Бастард Александра 3

Глава 12

Царство Пафлагония, город Гангра, начало декабря 314 года до н.э.

У южной границы поля выстроено мое войско. В центре — полноценная фаланга из восьми таксисов. На правом фланге — бактрийская гиппархия Клита и согдийская Тесея. За ними — катафракты Зенона. На левом — Полисфен, Борей и Андромен со своими гиппархиями. Вместо бронированной конницы у них в резерве — два десятка боевых слонов. Таксисы тяжелых гоплитов и аргираспидов позади фаланги прикрывают стыки между пехотой и конницей.

И пусть кавалерийские гиппархии в половинном составе, все равно сейчас у меня под рукой такая сила, которой нет равных в сегодняшнем мире. Я в этом не сомневаюсь, но на душе у меня все равно неспокойно. Я уже сделал все, что было в моих силах, чтобы царь Дейотар и другие здесь, в южном Причерноморье, осознали одну простую вещь — им не по зубам тягаться со мной, и лучше, склонив голову, принять мою власть, чем потерять все.

Сейчас от меня уже ничего не зависит, и остается только ждать, когда созревший плод сам упадет в руки. Сегодняшний день должен показать, насколько я был прав со своим броском в Каппадокию и уничтожением Амисоса, а как известно, ждать и догонять — самое трудное. Поэтому я немного нервничаю, но, несмотря на внутреннюю нервозность, внешне я излучаю полное спокойствие. Так что каждый, кто смотрит на меня в этот момент, будь то боец в моем войске или стрелок со стен Гангры, видит лишь абсолютно уверенного в себе царя, спокойно ждущего истечения срока ультиматума.

Три дня назад я вместе с конницей присоединился к войску Патрокла и Энея, а уже вчера мы подошли к городу Гангра. Как я и ожидал, цари Дейотар и Ариарат не решились принять вызов и выйти в поле. Они предпочли закрыться в городе и сесть в осаду.

Вчера я послал парламентёра к царю Дейотару с ультиматумом. Если до сегодняшнего полудня он выдаст мне Ариарата, откроет ворота и преклонит колени пред своим повелителем, Великим царём Гераклом, то ему и его народу будет даровано прощение. Ежели нет — огонь и смерть ждут его город и его страну.

Насчёт огня был чистейший блеф. Ни одной катапульты у меня сейчас нет. Все, что были сделаны в моих мастерских, ушли с войском Эвмена еще два месяца назад. Ручные снаряды, что я брал с собой, тоже по большей части потрачены при прорыве в ворота Амисоса. Сейчас у меня осталось их буквально несколько штук, и, понятное дело, с таким количеством город не зажечь. У меня нет даже лестниц, так что ни о каком штурме прямо сегодня не может идти и речи.

Если Дейотар не купится на мой блеф, то пройдет еще не один месяц, прежде чем мы возьмем этот город. Надо будет брать Гангру в плотное кольцо и ждать, когда прибудут новые катапульты и снаряды, хотя бы те, что уже успели сделать. За время ожидания — готовить штурмовые лестницы, засыпать городской ров да собирать продовольствие для почти тридцатитысячного войска.

Терять время на осаду и торчать несколько месяцев в этой жопе мира мне совсем не хочется. Я помню о проблемах на юге, о волнениях в городах Фригии и Лидии, о диадохах, что придержали посольства и потирают руки в надежде, что я застряну тут надолго.

«От того, удастся ли мне быстро сломить эту чертову Гангру, — мысленно рисую себе перспективу, — зависит и будущий расклад. Если я тут зависну, то Птолемей поддержит мятеж в Киликии, а Кассандр пошлет помощь Асандру в Карию, и у меня запылает все Средиземноморское побережье».

Добавляя мрачных красок в картину будущего, я пытаюсь примирить себя с возможной неудачей. Как говорится, надейся на лучшее, а готовься к худшему!

Сейчас я сижу в своем походном кресле прямо перед воротами города Гангра, примерно в трехстах шагах от городского рва. Позади стоят мои полководцы, ординарцы и охрана, а прямо за ними замерли длиннющие шеренги выстроенного войска.

Со стен города видят эту грозную силу, и это тоже часть психологического давления. Солнце неуклонно движется к зениту, но ворота до сих пор закрыты, и ничего не говорит о готовящейся сдаче города. На стенах видны многочисленные воины, а от мощных каменных башен веет знаменитым упрямством пафлагонцев.

Я уверен, что на деле за стенами города не все так спокойно и горожане по-настоящему в ужасе. Судьба Амисоса стоит у каждого из них перед глазами, а мои парламентеры постарались, чтобы условия моего ультиматума стали известны горожанам. Прежде чем передать послание царю, они громко зачитали его перед собравшейся на площади толпой.

«Думаю, многие сейчас советуют Дейотару отдать мне Ариарата, — размышляю про себя, глядя на закрытые ворота. — Другое дело, послушает ли он мудрых людей. Наверняка полно и таких, что рвутся в бой и кричат всякую хрень про честь и славу».

В такие минуты решение чаще всего принимается спонтанно, под влиянием какого-то эмоционального события. Оно может быть совсем незначительным, но обязательно эффектным и производящим впечатление. Сейчас как раз такой момент, я это просто нутром чувствую: Дейотар на грани, и любая мелочь может склонить его к тому или иному решению.

Глядя на город, я уже битый час думаю о том, что может заставить горожан и их царя сломаться и понять, наконец, что сопротивление бесполезно. Мой взгляд скользит по пологому склону, по желто-серой ленте дороги, что, извиваясь, как змея, ползет к городу. Замечаю, как на подходе она прихорашивается каменными плитами, а затем упирается прямо в массивные городские ворота.

«Подъемного моста нет, — неожиданно проговариваю про себя то, что уже отмечал неоднократно, — груженую взрывчаткой телегу можно было бы подкатить прямо к воротам. Жаль, только взрывчатки у меня нет!»

И тут меня вдруг осеняет.

«Горожане-то этого не знают! Если продемонстрировать им мои возможности, то…!»

Сразу захотелось вскочить и заняться организацией, но я резко глушу собственный порыв.

«Эй, эй, полегче! Не суетись. Пусть все видят скучающего царя, для которого подобный взрыв — рядовая обыденность!»

Жестом подзываю Энея и, не меняя позы, жду, когда он нагнется. Только после этого шепчу ему прямо в ухо:

— Пусть бойцы подготовят все оставшиеся заряды и сложат в одну арбу. Туда же бросьте сосуды с горючей жидкостью, тоже все что есть. Сверху наложите сырых дров, тюков соломы и укройте войлоком.

Я замолкаю, и согласно кивающий на каждое перечисление Эней останавливает на мне вопросительный взгляд: мол, и что дальше.

— Дальше, — показываю ему на город, — пусть десяток парней под прикрытием щитоносцев откатят эту арбу к самым воротам и подожгут запал одного из зарядов.

Эней критически посмотрел на ворота.

— Сделаны на совесть, а зарядов у нас мало. Боюсь, выстоят, а мы последнее потратим зазря.

— Вот и посмотрим, зазря или нет. — Задумчиво протянув эту фразу, не тороплюсь делиться своими надеждами. И, видя это, Эней решает не лезть больше с советами.

— Хорошо, сейчас займусь, а также скажу Клиту, чтобы его штурмовая сотня была готова к броску.

— Не надо! — резко осаживаю инициативу друга. — Никаких штурмовых действий. Пусть все стоят как стояли.

Я хочу, чтобы в городе ясно поняли, что взрыв — это не часть штурма, а всего лишь демонстрация возможностей. Мол, это последнее предупреждение, а потом на ваши головы обрушатся сотни и тысячи таких взрывов.

Молча выдерживаю еще один вопросительно-непонимающий взгляд, и Эней уходит выполнять мой приказ.

Навскидку, минут через десять-пятнадцать вижу, как два десятка бойцов выкатили груженую арбу на дорогу. Развернув её оглоблями назад, они распределились по трое на каждую оглоблю, а остальные взяли на себя прикрытие.

Как только арба покатилась по дороге, на неё устремилось внимание со всех сторон. Не только на башнях и стенах началась встревоженная суета, но и мои бойцы устремили свои взгляды на дорогу, силясь понять, что происходит.

Шагах в ста от ворот колеса арбы гулко загрохотали на стыках плит, и на неё дождем посыпались стрелы. Вижу, как с каждым мгновением на башнях прибывает стрелков, но и мои парни уже раскатились, и до ворот остались считанные шаги. Щитоносцы принимают на себя львиную долю всех стрел, но что-то, видать, пролетает. Перед самыми воротами ход резко замедлился, и я понимаю, что кого-то из моих серьезно ранило. А раз так, то значит, его тоже приходится тащить на себе: ведь если оставить на дороге без прикрытия, то сразу же добьют.

Медленно, но неуклонно арба все-таки катится к цели. Вот она уже уперлась в дубовые доски ворот, и в ответ на это на одной из башен выдвинулся направляющий желоб.

«Нехорошо! — мысленно оцениваю ситуацию. — Кажись, хотят сбросить каменюку моим парням на голову».

И точно: вижу, как защитники начали загружать в желоб здоровенный каменный шар. На башне еще копаются, а мои бойцы уже начали отступление. Как я и предполагал, они тащат на себе двоих раненых, а сверху их накрывает непрерывный поток стрел.

Вот каменный шар с грохотом покатился по желобу и, оторвавшись от направляющей, рухнул прямо на повозку. Буквально в тот же миг грохнул взрыв, и ворота вместе с башнями затянуло сплошной пеленой черного дыма.

Думаю, в этот миг каждому из защитников города вспомнился слух о безжалостных всадниках тьмы, что вырываются из черного тумана и проходят сквозь стены.

«Ну, не зря же я придумывал эту басню!» — иронично хмыкаю про себя и с интересом жду момента, когда рассеется дым.

Черные клочья вонючего тумана еще застилают видимость, но уже видны почерневшие ворота и плиты башен. Изрядно подкопченные, но целые и невредимые.

Теперь и со стен видят мои неподвижные порядки и, наверняка, гадают, что это было.

Подзываю к себе Арету, и, едва она подскочила, показываю на город:

— Скачи туда и скажи горожанам, что это было мое последнее предупреждение. — Тут же поднимаю взгляд на подбирающееся к зениту солнце. — Времени у них уже не осталось. Если сейчас же не сдадутся, то я уничтожу город так же, как и Амисос.

Кивнув, что все поняла, Арета взлетела в седло и сходу бросила коня в карьер. Под аккомпанемент напряженной тишины одинокий всадник промчался по дороге, и с башен не выпустили по нему ни одной стрелы.

Вижу, как Арета, вздыбив коня, кричит что-то вверх стоящим на стенах воинам. Что она говорит, мне не слышно, но я надеюсь, что отсебятины она добавила не много. Проходит буквально несколько мгновений, Арета еще надрывает горло, а пущенная сверху стрела втыкается в землю рядом с ее жеребцом.

Знак абсолютно ясный — пошла вон, иначе следующая стрела твоя. Испытывать судьбу Арета не стала и, нахлестывая коня, помчалась обратно.

С досады хочется выругаться грязно и вслух, но, стиснув зубы, я терплю и считаю до десяти.

«Один, два, три… — успокаиваю себя. — Ну, не получилось! Бывает! Это же не конец света, ничего, прорвемся».

Только-только мне удается справиться с бушующим в душе раздражением, как мой взгляд фокусируется на странном зрелище. Ровно с того места, откуда несколько секунд назад вылетела стрела, теперь вывалился человек и, раскинув руки, устремился вниз. Беззвучно воткнулся в землю и замер, не подавая признаков жизни.

Поворачиваю голову к друзьям:

— Видели? И что это было?

Патрокл невозмутимо пожал плечами:

— Вывалился какой-то идиот.

Эней же, как всегда, увидел ту суть, о которой я спрашивал.

— Клясться не буду, но похоже, выкинули того умника, что стрелял в Арету.

Мне показалось то же самое, а это значит, что внутри городских стен началось открытое противостояние между желающими сдать город и теми, кто хочет сражаться до конца.

«Что ж, подождем!» — решаю про себя и, внешне невозмутимо, возвращаю взгляд к воротам.

По ощущениям, проходит еще не меньше получаса, и я уже вновь смиряюсь с мыслью, что затяжная осада неизбежна. Прикрыв глаза, начинаю прикидывать первоочередные меры, но тут слышу голос Энея:

— Кажись, проняло-таки Дейотара!

Впиваюсь взглядом в ворота и вижу, как массивные, окованные бронзой створки начинают медленно расходиться. Сначала еле заметно, но все шире и шире они открывают черный зев арочного прохода, в котором уже видна выходящая делегация горожан.

Человек двадцать пять лучших людей города Гангра и царства Пафлагония остановились в десяти шагах от меня. Впереди всех — крепкий невысокий человек с мясистым носом и ухоженной бородкой. Он несет в руках царский венец, из чего я делаю вывод, что это и есть царь Дейотар. Сразу за ним два рослых бугая держат связанного парня лет двадцати пяти.

«А вот и наш „друг“ Ариарат, что в гордыне своей посчитал себя равным Великому царю Гераклу», — иронично замечаю про себя и веду взглядом дальше.

За спинами стражников сбились в кучу несколько жрецов и около десятка горожан в богатых гиматиях из крашеного добротного сукна.

Дейотар первым опускается на колени, и вслед за ним на колени встают все остальные. Оставшийся стоять Ариарат возвышается над ними, и в его голосе сквозит насмешливое презрение:

— Цари никогда не встают на колени, Дейотар!

Поднимаю взгляд на стоящего сбоку телохранителя и жестом показываю на стоящего. Тот схватывает мгновенно и, стремительно подскочив к бывшему царю Каппадокии, коротким ударом древком в живот заставляет того согнуться. Следующий удар по ногам обрушивает Ариарата на колени.

«Никогда не говори „никогда“!» — делаю мысленную оценку случившегося и перевожу взгляд на Дейотара.

Тот, склонив голову и стоя на коленях, протягивает мне свою корону. Мне этого вполне достаточно, и я позволяю себе проявить мягкость и великодушие:

— Встань, царь Дейотар, и подойди ко мне!

Тот тяжело поднимается на ноги и подходит, все еще держа корону в вытянутых руках. Лицо его напряжено, в глазах страх, перемешанный с чувством стыда, а я встречаю его радушной улыбкой:

— Оставь свою корону себе, царь! Мне не нужен ни твой венец, ни твоя страна, — делаю короткую паузу и пафосно добавляю: — мне нужна твоя дружба!

Теперь я ловлю в глазах Дейотара растерянность и добиваю его:

— Подойди ко мне, мой друг, и встань рядом.

Неуверенным шагом тот двигается навстречу, а я старюсь, чтобы в моем голосе не проскользнула насмешливая ирония:

— Ведь не по злобе своей ты поднялся против меня, а лишь по наговору бывшего царя Ариарата. Ведь так?

Добиваюсь от него утвердительного ответа и, получив, обращаюсь уже к его свите:

— И вы встаньте! Я не держу на вас зла.

В отличие от слов, мой жесткий, пронизывающий взгляд говорит им совсем другое: в этот раз вам повезло, но если вы решитесь еще раз восстать против моей власти, то пощады не ждите.

Жрецы и сановники поднимаются с колен и, не смея отряхнуться, так и стоят с помятым платьем и грязными коленями. На земле остается лишь Ариарат, и его судьба, к сожалению, уже предрешена. Пощадить его невозможно, да я и не хочу. У меня есть понимание, что убежденного врага остановит лишь физическое уничтожение, а любое милосердие он расценит как слабость или глупость.

Я могу прямо сейчас отправить Ариарата на плаху, но я хочу, чтобы к смерти приговорил его не я, а Дейотар и вся его свита. Это не месть и не злорадное желание показать этим людям, насколько они ничтожны. Нет, это слишком эмоционально и мелко. У меня сугубо практичный расчет: отправив Ариарата на смерть, эти аристократы и жрецы уже никогда не отмоются, и в будущем никакой союз Пафлагонии и Каппадокии против меня будет невозможен.

Да, они выдали мне Ариарата, но это совсем другое. Тут всегда можно отбрехаться, мол, обстоятельства заставили, мы не знали, что его казнят и так далее. А вот когда они своими руками отправят его на казнь, от этого уже не отмажешься никакими отговорками. Такой поступок запомнится надолго, и кровная вражда между правящими домами Каппадокии и Пафлагонии обеспечена на несколько поколений вперед.

Поэтому сейчас я обвожу жестким взглядом стоящих передо мной людей:

— Чего, по-вашему, достоин бывший царь Ариарат, восставший против меня и словами льстивыми убедивший вас не слушать послов моих, что несли мир и порядок вашему царству?

Вопрос повис в безответной тишине, и мои глаза останавливаются на низкорослом пузатом жреце в длинной коричневой хламиде. Тот пытается отвести взор, но я держу его под прицелом, пока он не сдается.

— Смерти! — сдавленно произносит он, и лишь тогда я перехожу к следующему и к следующему.

Один за другим все члены делегации повторяют:

— Смерти! Смерти! Смерти!

Последним остается царь Дейотар. Он уже стоит рядом со мной, и я поднимаю на него взгляд:

— Твое слово, царь. Как скажешь, так и будет!

Несмотря на улыбку и кажущееся право выбора, мой взгляд откровенно говорит ему, какого ответа я жду и что стоит на кону.

Вижу, как Дейотар бросил затравленный взгляд на своего недавнего соратника, и тот ответил ему горящей в глазах ненавистью. Дальше, уже не сомневаясь, Дейотар уверенно произнес:

— Царь Ариарат заслуживает смерти!