Бастард Александра 3

Глава 7

Сатрапия Великая Фригия, город Келены, начало июня 314 года до н.э.

Макнув перо в чернильницу, на миг замираю, чувствуя какой-то дискомфорт. Поднимаю взгляд и невольно вздрагиваю от неожиданности, увидев стоящего у стены Гуруша.

— Твою ж мать! — не сдерживаю ругательства, потому что жирная капля, сорвавшись с пера, со злорадным шмяком размазалась по уже исписанному листу. — Ты какого черта⁈

Упираюсь гневным взглядом в разом съежившегося человечка и чувствую неловкость от ужаса, написанного на его лице.

«Ну чего ты орешь на человека! — мысленно набрасываюсь на самого себя. — Не надо винить других в своих ошибках. Если хочешь чего-то добиться от людей, то сначала расскажи-покажи, чего ты хочешь!»

Дело в том, что после того как я устроил Арете разгон за издевательства над Гурушем, она, явно, обиделась и демонстрирует это абсолютно буквальным выполнением всех моих указаний. Сказал ей, чтобы она не лезла к Гурушу, — так она теперь демонстративно не обращает на него внимания. Он подойдет в приемную, спросит: «Могу я пройти к царю?» — а она отвернется, словно не видит и не слышит ничего. Тот постоит-постоит и заходит. Дверей тут нет, стучаться его не учили, двигается он как призрак. И вот результат!

Уже успокоившись, смотрю на безнадежно испорченный лист, а затем, отложив перо, встаю.

Гуруш все еще испуганно бормочет:

— Да простит Великий царь верного слугу своего Гуруша, что не посмел отрывать царя от забот его тяжких, и тем…

— Стоп! — обрываю его на полуслове и, подойдя к нему, стукаю костяшками пальцев о стену.

Тук-тук-тук! Глухо разносится по комнате, а я останавливаю взгляд на лице Гуруша.

— Будешь делать так всякий раз, прежде чем зайти, а зайдешь только услышав от меня разрешение. Понял?

— Великий царь, твой верный слуга Гуруш все понял! — Он согнулся в поклоне, а я вернулся к столу.

Плюхнувшись в кресло и бросив еще один огорченный взгляд на испачканный лист, комкаю его и отправляю в корзину. Попадаю с первого раза и уже довольный поднимаю глаза на Гуруша.

— Ну, чего там слыхать в городе?

Тот сразу же начинает:

— Сегодня с утра я стоял у рыбных рядов и слышал, как некая Хирама, жена привратника храма Афродиты, убеждала продавца рыбы Назима, что свадьба Великого царя Геракла с дочерью Антигона Далиной уже назначена на весну следующего года.

— Что за чушь! — не сдерживаю раздражения. — Кто распускает эти слухи⁈

Соглашаясь со мной, Гуруш закивал.

— Великий царь абсолютно прав, и жена писаря дворцовой канцелярии Дафна так и сказала Хираме, мол, чушь ты несешь, и непростительно вульгарно засмеялась. Сквозь смех она кричала, что Антигоновской сучке скоро отрубят голову, а безголовую никто в жены не возьмет.

Гуруш тяжело вздохнул и продолжил:

— Хирама терпеть такое не стала, назвала Дафну дурой и даже плюнула ей в лицо, а та вцепилась ей в волосы. Их еле-еле разнял женский жрец храма Диониса Аполинарий. Он сказал, что обе они неправы, и что царь Геракл женится на своей родной тетке Клеопатре, для чего ее и везут из Сард в Келены.

Мне эти сплетни неинтересны, но почему-то раздражают. В глубине души я даже понимаю почему. Я сам даю повод для таких слухов. Моему телу уже девятнадцатый год, а я все еще не женат. Это не то чтобы уж совсем нонсенс для этого времени, но явный повод посудачить.

Эти мрачные мысли, видимо, отражаются на моем лице, потому что Гуруш вдруг прервал свой рассказ и защебетал:

— Великий царь может не беспокоиться, его верный слуга Гуруш обязательно узнает, кто сеет семена этих ложных домыслов.

Взмахом руки показываю, мол, проехали, давай дальше, и Гуруш с облегчением заводит по новой.

— Еще в городе бродит слух…

Сегодня все его новости из разряда предыдущих и не особо интересны, поэтому я только делаю вид, что слушаю, а на деле думаю о своем. На днях вернулись послы от Кассандра и Птолемея. Первый послал вместе с Неархом своего брата Препелая, а второй вообще заменил афинянина на финикийца Ганона. Скорее всего, подозрительный Птолемей заподозрил Дионисия в двойной игре и решил не рисковать.

Препелай принес мне принципиальное согласие своего единокровного брата на возвращение Александра IV на трон и раздел царства. Как я и ожидал, ключевую роль в этом сыграл предложенный мною регентский совет. Его состав ясно дал Кассандру понять, что я не замахиваюсь на его власть. Да, он терял надежду на царский трон, но власть у него никто не отбирал. Рассматривать Клеопатру и какого-то варвара с Востока как реальных противников было даже смешно. То есть, я добился того, чего хотел: Кассандр окончательно поверил, что, приняв мои предложения, он ничего не теряет. Границы его владений останутся без изменений, на власть никто не посягает, а то, что царь Александр будет сидеть не под замком в отдаленной крепости, а во дворце в Пелле, так это ничего не меняет.

Осознав это, он принял мое предложение, ведь в противном случае ему пришлось бы столкнуться с моей армией, а у него и без меня забот хватало. Одно только появление беглого Деметрия в Афинах чего стоило. За несколько дней Кассандр потерял не только сам город, но и всю Аттику.

Я сам узнал об этом, только войдя в Келены, и даже не удивился.

«Пусть на восемь лет раньше назначенного, но Деметрий таки совершил то, что ему было предназначено, — усмехнувшись, я риторически сыронизировал. — Интересно, каких еще всплесков из предначертанного следует мне ожидать?»

В любом случае, этот бросок Деметрия в Грецию сыграл мне на руку. Теперь сынок Антигона в Аттике и Полиперхон на Пелопоннесе представляли для Кассандра даже большую угрозу, чем я. Неожиданно события повернулись так, что ему стало не просто выгодно посадить Александра IV на трон, а более того, даже жизненно необходимо. Этим шагом он, во-первых, останавливал мое вторжение и, во-вторых, получал идеологическую поддержку для борьбы с Деметрием и Полиперхоном.

Получалось, что война сейчас была не нужна никому: ни Кассандру — совсем не в жилу, ни мне — не ко времени. Так что у нас сложился временный консенсус, что я могу только приветствовать, поскольку подготовка к походу на Восток уже началась.

С Птолемеем мне такого же понимания добиться не удалось: ему, в отличие от Кассандра, было что терять. Как минимум, все завоеванные за пределами Египта земли. Территориальные потери, конечно же, давили на его решение, но главное все же было не в этом. Главная проблема, как я понимаю, была в том, что Птолемей не доверял мне. Он, наверняка, не раз спрашивал себя: зачем Геракл идет на это соглашение? Любой из его бывших друзей и нынешних диадохов так бы не поступил. Имея победоносную армию, каждый из них, и Птолемей в том числе, продолжил бы войну до победного конца, а я же почему-то предлагал ему мир. Даже более того, шел на уступки, дарил полную самостоятельность в Египте. По сути, сохранял ему то, что у него есть сейчас, только без надежды хоть когда-нибудь получить царскую корону.

Расставаться с мечтой Птолемею не хотелось, но воевать хотелось еще меньше. Как полководец, прошедший с боями через всю Азию, он понимал, что его сухопутная армия оставляет желать лучшего. Воины, давно уже не имевшие серьезного дела, обленились и заросли жирком. Удерживать рубеж обороны им еще под силу, а вот вести маневренную войну в поле — это уже не для них. Думаю, если бы я двинулся сейчас на юг, он не стал бы даже бороться за южную Сирию и Газу, а сразу же откатился бы за Нил.

В общем, Птолемей, явно, не понимал меня, и это его беспокоило. Он хотел получить хоть какие-то гарантии, и потому тянул с ответом. В конце концов, Птолемей послал в Келены финикийца Ганона. Тот прибыл в город неделю назад и привез мне ответ своего хитроумного повелителя.

Птолемей писал, что согласен признать меня царем Азии и Египта на предложенных мною условиях, и в качестве подтверждения твердости намерений он готов отдать мне в жены свою дочь Эйрену.

Я был не в курсе всех детей Птолемея, но Ганон мне растолковал. Эйрена — это четырнадцатилетняя дочь Птолемея от законного брака с Таис Афинской.

Кем была до замужества Таис Афинская, я знаю. И, возможно, в более поздние века даже сам факт подобного предложения мог бы расцениваться как оскорбление. В этом же времени подобный род занятий осуждался не так сильно или вообще не осуждался. Тут все сильно зависело от ситуации: ведь выбрали же полководцы Александра в цари уже ныне погибшего Филиппа Арридея, хотя его мать была такой же гетерой и даже не женой Филиппа II.

Честно скажу, предложение меня совсем не обрадовало. Я не испытывал ни малейшего желания брать на себя ответственность за четырнадцатилетнего ребенка, которого в глаза не видел. Я понимал: Птолемей хочет хоть каких-нибудь гарантий, потому и старается связать меня браком с дочерью.

«И ведь знает, — с раздражением ворчал я тогда, — из брака гарантии никакой, и все равно продолжает пороть эту хрень! То Барсину хотел получить, теперь вот дочь свою отдает!»

В чем смысл этой брачной политики, вопрос сложный. С одной стороны, все нынешние диадохи легко женятся и также легко разводятся в случае необходимости. Женщина и брак для них мало что значат, и кругом узаконенная полигамия. Царь или сатрап может иметь столько жен, сколько захочет, а развод порой принимает самые причудливые формы. Вон Птолемей взял да запер свою нелюбимую персидскую жену черти-где, а сам женился на другой — вот и весь развод. С другой же стороны, все власть имущие постоянно пытаются породниться друг с другом, словно бы видят в этом какую-то панацею от войны и предательства.

Условие меня тяготило, но я отдавал себе отчет, что выдвинуто оно не спроста. Этим Птолемей как бы прощупывал, насколько серьезно я могу поступиться своей властью. К примеру, если я вдруг откажусь взять в жены его дочь, то все вокруг расценят это так: царь побрезговал породниться с подданным. Это скажет Птолемею, что царь, не пожелавший опуститься до брака с дочерью нижестоящего, вряд ли готов поступиться властью. Значит, мое предложение о мире — всего лишь хитрость, и я готовлю ему западню.

В общем, все получилось как в песне Пугачевой «Все могут короли» — жениться приходилось, явно, не по любви. Обстоятельства диктовали свои условия, и необходимо было выбирать, что для меня важнее. Хотя и выбирать особо не пришлось! Без всякого сомнения, главным для меня на сегодняшний день была одна проблема — хотя бы на время замириться на Западе, чтобы построить флот, остановить экспансию Чандрагупты и наладить управление уже имеющимся огромным царством. Для этого я готов был на многое, поэтому Ганон получил мое согласие на брак с дочерью Птолемея.

Мои размышления текут в голове отдельно, а монотонный голос Гуруша звучит отдельно. Мозг на автомате отсеивает все неинтересное и привлекает внимание к чему-либо значительному.

— Вчера в капелее (трактире) грека Руфуса был скандал и драка. Там всегда играют в кости, и некто, назвавшийся братом Великого царя Фарнабазом…

Имя родственника щелкнуло у меня в голове, и я поднимаю взгляд на Гуруша. Тот держит выразительную паузу, и я понимаю, что оборот «некто, назвавшийся братом», — всего лишь вежливая форма. А в том, что этим некто был сын Шираза, внук Артабаза и мой единоутробный брат Фарнабаз, Гуруш ничуть не сомневается.

Гуруш же тем временем продолжил:

— Этот человек проиграл все, что имел, и требовал, чтобы ему позволили играть в долг. У Руфуса так не принято, и человеку предложили уйти. Он отказался, кричал, что он брат царя, и грозил сжечь капелею. Его пытались унять, но он полез в драку, получил по голове, упал, и его без сознания унесли наверх.

«Значит, точно знали, что не врет и действительно царский брат, — делаю однозначный вывод. — Не знали бы, выбросили на улицу».

Останавливаю монолог Гуруша вопросом:

— Он жив?

— Кто? — округляет глаза Гуруш, и я раздражаюсь.

— Фарнабаз, конечно!

— Ааа, Фарнабаз, — обрадовавшись пониманию, тянет Гуруш, но тут же мрачнеет. — Не знаю. Мне ж кто скажет!

Единоутробный братец оказался фруктом еще тем: и игрок, и выпить не дурак, и до баб сам не свой. В общем, гусар, мать его! Зенон на него, конечно же, не жаловался, но слухи о скандальных похождениях брата доходили до меня регулярно. Я бы давно уже выгнал его к чертям, но меня сдерживало обещание, данное его отцу и Барсине.

Произнеся про себя ее имя, я непроизвольно нахмурился. «Мамочка» ни в какую не желала оставлять меня в покое. Ее деятельная натура не смогла усидеть на месте, и, несмотря на мое строжайшее указание оставаться в Сузах, она поехала вслед за армией. Конечно же, это не осталось для меня тайной, но препятствовать ей я не стал. Посчитал, что незачем выносить семейные ссоры на всеобщее обозрение. И вот три дня назад ее весьма немаленький караван прибыл в Келены.

Я ее не встречал и вообще сделал вид, что рассержен и не хочу видеть. Этим мне удалось выиграть три дня, но Барсину не так-то легко смутить. Не получив желаемой встречи с сыном, она начала бомбардировать меня письмами, в которых то просила прощения, то ругала меня за черствость, то снова предлагала мириться. В общем, вчера я сдался и передал через Арету, что приглашаю ее на обед.

Обед мне накрывают на террасе ровно в полдень, и сейчас я чувствую, что пора. Живя тут без часов, я уже привык определять время по своему внутреннему биологическому хронометру. Именно он подсказывает мне сейчас, что подходит время обеда.

В подтверждение этого в арочном проеме появилась фигура Ареты.

— Мой царь, махтар дворца (управляющий) докладывает, что обед готов и стол на террасе накрыт.

«Что ж, запасайся терпением, дружище, — иронично посмеиваюсь над самим собой. — Оно тебе скоро понадобится!»

Сидя в торце длинного эллипсовидного стола, смотрю на спускающуюся по ступеням Барсину. Стройный силуэт просматривается сквозь складки шелкового бледно-розового пеплоса, изящная походка чуть раскачивает пышные бедра, а большие миндалевидные глаза смотрят свысока и насмешливо.

«Если не знать, то ни за что не скажешь, что ей уже пятьдесят!» — мысленно ставлю «мамочке» пять баллов и поднимаюсь навстречу.

— Доброго дня, мама! — Чуть склоняю голову в почтительном поклоне. Слово «мама» по-прежнему дается мне с трудом, и я стараюсь использовать его как можно реже.

— Добрый день, сынок! — Барсина обняла меня за плечи, и на миг ее губы почти коснулись моего уха. — Я очень рада, что ты, наконец-то, нашел время для своей матери!

Она не упустила возможности уколоть, но я не обращаю внимания. Отдавая дань вежливости, расспрашиваю ее о том, как ее устроили, понравились ли ей комнаты. В ответ получаю целую кучу ядовитых замечаний и, спокойно пропустив их мимо ушей, приглашаю ее к столу.

Гуруш галантно отодвигает стул, предлагая ей сесть, и тут Барсина брезгливо надувает губки.

— Что это? — Ее накрашенный ноготь указал на стул.

— Это стул, мама! — Обойдя большой эллипсовидный стол, я демонстративно сажусь с другой стороны. — На нем сидят.

Надо сказать, что до этого все свои нововведения — типа стул, стол, ложка, вилка и прочее — я использовал только для себя. Даже пируя с друзьями, я отдавал дань дурацкой лежачей традиции, но так к ней и не привык. Здесь же, в Келене, я решил, что хватит издеваться над собой, и ввел в обиход принимать пищу сидя. Кто тут царь в конце концов!

Все, кого я приглашаю к своему столу, уже привыкли, но Барсина в моей столовой первый раз, и в выражениях она не стесняется.

— Геракл, ты ведешь себя как варвар, — ее глаза метнули в меня молнию. — Что за дикость — есть сидя! Неужели даже ради матери ты не можешь пообедать так, как это делают цивилизованные люди?

«То есть лежа, — мысленно не могу удержаться от сарказма. — Слышали бы тебя твои далекие потомки!»

Старательно не обращаю внимания на ее бурчание и по-доброму улыбаюсь на ее недовольство.

— Если тебе так уж не нравится, то я могу приказать подать тебе обед в твои покои. — В отличие от улыбки на лице, мои слова звучат более жестко, и это приводит Барсину в чувство.

— Ну, не ругайся! — Она в одно мгновение превращается в ласковую кошечку. — Я не хотела тебя обидеть. Конечно, ты царь и имеешь право на свои чудачества.

Подобрав подол пеплоса, она присела на стул и, чуть поерзав, нашла более-менее удобное положение.

За большим столом никого, кроме нас, нет: только я с одной стороны и Барсина с другой. Обычно со мной обедает кто-то из друзей — не потому что я страдаю от одиночества, просто тут так принято: обед с царем — это своеобразная форма поощрения. Сегодня я никого, кроме Барсины, не приглашал, потому что предпочитаю выслушивать «мамочкины» нотации без свидетелей.

Барсина до сих пор считает себя вправе опекать «своего маленького сыночка» и давать ему свои умные, но совершенно безапелляционные советы. Так как за языком она следить тоже не умеет, то мое желание общаться с ней тет-а-тет понятно: никому не позволено так разговаривать с царем, даже матери.

По этой же причине сегодня на террасе нет лишних ушей: мне прислуживает Гуруш, а Барсине — уже изрядно повзрослевшая Коки.

Несколько секунд мы сидим молча, пока Гуруш ставит на стол супницу, а Коки — тарелки с зеленью и хлебом. Затем Гуруш разливает по тарелкам холодный свекольник и ставит их передо мной и Барсиной. Та буквально с той же интонацией, что и минуту назад, тыкает пальцем в тарелку:

— Что это?

Ну а что! Я, как русский человек, люблю борщ, щи, а летом — окрошку или холодный свекольник. Почему я должен от всего этого отказываться, если все можно сготовить и никаких препятствий к этому нет? Капуста есть, свекла есть! Картошки, жаль, нет, но не беда: щи и борщ прекрасно можно варить и без картохи. Я не бог весть какой кулинар, но научить царского повара готовить то, что я предпочитаю, мне труда не составило.

Кто-то может спросить: не поздновато ли я начал? Мол, девять лет как-то ел, что дают, и ничего, а тут разошелся. Что правда, то правда, подзадержался! Только ведь были на то причины. Поначалу надо было входить в роль и не высовываться, потом не до того стало, а сейчас, вот, гастрономическая ностальгия заела.

Тут все больше мясо. Вареное, жареное, но без изысков, по-простому. К нему — сыр, зелень, да маслины с утра до вечера. Надоело, захотелось щей наваристых, тем более кто мне сегодня что скажет? Вон, даже «мамочка» говорит: царь имеет право на чудачества.

Черпаю ложкой свекольник и с удовольствием отправляю ее в рот, а, прожевав, говорю с добродушной улыбкой:

— Это борщ, мама! Попробуй, тебе понравится.

С недовольной миной та зачерпнула немного жижи и, пригубив, почмокала губами.

— Странный вкус, но неплохо, — сказала она, отложила ложку и строго посмотрела на меня. — Геракл, ты вот тут развлекаешься, а на серьезные дела у тебя, видимо, времени не хватает.

Хмыкнув про себя, я лишь покачал головой.

«В этом меня еще не упрекали!»

Продолжаю молча есть, а Барсина уже нахмурила брови.

— До меня дошли слухи, что ты отдаешь выродку этой сучки Роксаны всю Грецию и Македонию, а ведь у тебя и другой брат есть! Его-то ты почему в черном теле держишь?

«Вот, сейчас не понял!» — Положив ложку, поднимаю на Барсину вопросительный взгляд, а та продолжает наезжать.

— Твой брат Фарнабаз до сих пор служит простым гетайром, а ведь он брат царя! Тебе не стыдно⁈

Она уже начинает меня бесить, но я пытаюсь держаться и говорить спокойно.

— Брат царя — это не заслуга и не титул. Фарнабаз имеет ровно то, что заслуживает.

— Вот как! — Барсина обиженно поджала губы. — Что заслуживает⁈ А я? Я тоже заслуживаю то, что у меня до сих пор нет своего угла, и мать царя гоняется за неблагодарным сыном по всей Ойкумене, как нищая попрошайка!

Я всегда был уверен, что у женщин особый склад ума и они смотрят на мир через некую кривую призму, переворачивающую все с ног на голову. Если бы я не знал Барсину так хорошо, то мог бы изумиться, а так лишь иронично интересуюсь:

— Разве я не оставил тебе в Сузах целый дворец? Который, кстати, ты бросила вопреки моему прямому приказу.

На это мамочка сузила свои миндалевидные глаза, ища контраргументы, и, не найдя, зашла со своего главного козыря:

— Я твоя мать, Геракл, а не слуга, чтобы ты приказывал мне, что делать!

Против этого аргумента не поспоришь, хотя… Одеваю на лицо примирительную улыбку:

— Так чего ты хочешь? Скажи прямо, а то я уже начинаю уставать.

Барсина мгновенно сменила тактику и вновь превратилась в милейшее существо:

— Милый, я же не прошу многого, ну сделай ты его каким-нибудь стратегом. Что, тебе жалко?

Я понимаю, что она вновь вернулась к Фарнабазу, и начинаю уже подумывать, а не рассказать ли ей, как ее сынок спускает все подчистую в кости. Поскольку я человек не злой и «мамочку» свою по-своему люблю, то решаю пощадить ее материнские чувства.

— Хорошо, ты меня убедила. Я обещаю тебе, что подыщу брату достойное место. — Произношу это вслух, а в голове неожиданно появляется мысль совсем о другом человеке.

Дело в том, что с того дня, когда Далина попыталась меня убить, судьба этой девушки не дает мне покоя. Я знаю, что, несмотря на мое официальное прощение, она заперта в своих покоях и, по сути, находится под арестом. Это инициатива Ареты и местных властей, и я их понимаю: ведь чуть что спрашивать-то будут не с царя, а с охраны и администрации дворца и города. Впрямую нарушить слово царя и бросить девушку в камеру они не могут, но и брать на себя столь высокие риски им тоже не хочется. Отсюда и компромисс — так называемый домашний арест. Может, это и неплохой выход в данной ситуации, но я боюсь, что долго он не продлится и Далина «совсем неожиданно», но к общему удовлетворению, вдруг заболеет и умрет. Народная молва, конечно же, повесит ее смерть на меня, а мне такой славы совсем не хочется. И вот сейчас у меня появилась гениальная идея, как разрешить эту ситуацию.

Поднимаю взгляд и после небольшой паузы дополняю свою предыдущую фразу:

— Я обещаю тебе позаботиться о брате, если ты, в свою очередь, окажешь мне услугу.

На это Барсина аж всплеснула руками:

— Дожили, мой мальчик торгуется со своей матерью! О боги…

Спокойно пережидаю, пока уляжется всплеск эмоций и Барсина не вернется к рациональному поведению. Ждать приходится довольно долго, но, наконец, я слышу:

— Так, о какой услуге идет речь, Геракл?

В ответ я расплываюсь в радушной улыбке:

— Да сущий пустяк, мама! Всего одна маленькая просьба: возьми в свою свиту дочь Антигона Далину.

— Что⁈ — Лицо Барсины исказилось искренним возмущением. — Ту дрянь, что пыталась тебя убить⁈

— Именно поэтому! — упираюсь взглядом в большие миндалевидные глаза Барсины. — Я не хочу, чтобы она внезапно умерла, а молва повесила вину на меня, но и оставлять ее без присмотра тоже нельзя. Поводок должен быть мягким, но очень коротким и строгим, а лучше тебя с этой задачей никто не справится!

Подсластив лестью пилюлю, выжидательно смотрю на «мамочку», но та непреклонна.

— Нет, и давай прекратим этот разговор! — отрубает она, и я демонстративно пожимаю плечами.

— Хорошо. Если тебе безразлична судьба Фарнабаза, то давай прекратим.

Несколько секунд Барсина жжет меня гневным взглядом, а потом надевает на лицо примирительную улыбку.

— Ладно, раз уж ты так смотришь на проблему… Присылай ко мне свою убийцу, я попытаюсь что-нибудь сделать.

Тут я рассыпаюсь в благодарностях и комплиментах, чем вызываю у Барсины довольную улыбку. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, словно шахматисты, только что закончившие вничью трудную, но увлекательнейшую партию, а затем я подаю знак Гурушу — можно нести горячее.