Бастард Александра 3

Глава 24

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, начало октября 313 года до н. э

Прикрывшись ладонью от слепящего солнца, смотрю на входящий в бухту флот. Один за другим, огибая с запада остров Кос, идут и идут корабли. Это бывшие эскадры Антигона и Асандра — около сотни триер, пятьдесят бирем и еще по мелочи. Теперь это мой флот, и все эти корабли по моему приказу собрал воедино и привел в бухту Мармарис Неарх.

Две недели назад от него пришло известие из Галикарнаса, и я приказал ему вести флот в новую столицу — Гераклею Великую. Два десятка бирем он должен был оставить в бывшей родосской крепости Амос, что прикрывала вход в бухту Мармарис с юга, а основной флот привести в саму Гераклею.

Флот еще далековато, и, возможно, только к вечеру Неарх доберется ко мне с докладом. Поэтому, особо не задерживаясь, я возвращаюсь обратно в шатер. Гуруш как тень следует за мной.

Сигнал о том, что корабли Неарха заходят в бухту, прервал ежедневный доклад Гуруша на крайне занятном для меня месте. Но грех было не выйти и не посмотреть на такое впечатляющее зрелище. Теперь же, вернувшись, я возвращаюсь к недосказанной фразе.

— Итак, что там ты слышал об исчезновении дочери Антигона?

Гуруш тут же забубнил в свойственной ему занудной манере:

— Служанка матери царя, Барсины, известная тебе, мой царь, как Коки, вчера болтала со старухой Петрой. В этом разговоре она сетовала на то, что госпожа, узнав о бегстве Далины, в гневе разбила несколько дорогих коринфских амфор и наорала на Мемнона и своего брата Шираза. Ее крик был слышен на всю округу, а Мемнон и Шираз выскочили из ее покоев так, будто их гнали демоны ночи. Еще она приказала начальнику своей охраны Павсанию найти и вернуть беглянку.

«Нервничает „мамочка“! Ну, и пусть понервничает, ей полезно будет, а то слишком уж самостоятельная стала!» — Мысленно позлорадствовав на злоключения Барсины, интересуюсь еще:

— А что в городе говорят?

На это Гуруш лишь неопределенно пожал плечами:

— Да ничего! На городском рынке все еще болтают о прошедшей свадьбе. Сколько чего было на столах, кто где сидел, сколько съел и…

— Подожди! — останавливаю его на полуслове. — Так прямо и ничего?

Поморщившись, тот все же неохотно признается:

— Бактриец Содиар, что из гиппархии Клита, вчера покупал уздечку у шорника Агафокла, а тут жена этого торговца Береника как раз пришла…

— Короче! — вновь обрываю Гуруша. — Про жену шорника опускаем, рассказывай только по делу.

— Ну так вот, я и говорю, — тот тут же обрадованно забубнил дальше, — эта Береника принесла слух, что дочь Антигона пропала, а бактриец на это и говорит, мол, никуда она не пропала, а удавили ее по-тихому. Тетка-то эта, Береника, руками всплеснула: «Да за что же ее?» А бактриец, знающе так, пояснил, мол, девка вновь злоумышляла против царя, так ее и убрали без шума, ибо царь не хотел свадьбу свою казнью омрачать.

— Чушь какая-то! — не сдерживаю возмущения, и Гуруш сразу же поддакивает:

— Вот и я говорю — чушь, а этот бактриец дремучий совсем…

Я уже не слушаю, потому что в проеме, заслоняя яркий солнечный свет, показалась фигура Ареты.

— Мой царь, Эней передает, что все готово. Финикийцев привели, а в тронном шатре все собрались.

О каких финикийцах идет речь, я знаю. Это Магон, сын Альбукера, глава торгового дома Гамилькара, и посланник верховного жреца храма Ваала, Абибаал Нильхамар. Они прибыли из Сидона две недели назад, вместе с посольскими кораблями Птолемея, и сразу же были взяты под стражу. Без грубого насилия, с оказанием достойного их статуса уважения, их сопроводили в отведенные для них помещения, где они должны были дожидаться суда.

По собственной воле Магон ни за что бы не поехал на расправу, но вошедшая в Финикию армия Патрокла и Зенона не оставила ему выбора. По моему указанию Патрокл уведомил Верховный Совет города Сидона, что если Магон, сын Альбукера, не предстанет перед царским судом, то за него придется отвечать всему городу. Печальная участь города Тира, чьих жителей за неповиновение «мой великий отец» поголовно продал в рабство, подсказала благообразным старейшинам правильное решение — пусть уж один ответит за всех, чем всем придется отвечать за одного.

С кредитом Асандру банк Гамилькара, один из крупнейших банков Сидона, подставился по полной, и его глава Магон понимал это, как никто. Не выполнить решение Верховного Совета он не мог, но запросил для себя группу поддержки из высших священнослужителей. По мнению банкира, те своим милосердием и молитвами должны были оказать умиротворяющее влияние на грозного царя.

И вот глава банка Гамилькара Магон вместе с командой поддержки из жрецов высшего ранга уже в Гераклее, в ожидании моего суда. То, что его не бросили в яму сразу же по приезду, вселило в финикийского банкира небольшой оптимизм, но гнетущая неопределенность по-прежнему терзала его душу. Он не знал, насколько хорошо я осведомлен о его роли, и это мешало ему выстроить линию защиты — отпираться до последнего или признать часть вины, а самое главное — сдавать заказчика сделки с Асандром или нет.

Думаю, эти вопросы крутились в голове Магона все те две недели, что он находился под «домашним арестом» в ожидании суда, и вряд ли привели его к какому-то определенному выводу.

«Магон будет играть экспромтом, а значит, обязательно проколется!» — говорил я себе, решая провести суд с большой помпой и оглаской.

Спросите, зачем мне такая шумиха? Да потому что я уверен: такие осторожные люди, как банкиры Сидона, ни за что бы не стали ссужать свои деньги Асандру. Никакие проценты не замутили бы их разум настолько, что они не смогли оценить высочайшую степень риска подобной сделки.

Зачем им так рисковать? Неоднократно спрашивал я себя, и у меня нашлось лишь два варианта ответа. Либо банк Сидона — всего лишь посредник, и кто-то, куда более благонадежный, чем Асандр, гарантировал им возврат средств с большими процентами, либо, как в известном фильме, им сделали предложение, от которого невозможно отказаться.

Именно этого гаранта мне и хотелось вытащить на свет божий, а поскольку я с большой степенью уверенности догадывался, кто так ловко умеет загребать жар чужими руками, то я и решил по максимуму осветить это дело. Придание судебному процессу максимальной официальности и статусности давало мне возможность разыгрывать эту карту в дальнейшем по своему усмотрению.

«Если поддерживать тлеющий огонь, то из него всегда можно раздуть разрушительное пламя!» — иронично усмехнувшись про себя, киваю Арете:

— Хорошо! Скажи Энею, я иду.

Здесь, на правом берегу реки Дальян, примерно в ста — ста пятидесяти шагах от моря, вырос целый комплекс царских шатров: мой деловой кабинет, женская половина с отдельным спальным шатром, большой приемный, или тронный, шатер, плюс малые палатки для слуг и хранения царского имущества. Все эти шатры соединены крытыми переходами и совместно создают целый палаточный город-дворец. К счастью для жителей этого палаточного чудо-городка, здесь — северный берег Средиземного моря, а не южный берег Карского, и даже осенью и зимой в его войлочных стенах вполне комфортно, особенно с моими, опробованными еще со времен Пергама, печками.

Едва за Аретой опустился полог, я даю знак Гурушу, что с новостями хватит, пора одеваться. Тот идет за моей одеждой, а я пока стаскиваю штаны и рубаху. Поскольку меня ждет тронный зал и большое скопление народа, то надо выглядеть по-царски торжественно, в соответствии с греко-македонской модой.

Поэтому быстро меняю нижний хитон на свежий, а Гуруш уже помогает мне надевать гиматий темно-бордового цвета с золотым тиснением по краям. Закалывая фибулы и укладывая положенные складки, он не перестает восхищаться необыкновенным цветом и мягкостью дорогой ткани.

Этот искренний восторг мне приятен, потому что сукно гиматия выткано на моей мануфактуре в Сузах и крашено не дорогущим финикийским пурпуром, а корнем дешевой травы гармала, коей в горах Сузианы полным-полно. Я подсмотрел этот метод в одной из горных деревушек, когда моя армия шла на Сузы. Местные женщины красили этим корнем нити для своих ковров. И вот, как говорится, не прошло и четырех лет, как мне удалось запустить в производство окраску этим корнем.

«Не быстро, но неотвратимо», — иронично усмехнувшись, поправляю складку гиматия, пока Гуруш надевает на меня сандалии. Закончив, он подает мне тяжелую золотую цепь, браслеты на запястья и перстни на пальцы. Последним на моей голове занимает положенное ему место царский венец с десятком крупных рубинов.

Теперь, блистая золотом и драгоценными камнями, как новогодняя ель, я готов к выходу. Не торопясь, идем по крытым переходам, пока не останавливаемся у полога, за которым слышен гул человеческих голосов.

Гуруш еще раз осматривает меня критическим взглядом, все ли правильно надето и уложено, и только после этого откидывает полог. Стоящий за ним распорядитель тут же призывает всех в зале к вниманию:

— Великий царь, Геракл, сын Александра! Повелитель Азии, Вавилонии, Сузианы… — дальше идет длинное перечисление всех моих владений от Эгейского моря до Индии.

Все в зале немедленно склоняются в низком поклоне, и на миг под сводами шатра наступает торжественная тишина. В этой тишине слышен лишь шорох моей одежды и шарканье сандалий Гуруша. Под их аккомпанемент я прохожу к трону и степенно занимаю свое место.

Слева от меня сидит моя новоявленная жена и царица Эйрена, а справа, чуть позади трона, еле слышно шепчутся Эней и нынешний глава царской канцелярии, архиграматевс Геласий. На ступень ниже и левее стоит стол с тремя сидящими за ним судьями. На столе почетное место занимает новый, массивный судебник в кожаном переплете с золотым тиснением. Что примечательно, его напечатали не в первой и до недавнего времени единственной типографии в Сузах, а в новом, совсем недавно открытом печатном дворе в Сардах.

Кроме меня с женой и судей, никто больше в этом огромном шатре не сидит. Все остальные присутствующие здесь, включая «мою дорогую мамочку», первых советников и почетных гостей, стоят. Последние выстроились вдоль стен шатра, где в ближнем ряду я вижу Барсину и дядюшку Шираза.

Чтобы «мамочка» не чувствовала себя одиноко в этой чисто мужской компании, я приказал всем приглашенным гостям прийти со своими первыми женами — то есть теми женами, дети которых считались легитимными наследниками. Теперь эти женщины в своих лучших одеждах стоят рядом со своими мужьями, в основном таксиархами, гиппархами и номархами моей армии и флота. В отсвете сотен свечей сверкают драгоценности на женских шеях и пальцах, матово поблескивают начищенные золотые цепи на мужчинах, говоря всем и каждому, что сейчас в этом шатре собрались те, кто по праву считают себя истинными хозяевами этого мира.

Для меня сегодняшнее судебное заседание — это суд, правильное завершение которого сулит мне в будущем определенные политические выгоды, а для всех остальных — яркое зрелище, «ярмарка тщеславия» и развлечение. Я не против, даже, наоборот, всецело за. Пусть суд для народа будет как спортивное состязание, в котором все знают правила и любое жульничество будет немедленно освистано.

Подаю знак — начинайте, и через пару мгновений в шатер заходит стража, а следом за ней — финикийский банкир и жрецы. Их руки и ноги не скованы цепями, подчеркивая презумпцию невиновности и объективность суда. Обвиняемые под следствием, и, пока их вина не доказана, они — свободные люди.

Финикийцы с тревогой косятся на разглядывающую их публику; такого скопления народу они не ожидали и, явно, предпочли бы более кулуарную обстановку. Греко-македонская знать же, наоборот, пялится на них без стеснения, но и без особого интереса. Сегодня тяжелые расшитые одежды и напомаженные завитые бороды азиатов уже не впечатляют ни греков, ни македонян. За те два десятилетия почти непрекращающейся войны в Азии они уже сами стали на них похожи.

В пяти шагах от трона финикийцы опустились на колени и стояли так, уткнувшись лбами в ковер, до тех пор, пока я не разрешил им подняться. После этого я провел рукой в сторону председателя суда: мол, передаю вам бразды правления, можете начинать.

Верховный дикаст (судья) Феодорис в свою очередь перевел взгляд на секретаря, и тот немедля ударил в гонг.

Дзееень! Пронесся под сводами шатра звонкий звук, призывая всех к молчанию, а после этого раздался хорошо поставленный голос прокурора:

— Великий царь, — склонив голову, он повернулся в мою сторону, — многоуважаемый суд! Я, государственный прокурор, предъявляю обвинение банкирскому дому Гамилькара из Сидона во враждебных действиях против Великого царя Геракла и требую за это преступление для них смертной казни в соответствии со статьей тридцать первой Царского судебника.

Услышав обвинение, финикийский банкир побледнел и бросил быстрый взгляд на своих жрецов. Те начали тут же активно перешептываться, но, опередив их, слово взял прикрепленный к ним логограф (адвокат).

— Многоуважаемый суд, государственный прокурор, явно, торопится обвинить этих уважаемых людей, — тут он театрально обвел рукой финикийцев, — ибо обвинение его не соответствует действительности и никогда сии уважаемые граждане города Сидона не желали зла Великому царю Гераклу.

Магон, Абибаал Нильхамар и два других жреца дружно, поддакивающе закивали, а прокурор уже вызвал первого свидетеля.

Такую вот судебную систему — с обвинением прокурора, адвокатской защитой и судебным решением — я насаждаю уже больше трех лет, но пока она существует только в моих мечтах и при моем дворе. Я не витаю в эмпиреях и отлично знаю, что чем дальше от трона, тем менее суд похож на то, что сейчас здесь происходит.

Все эти годы дело всячески тормозилось как местными властителями, не желающими умаления своей власти, так и устойчивым менталитетом Азии, где все привыкли к тому, что суд — это прерогатива сатрапов, и относились с недоверием к любым новшествам.

Внедрение перемен пошло поживее лишь два года назад, после победы над Антигоном, когда под мой контроль попали греческие города Малой Азии. Там я смог найти куда большее количество грамотных людей и судебную систему, хотя бы отдаленно напоминающую ту, что я хочу укоренить в своем царстве. С занятием Фригии, Лидии и Карии я уже смог назначать на должность не просто лояльных мне чиновников, а выбирать более толковых и понимающих задачу, что я ставлю перед ними.

Сейчас в этом зале представлены лучшие кадры из тех, что я отобрал за последнее время. Не только прокурор и судьи, но и логограф (адвокат). Я хочу, чтобы этот процесс прошел безукоризненно и никто не мог упрекнуть меня в том, что здесь играют нечестно.

С интересом смотрю в зал, где по очереди дают показания мои воины, бравшие казну Асандра, писцы, что пересчитывали ее. Пока ничто не указывает, что найденное золото хоть как-то можно привязать к Магону, и логограф давит именно на это.

— Почему прокурор обвиняет моего подзащитного? Мало ли в Ойкумене других торговых домов! Любой из них мог дать Асандру золото! — взывает он к судьям и находит у них понимание.

Тут следует сказать, что я не оказывал ни малейшего давления на судей, адвоката и прокурора и даже, наоборот, требовал от них полной беспристрастности и тщательного соблюдения всех процедур. Почему? Да потому что я понимаю — любое заседание, а тем более такое крупное, как сегодняшнее, ложится в основу всей будущей судебной системы. С него в будущем будут брать пример, а еще я абсолютно уверен в успехе и хочу, чтобы все выглядело безупречно.

Далее свидетелями обвинения пошли мелкие чиновники Асандра, что слышали, будто золото их господину доставили финикийцы. Их показания логограф тут же разнес в пух и прах, отнеся все к косвенным уликам, не указывающим именно на Магона.

После этого банкир совсем воспрял духом и, наверное, впервые с того дня, как вступил на землю Гераклеи, поверил, что сможет выйти сухим из воды. Вот тогда прокурор и вызвал свидетелем переводчика Тириама, который не просто принимал золото и видел в лицо Магона, но и переводил его слова.

После его показаний зал угрожающе-возмущённо зашумел, а Магон отчаянно заозирался вокруг, понимая, что ставка на отрицание вины не сыграла и его голова уже почти лежит на плахе.

Судья призвал всех к молчанию и, сурово посмотрев на Магона, напомнил тому, что ложь под присягой — тяжкое преступление. Логограф тут же нагнулся к банкиру и что-то быстро-быстро зашептал ему на ухо.

У меня нет сомнений, в чём тот сейчас убеждает финикийца. Любой более-менее толковый адвокат в такой ситуации посоветует своему подзащитному признаться и попытаться свалить всю вину на заказчика сделки. Что, собственно, и происходит.

Буквально через минуту логограф запросил у судьи слова и объявил, что его подзащитный хочет сделать признание. Зал с интересом затих, а Магон вышел на шаг вперёд.

— Да простит меня Великий царь, ибо не со зла я сделал сие, а под давлением непреодолимой силы. На сей чудовищный проступок толкнул меня могущественный правитель Египта, Птолемей Сотер.

Он выдохнул, переводя дух, и в этот момент застывшую тишину в зале разорвал яростный крик:

— Врёшь, финикийский пёс! Как смеешь ты, ничтожество, возводить напраслину на моего отца!

Банкир тут же сложился в глубоком поклоне, а я перевожу осуждающий взгляд на Эйрену.

— Не подобает царице вести себя подобным образом, — шепчу ей на ухо, но она взрывается еще больше.

— Не подобает мне, дочери своего великого отца, выслушивать оскорбления в его адрес! — Она вскочила с трона и ожгла меня яростным взглядом. — Не подобает тебе, муж мой, позволять оскорблять жену свою, да еще в присутствии стольких людей!

«Не казни, а прощения заслуживают они, ибо не ведают, что творят!» — с ироничным настроем бормочу про себя, а вслух же бросаю Эйрене негромко, но предельно жестко:

— Сядь немедленно и не позорься! Иначе прикажу вывести из зала.

Вместо ответа в меня летит еще одна молния из яростных карих глаз, и, нагнувшись, Эйрена шипит мне в самое ухо:

— Не беспокойся, Великий царь! Я сама уйду!

Гордо вскинув голову и ни на кого не глядя, она бросилась к заднему выходу, ведущему к внутренним переходам.

На мгновение задерживаю взгляд на ее удаляющейся фигуре, а затем вновь поворачиваюсь к залу.

— Итак, Магон, сын Альбукера, что ты хотел поведать нам об участии в этом деле сатрапа Птолемея?

Тот начинает сбивчиво рассказывать о филиале банка в Александрии, которым руководит его брат Хирам. От него он и получил письмо, в котором брат рассказывал о своем визите во дворец Птолемея. Там ему недвусмысленно дали понять, что если торговый дом Гамилькара хочет продолжать свою деятельность в Египте, то он должен оказать Птолемею одну маленькую услугу — передать двенадцать талантов золота Асандру.

Не дожидаясь вопроса прокурора, спрашиваю сам:

— И что, ты передал сатрапу Карии свое золото?

— Да! — сознается банкир, но тут же поправляется. — Но взамен Птолемей положил такое же количество золота в банк Гамилькара в Александрии.

Я удовлетворённо киваю, а логограф тут же пытается выжать из ситуации максимум.

— Была ли у тебя, Магон, или у твоего брата возможность отказаться? — выкрикивает он вопрос, и бледный, как смерть, банкир отчаянно машет головой.

— Нееет! Птолемей грозился в случае отказа казнить моего брата!

Публика гневно зашумела в ответ, но дальнейшее мне уже неинтересно. Какой бы приговор ни вынес суд, финикийскому банкиру я всё равно помилую его своим царским указом. Подрывать финансовую систему Финикии в мои планы не входило, она еще пригодится мне для борьбы с Римом.

На сегодня всё, что хотел, я уже получил. Имя Птолемея произнесено, его участие в заговоре против меня установлено, так что теперь, в любое время, я могу использовать решение суда как казус белли. Единственное, что портит мне настроение, — это поведение Эйрены.

«У этой идиотки хватило ума устроить скандал прилюдно, — со злым раздражением вспоминаю выходку жены, — и теперь, хочу я того или нет, мне придется на неё как-то реагировать».