Бастард Александра 3

Глава 2

Сатрапия Сирия, конец ноября 315 года до н.э.

Смотрю, как не снижая скорости, гонец промчался по лагерю и буквально слетел с седла прямо перед выставленными копьями охраны.

— Мой царь! — тяжело дыша, он вскинул на меня осунувшееся и посеревшее от пыли лицо. — Гиппарх Полисфен послал меня…!

Запнувшись, он просто сорвал с пояса тубус и протянул его в мою сторону. Арета тут же сорвалась с места и, буквально выхватив донесение у гонца, передала его мне.

Быстро вытаскиваю лист толстой, щербатой бумаги и, развернув, читаю:

«Великий царь, мои передовые дозоры вышли к городу Халман. Лагерь Антигона до сих пор стоит к югу от города, на правом берегу реки Кувайк. Какой-либо подготовки к движению не замечено. Как ты и приказывал, я встал лагерем в десяти парасангах к востоку, у западного берега Евфрата».

Сворачиваю свиток, одновременно думая о своем.

«Значит, Антигон еще в неведении, это хорошо!»

Дело в том, что парфянская гиппархия Полисфена пошла на сближение с армией Антигона самой прямой и очевидной дорогой: вверх по течению Евфрата прямо на Халман (Алеппо), тогда как вся остальная армия, во главе со мной, двинулась в обход — сначала на оазис Эс-Сухне, затем на Тадмор (Пальмира) и Эмесу (Хомс).

По моим подсчетам, армия прошла форсированным маршем не менее четырехсот километров и вышла к городу Эмеса, что лежит на двадцать-двадцать пять парасангов (примерно 150 км) южнее Халмана и лагеря Антигона. Этот маневр дался непросто, но любой человек, даже не сведущий в военном деле, только взглянув на карту, с полной уверенностью скажет, что этим маневром я отрезал Антигону всякую возможность отойти на юг, на соединение с армией Птолемея.

Тут, правда, лучше вернуться к началу — к той ночи в храме города Аузара, где у меня родилось новое видение будущих событий. Тогда, в полной темноте южной ночи, я вдруг осознал, что, готовя мне ловушку, мои противники слегка лопухнулись, и договор с братом для меня не западня, а спасение.

Уже с рассветом, выйдя к ожидавшим меня послам, я увидел, что на площади у храма собралось столько народу, что реально яблоку некуда упасть. Там жались в несусветной давке не только любопытные горожане, но и добрая часть моих воинов. Все, кто оказался свободным на тот момент, постарались попасть на площадь, дабы услышать, что сказал Великий Александр своим сыновьям. С затаенным дыханием толпа ждала моего слова, и в полной тишине я обратился к стоящим у ступеней храма послам.

— Передайте брату моему Александру, — начал я громко, чтобы меня слышала вся площадь, — что наш Великий отец одобрил раздел.

На этой фразе я прервался, потому что общий изумленный выдох прокатился над площадью. Никто не ждал от меня такого ответа; большинство, и сами послы в том числе, были уверены, что я откажусь от раздела, а обращение к духу великого Александра — лишь уловка для благовидного предлога.

Да уж, удивил я тогда всех, но следующая фраза удивила еще больше.

— Мой Великий отец одобрил раздел царства, — продолжил я раскатистым басом, — но указал мне, что советники Александра неверно определили границы наших владений. Передайте моему единокровному брату Александру, что отец наш разделил царство не рекой Евфрат, а Геллеспонтом, Пропонтидой и Боспором Фракийским. Все, что к западу от Срединного моря, отец отдает Александру, а все, что к востоку, — мне!

Честно скажу, в тот момент больше всего меня порадовали лица моих «добрых гостей». За исключением Агафокла, который, по-видимому, ничего не понял, все остальные излучали напряженную озабоченность. Было видно, что они сходу уловили скрытую в моих словах угрозу. Ведь предложенный мною раздел бил в первую очередь по самому существованию союза диадохов. Не надо было блистать особенным умом, чтобы понять, что даже озвучка такого раздела грозит союзу диадохов расколом.

По сути, я предлагал Кассандру и Лисимаху, владения которых — в Европе, спокойно жить под необременительным скипетром малолетнего Александра и не вмешиваться в дела Азии, тогда как Антигон и Птолемей отходили к моей юрисдикции со всеми вытекающими. Мое предложение сходу зарождало у первых двух крамольную мысль — а не послать союзников куда подальше. Пусть Птолемей с Антигоном сами разбираются со своими проблемами. У них свой царь, а у нас свой, и дороги у нас с ними разные! Пусть сами думают: воевать им или преклонить колени.

Эта идея — вбить кол в союз диадохов — пришла ко мне той ночью, во время моего хождения по темному помещению храма. Ее словно бы реально подсказали мне Олимпийские боги, так внезапно она вспыхнула у меня в голове.

Тогда, в рассветных лучах солнца, люди на площади поняли только одно: я согласен уступить брату полцарства, и Великий Александр это одобрил; а что-то там про границы народ даже не услышал. Все эти названия большинству из стоящих на площади ничего не сказали, и посыл получился очень складным. Геракл принял предложение брата, пошел навстречу воле покойного отца и Великих богов, а всякий, кто встанет против этого решения, автоматически становится изменником и предателем.

К тому же, во время ночного хождения, я неожиданно вспомнил еще одну страницу истории. Примерно лет через двадцать-двадцать пять начнется разрушительное нашествие галлов на Фракию, Македонию и Грецию. Орды варваров с севера пройдутся по Балканам огнем и мечом и дойдут чуть ли не до самого Дельфийского храма.

Это воспоминание еще раз подтвердило правильность моего решения.

«Зачем брать силой то, что очень скоро само упадет тебе в руки? — спросил я у самого себя. — Когда галлы ворвутся на просторы Македонии и Фракии, Эллада сама будет молить меня о помощи!»

Все эти мысли сразу же сложились в моей голове в генеральный план дальнейших действий.

«Предложив раздел по Босфору и Дарданеллам, — ярко представилось мне в ту ночь, — я заставлю Кассандра и Лисимаха задуматься: нужно ли им втягиваться в рискованную войну с весьма непредсказуемым результатом? В любом случае, мое встречное предложение потребует консультаций, и послы отправятся к своим хозяевам. Пока они будут ехать, пока будут думать, как из этой ситуации получше выпутаться, я стремительно двинусь на сближение с армией Антигона и заставлю его принять бой. Учитывая баланс сил, у меня отличные шансы на победу. Если мне удастся разгромить Антигона, то склонить Кассандра и Лисимаха к сепаратному миру станет куда проще. Удастся договориться с ними, и тогда западный фронт исчезнет сам собой. Из всех противников останется лишь Птолемей».

Печальный опыт Пердикки говорил мне, что лезть в Африку без господства на море чревато неожиданностями. Поэтому тогда, в храме, я не стал забегать слишком уж далеко, наметив для себя, что Птолемея можно будет просто загнать в нору, то бишь в его любимый Египет, и спокойно заняться флотом. Пока строятся корабли, часть армии развернуть на восток и поучить Чандрагупту уму-разуму — пусть запомнит, что чужое трогать нехорошо. Если кампания на Востоке закончится удачно, то сразу появятся и денежки на флот, а там, глядишь, придет и черед Птолемея.

Той ночью в храме вся цепочка выстроилась в моей голове так складно, что я аж забыл про холод и еле-еле дождался рассвета. Уже после моей яркой речи, как я и ожидал, послы заявили, что принять подобное решение самостоятельно они не могут и им надо передать мои условия царю Александру. Кому им надо передать мои слова, я прекрасно представлял, но, спокойно приняв правила игры, посоветовал им не терять время и не испытывать моего терпения.

Едва посланники диадохов покинули лагерь, как я собрал своих ближайших советников, и вот там, к моему удивлению, разгорелись нешуточные страсти. Едва я спросил, что они думают о моем предложении, как Экзарм с горячностью начал меня отговаривать.

— Ты царь, Геракл, — он уперся в меня своими раскосыми глазами, — твое слово для меня закон! Как скажешь, так и сделаю, но, коли уж спрашиваешь, то скажу. Не надо тебе отдавать никому и ничего! Ежели сомневаешься, то пусти меня вперед, и я с одной лишь конницей принесу тебе и Македонию, и Грецию!

Реакция массагета была ожидаема и вызвала у меня лишь доброжелательную улыбку, но его неожиданно поддержал и Патрокл.

— Я тоже скажу… — начал он, недовольно посверкивая единственным глазом. — Доверять Кассандру и Лисимаху нельзя! Они согласятся с тобой для вида, а потом ударят нам в спину в самый неподходящий момент.

— А ты не давай им такого момента, — вставил слово Эней, и этим завел македонянина с пол-оборота.

— Вот не пойму, как же ты такой рассудительный с одной-то рукой остался⁈ — Патрокл сразу ударил грека по больному. — Взял бы да не дал тому персу руку себе оттяпать! Или есть что-то в этом мире посильней твоих планов! Что-то, чего ты предусмотреть не можешь!

В тот момент я видел, что Энею очень хотелось ответить так же жестко, но он сдержался.

— Ты бы не горячился… — он осуждающе глянул на друга, но Патрокла это не успокоило.

— А я и не горячусь! Я просто говорю тем, кто не понимает, — тут македонянин зло зыркнул на грека, — как ты им помешаешь, если у них есть флот, а у нас нет. Кассандр может высадиться где угодно и когда угодно, и мы ничем не сможем ему помешать!

Я сидел молча, слушая их препирательства, лишь иногда поглядывая на еще не сказавшего своего слова Эвмена. Спор же становился все горячее и горячее. К Патроклу присоединился Экзарм, и они вдвоем накинулись на грека.

— Гадину надо давить сразу и до конца, — кричал массагет, — иначе она расплодится, и змееныши расползутся по всему дому!

— Все верно, — вторил ему Патрокл, — надо переправляться через Геллеспонт и придушить Кассандра, пока он вновь какую-нибудь мерзость не сотворил.

На этом он вскинул на меня вопросительный взгляд.

— Неужто ты забыл, Геракл, кто убийцу к тебе подослал?

Конечно же, я помнил и ничего не простил, но всему свое время. Об этом я им прямо так и сказал.

— Я ничего не забыл, просто месть — это то блюдо, которое подается холодным! — озвучил я известный афоризм, на миг позабыв, что Дюма его еще не написал.

Изящность фразы сразу же оценил Эвмен, и мне даже стало немножечко стыдно за невольный плагиат.

— Лучше не скажешь, мой царь! — Эвмен чуть склонил голову в мою сторону, но обратился уже к Патроклу и Экзарму. — О чем вы спорите, не пойму⁈ Что делать с Кассандром — это вопрос завтрашнего дня, а сегодня у нас по-прежнему совсем другая забота, и имя ей — Антигон.

На этом он вновь повернулся ко мне.

— Думаю, мой царь, тебе лучше сразу рассказать нам о своих планах, потому что я не верю, что в них входит дожидаться ответа от союза диадохов.

В проницательности моему премьеру не откажешь, в тот день я еще раз в этом убедился. Его слова вмиг навели тишину, и мои советники уставились на меня в ожидании ответа.

Я же ответил им ироничной улыбкой.

— Ты абсолютно прав, мой дорогой Эвмен. Никого мы ждать не будем, а завтра же начинаем сворачивать лагерь.

С этими словами я расстелил на походном столе лист бумаги со схематичной картой, которую я сам же и набросал, весьма условно придерживаясь общего масштаба.

— Смотрите сюда, — мой палец уперся в кружочек с надписью «Аузара», — мы здесь!

Дальше мой указательный палец пополз по карте на северо-запад и уперся в надпись «Халман».

— Лагерь Антигона находится здесь, и от нас самый удобный путь к нему — вдоль Евфрата, а затем прямо на запад. Полагаю, что именно этого от нас и ждут.

Сказав, я обвел советников внимательным взглядом, и Эней не удержался.

— Но мы так не пойдем!

Улыбнувшись ему, я кивнул.

— Верно! Мы отправим этим путем лишь парфянскую гиппархию Полисфена, а вся армия выдвинется вот сюда, — мой палец прочертил широкую дугу на Тадмор и Эмессу.

— Ага! — азартно проследил за моим пальцем Патрокл. — Встанем точно между Антигоном и Птолемеем.

— Да, перекроем Антигону возможность отступить на юг и заставим его принять бой.

Все активно включились в обсуждение плана, разом позабыв о недавних спорах. Эней, как водится, начал с сомнений.

— Почему ты думаешь, что он примет бой, а не начнет отступать к Геллеспонту в надежде получить там подкрепления от Кассандра и Лисимаха?

На этот вопрос я ответил вопросом.

— Думаешь, после моего сегодняшнего предложения Антигон по-прежнему будет верить в надежность своих союзников?

— Ах, вот оно что! — вдруг прозрел Экзарм. — Вот для чего ты…?

Осененный прозрением, он бросил на меня восхищенный взгляд, и, воспользовавшись паузой, я продолжил свою мысль.

— Если же Антигон начнет отступление на запад, то такой вариант для нас будет еще лучше. Для этого я и отправляю туда гиппархию Полисфена: она сядет ему на хвост, как свора собак на зверя, и будет тормозить и терзать его, пока мы не подтянемся с главными силами. — На этих словах я все же отрицательно мотнул головой. — Только, думаю, Антигон такой ошибки не совершит и захочет решить все на поле боя. Тем более что у него там горячих голов тоже хватает.

Сказав это, я многозначительно глянул на Экзарма, и тот сразу же всполошился.

— А чего я⁈ Все знают, что я всегда предпочту хорошую драку всяким политесам!

Эта почти детская непосредственность массагета вызвала у всех улыбки, заставив позабыть о еще недавних разногласиях, и дальше обсуждение свернуло уже на чисто практические вопросы предстоящего перехода.

Все эти мысли пронеслись в моей голове, пока я читал послание и на автомате скручивал свиток обратно в трубочку.

Сейчас, запихивая его обратно в тубус, я невольно обобщаю прочитанное.

'Так, лагерь Антигона остался на прежнем месте, и теперь хорошо было бы выяснить, как далеко от нас армия Птолемея.

Еще во время перехода от Вавилона к Аузаре я останавливал все караваны, что шли с юга и с запада, тщательно расспрашивая купцов. Я по крупицам собирал информацию о положении своих противников. Пока их армии находились за пределами действия моих передовых дозоров, это был единственный способ получения сведений.

Расстояния тут, как у нас в России, огромны, а конная разведка эффективна на дистанции десять-двенадцать дней пути, то есть двести-двести пятьдесят километров, да и то в направлении движения армии.

В общем, почти месяц назад, еще на подходе к Аузаре, из отрывочных сведений от различных купцов у меня сложилось представление, что армия Антигона стоит под стенами Халмана, войска Кассандра и Лисимаха еще не перешли Геллеспонт, а Птолемей накапливает силы в районе Газы. Сейчас же, по прошествии двадцатидвухдневного перехода, было бы хорошо восстановить эту картину. Для этого я послал Энея в стоящий в пяти стадиях от лагеря город Эмесу, дабы он привел ко мне всех купцов, недавно прибывших с западных и южных направлений. Также на городской рынок был отправлен Гуруш, ведь рыночные слухи, хоть и ненадежный источник, но зато как эхо в горах, разносятся очень далеко.

Подняв голову, смотрю на клонящееся к закату солнце и думаю о том, что пора бы уже кому-нибудь из моих гонцов вернуться. Словно услышав мои мысли, на прямой как струна центральной улице лагеря показались два всадника. В одном без труда угадывался Эней, а второй, сидящий на низкорослом ушастом осле, мог быть тем гостем, с которым мне хотелось побеседовать.

Дабы никому не показалось, что царь лично встречает какого-то неизвестного купца, захожу в шатер и плюхаюсь в походное кресло. Через несколько минут слышу шаркающие шаги, потом голос Энея, явно обращающегося к Арете:

— Царь нас ждет.

Следом — хлопки и шуршание, говорящие о том, что Арета тщательно обыскивает подозрительного гостя на предмет спрятанного оружия, и только затем в проеме открытого полога показывается фигура Энея.

— Прости, мой царь, но во всем городе нашелся только один купец, что всего день назад прибыл из Египта, и никого из Фригии или Греции. — Он чуть посторонился, пропуская в шатер невысокого крепыша с черными курчавыми волосами и приплюснутым, как у боксера, носом.

Сделав шаг вовнутрь и не смотря на меня, купец тут же плюхнулся на колени и ткнулся лбом в пол. Эней же, кивнув на согнувшуюся фигуру, добавил:

— Торговый гость из Сидона, Бабл аль-Гамид.

«Финикиец, значит», — сделав про себя такой вывод, обращаюсь к не поднимающему головы купцу:

— Встань, аль-Гамид, и подойди ближе.

Словно не доверяя услышанному, гость начал осторожно подниматься, с каждым новым движением косясь на меня и сверяясь, правильно ли он делает. Это, с одной стороны, смешно, а с другой, говорит о том, какая обо мне идет по земле слава.

«Так боязливо финикийский купец ползал разве что перед персидским царем и вряд ли перед Александром Македонским, — делаю не совсем приятный для себя вывод. — Выходит, здесь на западе тебя, мой друг, считают злобным тираном, вырвавшимся из темных недр Востока, а совсем не просвещенным и гуманным монархом».

Усмехнувшись этому сравнению, обращаюсь к наконец-то вставшему на ноги финикийцу.

— Доброго дня тебе, купец аль-Гамид!

— И тебе доброго дня, Великий царь, — тут же затараторил купец, — всяческих благ и долгих лет…

Обрываю его на полуслове:

— Скажи мне, купец, как давно ты покинул Египет?

Не меняя темпа, финикиец тут же перешел от пожеланий к рассказу.

— Три месяца назад я отплыл из Александрии и, с попутным западным ветром, через неделю прибыл в город Ашкелон. Городок этот дрянной, а народец такой скупой, что у них песка в пустыне не выпросишь. Пришлось проторчать там почти месяц, пока распродал египетское стекло и зерно. Зато я удачно закупился у них хорошей цветной тканью из добротной шерсти и смог присоединиться к торговому каравану, идущему в Дамаск. В этом городе…

— Стоп! — останавливаю льющийся на меня поток слов. — Твои торговые дела меня не интересуют! Я хочу знать все, что ты слышал про Птолемея.

Купец боязливо сжался и старательно несколько раз поклонился.

— Прости, Великий царь! Конечно, Великий царь! — Он на миг задумался, но тут же продолжил: — Если Великий царь имеет в виду сатрапа-автократора Египта Птолемея Сотера, то я слышал о нем немного. Он жив-здоров и правит Египтом! Жены его тоже здоровы, дети…

«Каков вопрос — таков ответ!» — пытаясь унять раздражение, прикрываю глаза, а потом просто спрашиваю:

— Знаешь, где он сейчас?

— По слухам, он все еще стоит с большой армией под стенами Газы. — Наконец-то уловил суть купец, и я также коротко задаю еще один вопрос:

— Когда ты это слышал?

— Где-то неделю назад в Дамаске. — Также быстро отвечает финикиец, и я удовлетворенно откидываюсь на спинку кресла.

«Раз неделю назад армия Птолемея еще стояла под Газой, значит, я точно могу не опасаться удара с юга и полностью сосредоточиться на битве с Антигоном».