Бастард Александра 3

Глава 20

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, конец сентября 313 года до н. э

Стоя на берегу, смотрю, как большая триера швартуется к только построенному причалу. Он пока единственный в Великой столице, и потому еще пять таких же больших кораблей встают на рейде. Эта представительная эскадра доставила, наконец-то, посольство Птолемея вместе с моей невестой.

Я употребил наречие «наконец-то» совсем не потому, что я прям заждался этих послов, а лишь из-за того, что они уже полгода как прибыли на Кипр, но дальше так и не двинулись.

Чего они там высиживали? Ответ на сей вопрос лежит на поверхности. Хитро-мудрый Птолемей выжидал. То, чем закончится мой поход в Каппадокию; то, устоит ли Асандр в Карии. Любая из моих неудач давала ему возможность настаивать на изменении условий договора в лучшую для себя сторону.

Пока Птолемей плел свои паучьи сети, его послы сидели и ждали в кипрском городе Саламис. Разгром Асандра и выход моей армии к бухте Мармарис ставил точку в их сидении. Тянуть дольше становилось уже неприлично, но Птолемей все равно не торопился. Думаю, он надеялся успеть в последний раз собрать дань с подвластных ему городов в Азии, прежде чем передать их моим гармостам, и потому всячески тормозил дело. Его представитель при моем дворе, финикиец Ганон, лишь разводил руками и убеждал меня:

— Поверь, Великий царь, твой верный сатрап Птолемей не имеет умысла в сей задержке, просто Великий царь так быстро перемещается, что послы не могут определиться, куда же им ехать.

На это я лишь посмеивался про себя, в какой-то мере даже понимая Птолемея, — расстаться с мечтой о царской короне ох как непросто.

Все вышло именно так, как я и предполагал. Едва армия Патрокла и Зенона вышла к границам Финикии, ему срочно пришлось менять тактику. Опасность столкновения моих войск с его гарнизонами стала настолько высока, что Птолемею пришлось отказаться от идеи еще разок обобрать свои бывшие азиатские провинции.

Причин задерживать посольство больше не было, а надвигающийся осенне-зимний период грозил закрыть море аж до мая будущего года. Полгода — срок большой, а ситуация на земле менялась так стремительно, что теперь уже мне ничего не мешало передумать и ужесточить условия мира.

А что…! Порядок на своей территории я навел, мир с Кассандром и Лисимахом подписан! По сути, Птолемей остался единственным мятежным сатрапом во всей Ойкумене.

Видимо, осознав реальную опасность попасть впросак, он засуетился, и вот флот из шести кораблей с дочерью и посольством на борту вошел в бухту Мармарис. Ожидаемый приезд посольства, а также грядущая свадьба вызвали большой ажиотаж в моей строящейся столице и не только. В Гераклею потянулась знать со всей Малой Азии. Шанс поздравить юного царя и положить свадебные дары к его ногам открывал возможность обратить на себя внимание. Ну и, кроме этого, конечно же, намечающееся грандиозное торжество обещало развлечения и зрелища, коими этот век не избалован.

Крохотный городок Фискос, стоящий неподалеку на берегу реки Дальян, не смог вместить наплыв такого количества высокородных господ, и за последние две недели недалеко от непрекращающейся стройки вырос целый город из богатых шатров.

Приехали только что назначенные мною сатрапы всех западных провинций, высшая знать всех крупных греческих полисов в Малой Азии, цари Вифинии и Пафлагонии. Чуть позже к ним присоединилась аристократическая верхушка Вавилона и финикийских городов, ну и, конечно же, «мой дорогой дядюшка» Шираз из Сузианы. Оставив сатрапию на младшего брата, он прибыл сначала к сестре в Сарды, а затем уж вместе с ее свитой в Гераклею.

Вся эта пестрая, разряженная толпа стоит сейчас здесь, на берегу. Охрана пропускает на причал только самый ближний круг, а остальные смотрят с берега, столпившись на небольшом участке отстроенной набережной.

Шум голосов, идущий от этого скопления народа, долетает до меня единым неразборчивым гулом, но его вдруг нарушает требовательно-звонкий голос глашатая:

— Дорогу пресветлой Барсине!

Повернувшись назад, вижу, как расступившаяся толпа пропускает неумолкающего глашатая:

— Дорогу пресветлой Барсине — матери Великого царя Геракла!

Под эти крики следующие за глашатаем двенадцать крепких рабов выносят на причал тяжелый, украшенный золотом паланкин и ставят его на мраморные плиты. Толстяк Мемнон, засуетившись, бросается помогать «мамочке» выйти, а свита из ближайших «фрейлин» кружится вокруг стайкой растревоженных птиц. Барсина же, фыркнув на толстяка Мемнона и наградив девушек благосклонным взглядом, с подчеркнутой элегантностью покидает паланкин, демонстративно поправляет идеально сидящий на ней гиматий и лишь после этого, горделиво вскинув голову, направляется в мою сторону.

Стоящие рядом со мной Эней и глава царской канцелярии Геласий уважительно склоняют головы, а Барсина, подойдя вплотную, едва слышно шепчет мне на ухо:

— Вот уж не думала, что на старости лет сын заставит меня встречать дочку порнаи. — Выплеснув на меня порцию яда, она невозмутимо одарила Энея и Геласия милейшей улыбкой.

Я мог бы ответить ей, что не порнаи, а гетеры, но думаю, она и сама все прекрасно знает, просто хочет уколоть меня побольнее. Причин для недовольства у «мамочки» как всегда не счесть, но главная из них, думаю, в том, что ее не то чтобы не заставляли приходить сюда, а вообще не звали.

Барсина была категорически против этого брака и со свойственной ей категоричностью не стеснялась в выражениях:

— Ты потомок царей, а эта девка — дочь шлюхи и предателя! Такой брак ляжет на всю нашу семью несмываемым позорным пятном! — повышала она голос, а я тщетно пытался ей объяснить, что это, пусть и не лучший вариант, но на сегодняшний день он предпочтительней войны с Птолемеем.

На свои доводы я также всякий раз получал один и тот же ответ — это выбор торговца рыбой, а не царя, и что мой отец так бы ни за что не поступил.

Недавно, при очередном таком жарком споре, она меня все-таки выбесила, и я сорвался:

— Вот поэтому он и не женился на тебе! — бросил я зло, чем ранил ее в самое сердце.

С того дня она считает себя обиженной и со мной не разговаривает. Я же как-то забегался и совсем забыл послать ей подарок с моими извинениями. Это добавило обид в копилку Барсины, но пропустить такое событие, как приезд посольства, она все равно не смогла. Не показаться во всем блеске перед высшим обществом всей эллинистической Азии было выше ее сил.

«Для чего же тогда нужно новое изумрудное ожерелье, если, глядя на него, никто не умирает от зависти!» — молча иронизирую про себя и даже не пытаюсь оценить, сколько «мамочка» потратила на те огромные изумруды, что украшают ее шею.

В этот момент мой взгляд непроизвольно цепляется за строй ее «фрейлин», а если уж быть честным до конца, то за одну из них. Я не видел эту девушку с того самого дня, когда она хотела меня убить, но, несмотря на то что она сильно изменилась, узнаю ее сразу.

Честно скажу, за прошедшие полтора года Далина похорошела. В наше первое знакомство в Пергаме она выглядела угловатым подростком; во второй раз, с горящими глазами на изможденном лице, больше смахивала на безумного фанатика, а сегодня она притягивает мой взгляд какой-то совершенно нездешней красотой. В это время в почете точеный прямой нос, мелкие черты лица и округлые формы, а у этой — все наоборот: большие темно-синие глаза на скуластом лице, чуть вздернутый курносый носик и худосочные бедра.

Мой взгляд непроизвольно скользит по ее фигуре, успевая зацепиться за проступающие сквозь тонкую ткань соски ее маленькой груди и рельефную линию талии, затянутую в складки светло-зеленого гиматия.

Это мгновение мне кажется неприлично долгим, и я резко отвожу глаза.

«Блин! — Тут же крою себя. — Ну что ты делаешь! Кругом столько глаз, мигом напридумывают черти что и разнесут по всему свету!»

В это время триера, убрав весла с левого борта, мягко толкнулась бортом в вывешенные плетеные кранцы. С носа и кормы полетели веревки, и через пару мгновений с крепко привязанного судна уже подали трап.

Первым сходит на берег посольство Птолемея, и мне бы надо смотреть туда, но куда больше сейчас меня интересует другое — видел ли кто-нибудь, как я разглядывал Далину. Как бы невзначай оборачиваюсь и быстро прохожусь взглядом по лицам стоящих позади людей. Все, как и положено, смотрят вперед, на швартующийся корабль, и я уже было успокаиваюсь.

«Ну, вроде бы никто ничего не заметил!» — успеваю даже произнести это про себя, но тут мой взгляд останавливается на лице Ареты.

Меня поражает застывшая на нем маска лютой ненависти, и я невольно следую за ее взглядом. Поворачиваю голову по линии ее глаз и вновь упираюсь в Далину.

«Да нееет! — ошарашенно восклицаю про себя. — За что ей так ненавидеть дочь Антигона?»

Пытаюсь удостовериться, что не ошибся, но Арета уже сбросила наваждение и вместе со всеми смотрит на корабль.

«Что за черт⁈ — стараюсь разобраться в увиденном. — Мне это показалось, или у моей главной телохранительницы есть крупный счет к Далине⁈ За что…?»

То, что Арета могла не любить Далину, то, что она могла относиться к ней с подозрением, — это было понятно, но в том, что я видел, было нечто иное, какая-то глубокая личная ненависть, и это было за пределами моего понимания.

«Видимо, чего-то я не знаю!» — делаю единственно возможный в этой ситуации вывод и вижу, что времени на отвлеченные размышления больше не осталось.

Послы Птолемея уже опустились на колени в трех шагах от меня. В первых рядах — мужчины, позади — женщины; все закутаны в просторные балахоны, и понять, кто из них Эйрена, невозможно.

Выдерживаю положенное время и разрешаю им подняться. Все немедленно поднимаются на ноги, и высокие мужские фигуры вновь закрывают стоящих позади женщин.

«Ааа, ладно! — мысленно машу рукой, отчаявшись рассмотреть свою невесту. — Сами покажут, когда время придет».

Тем временем старший посольства, египтянин с бритой наголо головой и вытянутым лицом, поднял на меня подкрашенные грустные глаза и начал речитативом:

— Великий царь, твой верный слуга, сатрап-автократор Птолемей, поздравляет тебя с победой над изменником Асандром и шлет тебе богатые дары. — Он провел рукой, показывая на развернутые тюки с золотой посудой, рулонами льняной беленой ткани и бронзовым, украшенным драгоценными камнями оружием.

Египтянин продолжает петь хвалебную оду и расхваливать посланные мне дары, а пригнувшийся к моему уху Нимлот уже зашептал, давая о нём краткую справку:

— Это Исетнофрет, жрец храма Исиды, где воспитывалась Эйрена после смерти матери.

Нимлот тоже египтянин и тоже жрец, только беглый и лишённый сана. Он уверяет, что из-за козней врагов, но в реальности — за воровство храмовых сосудов. Спросите, зачем я пригрел при дворе ворюгу? Не буду оправдываться, а лишь разведу руками: к сожалению, других спецов по сегодняшнему Египту у меня, попросту, нет.

Осознавая, что столкновение с Птолемеем неизбежно, я очень огорчался тем, что ничего не знаю о том, что творится в Египте, и даже послать туда мне некого. Египет оставался тайной за семью печатями, а такое положение дел было неприемлемо. Вот я и дал задание найти на наших землях кого-нибудь из тех, кто хорошо знает двор Птолемея и разбирается в тонкостях нынешней политической обстановки в Египте.

Искали долго и безуспешно, но пару месяцев назад Гуруш сказал мне, что слышал, будто к храму Зевса в прибрежном городке Кавн прибился некий египтянин, поклявшийся, что всегда был верным служителем Олимпийского владыки.

Я послал людей разведать — благо, Кавн совсем недалеко. Посланные люди были опытными спецами, умели враз отбить охоту к вранью, и потому всё быстро выяснили и доложили:

— Бывший жрец храма Амона в Александрии, зовут Нимлот, год назад бежал из Египта из-за обвинений в воровстве. До этого подвизался в храмах Амона в Мемфисе и Фивах.

«То, что надо!» — сказал я себе, и вот теперь шёпот этого «расстриги» даёт мне расклад по стоящим передо мной послам.

— Великий царь должен знать, что, когда Птолемей женился на дочери Антипатра Эвридике, та потребовала убрать из дворца всех отпрысков бывшей жены Таис. Семилетнюю Эйрену отдали в храм Исиды, но жрицей богини девочка не стала. Птолемей пообещал ее царю кипрского города Солы Пасикрату за поддержку в тогдашней борьбе против Пердикки. Пасикрат хотел женить на ней своего сына Эвноста, рассчитывая, что родство с Птолемеем поможет ему занять главенствующее положение на острове.

Тут он замялся, но всё же продолжил с таинственным придыханием:

— Говорят, что за те полгода, что посольство находилось на Кипре, этот самый Эвност, уже будучи царем Солы, хотел даже выкрасть дочь Птолемея. Считая себя обманутым, он прокрался в город Саламис, где находилось посольство. По слухам, ему даже удалось попасть в покои Эйрены, но стража вовремя всполошилась, и нарушитель спокойствия был схвачен. Царю Саламиса Никокреону удалось замять скандал, но…

Я про эту историю уже слышал, и раздувание подобных слухов мне неприятно и не нужно, поэтому бросаю жесткий взгляд на Нимлота. Ледяная угроза, блеснувшая в моих глазах, лучше всяких слов посоветовала египтянину не забывать, что он говорит о невесте царя, и следить за языком. Тот сходу всё понял и, согнувшись в поклоне, извинительно прижал обе ладони к груди.

— Да простит Великий царь слугу своего, ибо лишь усердия ради огорчил… — забубнил он, но я не слушаю.

В этот момент посол Птолемея закончил свою торжественно-вступительную речь и, подойдя к одной из закутанных в ткань женщин, откинул скрывающее лицо покрывало.

— Вот та, кого Великий царь избрал себе в жены, — склонившись, он направил обе ладони в сторону девушки, — Эйрена, дочь Птолемея!

Смотрю на представленную мне невесту и вижу в уставившихся на меня огромных черных глазах скорее восторженно-заинтересованное ожидание, чем напряжение и страх грядущего.

«Похоже, предстоящая ночь с чужим, незнакомым мужчиной девицу ничуть не пугает». — В упор рассматриваю свою невесту и нахожу ее симпатичной, но не в моем вкусе.

Прямой, с небольшой горбинкой нос говорит мне о дорийской наследственности отца, а выбившиеся из-под платка черные кудряшки — о неизвестном происхождении матери. Мой взгляд скользит ниже по обтягивающему фигуру бледно-розовому гиматию, который скорее подчеркивает пышные формы девушки, чем скрывает их. Его драпировка, словно специально, уложена так, чтобы сильнее подчеркнуть высокую налитую грудь и не по-девичьи широкие бедра.

Мой пристальный взгляд ничуть не смущает Эйрену, и, даже наоборот, вскинув голову, она ведет себя уверенно, показывая, что знает себе цену. Каждый жест девушки говорит о том, что она привыкла к мужскому вниманию, а ее поза словно бы кричит мне: «Я знаю, что красива и нравлюсь мужчинам. Я знаю, что ты хочешь меня!»

В общем, по первому взгляду, Эйрена больше напоминает уже сформировавшуюся, уверенную в себе женщину, чем пятнадцатилетнего подростка, и, надо сказать, я немного удивлен. Хотя за те десять лет, прожитых в этом времени, я уже успел привыкнуть к тому, что здесь к пятнадцати годам девушки уже могут иметь по несколько детей и выглядеть соответственно.

Мой взгляд вновь возвращается к лицу Эйрены и, присмотревшись более внимательно, нахожу признаки того, что, несмотря на свою бьющую через край чувственность и не по годам развитое тело, передо мной все-таки подросток. Ее выдают по-детски расширенные глаза, наполненные каким-то наивно-любопытствующим восторгом и ожиданием чуда.

«Ну что ж, — пытаюсь циничной иронией избавиться от неловкого чувства удивления, — о совращении малолетней тут и говорить не приходится. Это юное создание само совратит кого угодно, оно просто пышет желанием и сексом!»

В этот момент бритый египтянин взмахивает рукой, и стоящие рядом с Эйреной женщины вновь накрывают голову девушки платком. Посол же складывается в почтительном поклоне, говорящем: «Я закончил, теперь ваше слово».

На это я делаю приглашающий жест рукой:

— Добро пожаловать в Гераклею Великую, уважаемые послы! Мой друг и помощник Эней покажет вам ваши покои.

Сказав это, резко разворачиваюсь и направляюсь к своему коню. Проходя мимо Барсины, ловлю ее насмешливый взгляд и с раздражением понимаю, что слишком долго пялился на невесту и тем выдал свое удивление.

«Ну и пусть! — мысленно машу рукой на все условности. — Пусть повеселится, может, добрее станет!»

Запрыгнув в седло, уже трогаю Софоса, но не могу удержаться и бросаю взгляд на свиту Барсины. Из десятка ее щебечущих «фрейлин» мои глаза как магнитом притягиваются лишь к одному лицу. По-славянски широкоскулому, с васильковыми глазами в ореоле пшеничных волос.

«Уймись!» — накидываюсь на себя со злым раздражением и сознательно стараюсь быть максимально грубым и вульгарным.

«Березок и кокошника тебе не хватает⁈ Баба, всего лишь баба! Займись лучше делом!»