже бежит, не оглядываясь, а мои всадники рассыпаются по улицам в погоне за ним.

Остро пахнет гарью, а над еще недавно безмятежным городом стелется дым пожарища. Амисос горит, и с его улиц доносятся отчаянные крики жертв и яростный рев победителей. Город отдан войску на разграбление. Поэтому никто не тушит пожары и не останавливает резню.

Я не зверь, и все это не доставляет мне удовольствия, но время от времени тысячам профессиональных убийц, что называются моим войском, нужно давать возможность выпустить пар, иначе прирученный зверь может броситься на хозяина.

Это одна из причин, но не главная. Основная цель — в показательном терроре. Безжалостное уничтожение Амисоса должно показать жителям Гангры и всем другим непокорным народам, что, выступая против меня, они играют с очень опасным огнем. Этим чудовищным актом насилия я говорю каждому, кто поднял против меня оружие: пощады не будет! Трижды подумай, прежде чем идти против меня, иначе с тобой будет то же, что случилось с жителями Амисоса.

В первую очередь я надеюсь остудить воинственный пыл царя Дейотара и заставить его подчиниться. Если это случится, то сегодняшняя жертва будет не напрасной и спасет куда большее количество жизней.

Отдав город на два дня во власть разбушевавшейся армии, сам я покинул его пределы и приказал поставить мой шатер в шестистах шагах от городской стены, дабы не слышать и не видеть всего того, что творится в городе. Эти дни я провел рядом с Аттилой, залечивая его раны, а три сотни моей личной охраны на это время осуществляли дозор ближайшего пространства, дабы послабление войску не обернулось трагедией.

Сегодня уже второй день грабежа, и от города остались лишь почерневшие развалины. Всех оставшихся в живых жителей мои воины выгоняют из горящих кварталов и распределяют по загонам, как скотину. Я в это тоже не вмешиваюсь. Как бы ужасно это ни выглядело, но таковы правила игры. По всем законам этого века, там в загонах уже не люди — там товар! В эти жестокие времена раб не считается человеком, он приравнивается к домашней скотине, а порой отношение к животным намного мягче, чем к рабам.

Раз я отдал город войску, то и всё, что они в нём возьмут, включая жителей, принадлежит им. Рабов продадут, добычу поделят… Хотел сказать — поровну, но нет! Поделят согласно установленным паям. Один — простому воину, два — десятнику, три — сотнику, но сначала отдадут пятую часть всего царю. Поскольку я отказался от своей доли в пользу войска, то моя щедрость прибавит мне славы и уважения.

Правда, отказался я не полностью. Девятерых пленников я приказал привести ко мне. Все они сейчас стоят передо мной: еще вчера — лучшие люди города Амисос, а сегодня — просто рабы. Таковы превратности судьбы этого века! Каждый из ныне живущих, независимо от статуса и богатства, может в любой момент потерять всё и превратиться в пустое место, в раба.

Человеку двадцать первого века даже представить себе такое невозможно. Кажется, ну кто будет думать о будущем, рожать детей, что-то копить, строить, зная, что завтра, а, может, уже сегодня все может рухнуть⁈ Ты не потеряешь вклад в банке, тебя не уволят с работы, ты просто перестанешь быть человеком и превратишься в бессловесный товар. Жутковато, правда⁈

Со своего походного кресла я смотрю на людей, стоящих передо мной на коленях. Синяки и ссадины на грязных телах. У трех женщин еще висят на плечах остатки рваных хитонов, а остальные шестеро мужчин вообще голые. Знаю, их раздели не по злобе, просто, как я уже говорил, любая тряпка в этом мире имеет ценность, даже рваная и грязная.

Вид этих людей вызывает жалость, ведь я не чудовище, а принес разорение и гибель целому городу. Это нелегко принять, но я уже давно и четко осознал: стоит позволить состраданию и жалости взять верх, как дальнейшее пребывание на троне станет невозможным.

«Если целесообразность в твоей душе не может справиться с жалостью, — сказал я когда-то сам себе, — то снимай с головы эту чертову корону и не мучайся. Не строй дурацких грандиозных планов, а сразу уходи в пустыню, подальше от дерьмового человеческого мира. Живи там отшельником и в голодных обмороках общайся с богами. Только так ты избавишься от жестокости этого мира и от своей беспомощности хоть что-нибудь изменить. А ежели у тебя еще хватает духу бороться, ежели ты еще собираешься строить Великое царство, то тебе надо вырвать из себя все принципы, на которых тебя воспитывали родители и школа, вырвать само понятие гуманизма, ценности человеческой жизни и оставить в сердце лишь голую и бездушную целесообразность. Прими и пойми этот мир таким, каков он есть, прежде чем браться за его перестройку! Ибо царство земное стоит на крови и страданиях людских!»

Я знаю, что передо мной не простые жители Амисоса, а его бывшая элита. Знаю также, что две из трех женщин — это жены царя Ариарата.

«Наверное, вон те, что помоложе», — делаю про себя такое предположение, потому как никто не удосужился до сих пор это выяснить. Я приказал, чтобы семью царя и его ближайших сановников привели ко мне, вот и привели…

«Ты же не говорил их не трогать и не насиловать, — со злой иронией констатирую, что бедственное состояние этих людей на моей совести. — А с другой стороны, разве не должны власть имущие испытать на своей шкуре весь ужас того, к чему приводит их бездумная политика?»

Останавливаю взгляд на седом, дородном мужчине, что, не поднимая глаз, уткнулся лицом в землю.

— Ты, подойди! — маню его пальцем, и он ползет ко мне на коленях.

Раздраженно бросаю Арете:

— Подними его!

Та, не церемонясь, хватает бедолагу за волосы и рывком ставит на ноги. Теперь я вижу здоровенный желто-синий синяк под его правым глазом и кровоподтеки по всему телу. Видно, что мужику досталось изрядно.

Он не поднимает головы, боясь встретиться со мной взглядом, и я коротко бросаю:

— Назовись?

Пленник представляется Эйхором, первым советником царя Ариарата II, а я киваю в сторону его товарищей по несчастью:

— Назови остальных.

Тот бормочет плохо двигающимся языком, но я понимаю, что был прав насчет женщин. Молодые действительно жены царя, а та, что постарше, — супруга этого самого Эйхора. Из мужчин не все оказались высшего сословия, а лишь четверо. Пятого Эйхор определил как евнуха из царского гарема. Его, видать, прихватили для полноты счета.

«Ты же сказал девятерых, — усмехаюсь про себя. — Вот тебе и привели девятерых!»

Решив, что евнуху повезло, я усмехнулся.

«Может быть, он единственный со всего города Амисос, кто может сказать, что ему повезло. Не прими его бактрийцы за сановника, — то зарубили бы на месте, а так через какое-то время будет евнухом в другом гареме, вот и все!»

Обведя взглядом пленников, вновь возвращаюсь к Эйхору. Холодный блеск моих глаз заставляет его опустить взор, а я говорю им то, ради чего их привели ко мне и ради чего сгорел город Амисос.

— Я отпускаю вас, советник! — Встречаю еще не верящие своему счастью глаза Эйхора и впечатываю в них. — Идите в Гангру! Идите к своему царю и расскажите ему, что стало с его столицей. Расскажите ему и царю Дейотару, расскажите всем жителям Гангры, как в один день был уничтожен цветущий город! Поведайте им, как из черной тьмы вырвались безжалостные всадники, и ничто уже не смогло защитить город: ни крепкие ворота, ни высокие стены, ни храбрость его защитников. Потому что нет преград для воинов тьмы, они проходят сквозь стены и несут смерть моим врагам везде, где бы они ни прятались!

Говоря, я слежу за пленниками и вижу, что именно так они все и расскажут. Даже добавят ужаса и мистики от себя. Для этого я и включил в это печальное посольство трех женщин, дабы они украсили рассказ пережитыми эмоциями и привнесли толику искреннего ужаса. Я хочу, чтобы каждая кухарка, каждая торговка на рынке Гангры талдычила о страшных всадниках, что вырастают из черного тумана и пламени подземного мира. Всадники тьмы, против которых бессильно оружие смертных.

Даю советнику пару секунд переварить услышанное и добавляю:

— Скажи царю Дейотару, что у него еще есть шанс вымолить себе прощение и спасти свой народ от гибели.