Беспризорник Кешка и его друзья

1

Небо было голубое, чистое и ясное. Со стороны Ильюшкиной сопки дул ветерок, от которого трепетали листья лип на бульваре Линевича.

Беспризорники шли по бульвару.

Считая себя обиженным, Корешок плелся позади, исподлобья поглядывая на Ваньку и пиная порванной галошей опавшие листья. Он думал, как бы при случае насолить «притеснителям» или уйти от них. А уж куда — он знает и не скажет им. «А то чуть чо: «Корешок, иди стибри. Корешок, иди попроси, тебе скорей дадут: ты маленький». А как партизанские прокламации разбрасывать, так сами. Думают, шибко парни. Уеду. Будут знать тогда. Уеду туда, где персики растут. Или к атаману Безухому, или к Нюрке-Черный Зуб…»

— Корешок, что ты тащишься, как сивка? Что уросишь? Иди скорей! Дошлый, поди, уже далеко ушел и разбросал половину, а мы все плетемся по бульвару, — начальственным тоном проговорил Ворон, поджидая товарища и глядя на него сердитыми глазами.

Но тот ничего не ответил и совсем остановился.

— Идем, чего стал, козявка несчастная? — обозлился Ванька. Он повернулся и взял Корешка за руку.

— Чо ты? Не щипай: тут болит. Видишь, тут шкура содрана? Видишь, кровь? Не видишь, так разуй глаза, — Корешок отдернул руку, отступил назад, придерживая штаны, и отвернулся.

— Идем! Кому говорят? Чего артачишься? А то дам по затылку! — угрожающе произнес Ворон.

Опасаясь Ванькиных кулаков, Корешок сдался.

— Куда пойдем?

— На Унтербергеровскую. А там видно будет.

— Ты будешь партизанам помогать, и я тоже хочу, — обиженно заговорил Корешок. — Чо только вы? Я тоже хочу эти самые подкидывать. Когда я стащил пышки, так и вы ели, а мне достались за них шишки. А когда я украл деньги? Я поровну разделил. А вы? Чо вы так делаете? Чо? — он длинным рукавом вытер глаза, нос и опять отвернулся.

Ворон промолчал. Он думал о том, что они поступили не по-товарищески, обделив друга. «А если дать ему партизанских? Пусть подбросит. Дать или не дать? — задавал себе вопрос Ванька и сам ответил: — Ладно, дам две штуки. А то будет хныкать весь день. Еще драла даст, как в тот раз».

Ванька вспомнил, как однажды из-за какого-то пустяка он поссорился с Корешком. Тот обиделся, швырнул в Ваньку булыжником и, прицепившись к проезжавшему мимо извозчику, уехал на вокзал, намереваясь пуститься в путешествие, разыскивать «штаб-квартиру» вора Безухого.

Ворон так привык к Корешку, что через некоторое время пошел на вокзал и долго искал беглеца, пока случайно не нашел его в «собачьем» ящике пассажирского вагона. Кое-как он помирился с Корешком и отговорил его от задуманной затеи. Боясь опять такого поворота дела, Ванька перешел в наступление.

— Тогда дай присягу, что сыщикам ничего не скажешь, если сцапают.

— Я уже давал присягу атаману Безухову.

— То атаману, а то матросу, понял?! Скажи, что, мол: «Я, Корешок, никого не выдам», и еще что-нибудь такое.

— Я… я, Корешок, — малыш шмыгнул носом, — я уже говорил атаману Безухову, чо буду…

Видя затруднительное положение товарища, Ванька подсказал:

— Мол, буду молчать, как рыба в воде!

— А чо только в воде?

— Ну и на берегу!

— Буду… буду держать язык за зубами в воде и… и на берегу. — Корешок взялся за лампасы и подтянул штаны.

— Теперь побожись!

— А атаман Безухий не заставлял божиться.

— Матрос — не атаман! Он любит делать по всей форме. Понял?

— Ей-бо, — Корешок обнажил взъерошенную голову, троекратно перекрестился и облегченно вздохнул.

— Смотри, только партизана не подведи! Ты в штанах путаешься, убежать не сможешь!

— Дай мне нож, я их до колен обрежу, — нашелся Корешок, готовый пойти на все ради партизанских прокламаций.

На чумазом лице обрадованного Корешка появилась довольная улыбка, он замусоленным рукавом вытер чуть вздернутый нос, афишки суетливо положил на землю, а партизанские прокламации бережно сложил вдвое, не зная, куда их деть. Сперва он намеревался вложить их в середину пачки розовых листовок, потом снял галошу и запрятал их внутрь.

— Зачем в галошу?! — воскликнул Ворон, строго смотря на Корешка.

— А чо? Тут не видно!

— А чо! А чо! — передразнил Ванька. — Пока бульвар пройдем, от них труха останется. Это ж не железо — бумага. Она сотрется, и тогда разбрасывать нечего будет. Надо ж тебе башкенцией шевелить. Эта работа — важнецкая! Не то, что у твоего атамана Безухого. Вытаскивай обратно! — командовал Ванька.

Корешок чувствовал, что он поступил неразумно, и поэтому молчал, шмыгая носом и озабоченно обдумывая, куда бы запрятать драгоценные листовки. «В шапку… пусть там будут. Там никто их не увидит», — решил он и взялся за головной убор.

Ворон, видя растерянность товарища, с чувством превосходства заметил:

— В один рукав затолкай и придерживай другой рукой, чтобы не выпали. Так! Эх, ты! А еще хвастаешься: «Я с атаманом Безухим работал!»

Лицо Корешка сияло счастьем. Он послушно запрятал прокламации в рукав, поднял афишки и, оживившись, собрался бежать, точно его подстегивали.

— Теперь давай выйдем на дорогу и перейдем на ту сторону Бульварной. Там народу мало, — остановил его Ванька.

Корешок все еще не мог прийти в себя от восторга, В одной руке он открыто нес розовые театральные листовки, а другую крепко прижимал к боку, боясь, чтобы прокламации не выпали из рукава.

Не доходя до угла, Ванька остановился и прислушался.

— Что за шум? Смотри, смотри, сколько китайцев идет. И во все гонги лупят. У них какой-то праздник, что ли?

Корешок тоже не знал, что это за шествие, и только пожал плечами.

Шум нарастал. Множество китайцев в однообразной синей и черной одежде двигалось со стороны базара навстречу детям. Мальчики остановились и с нескрываемым любопытством смотрели на толпу. Звенели большие и малые гонги, стучали связки тоненьких дощечек. Били барабаны, бубны, визгливо гудели дудки. В воздухе взрывались ракеты, трещали хлопушки, хлопали шутихи.

— Корешок, спроси этого дядьку.

— Спроси сам, если тебе нужно!

— Спроси! За язык дернет, что ли?! А то… — повышая голос, настаивал Ванька.

Корешок молчал, и было похоже, что он не намерен выполнить просьбу друга. Убедившись, что Корешок не послушается, Ванька сам подошел к мужчине, стоявшему около ворот, и завел разговор:

— Дядя, куда это китайцы пошли? Что это они до небес шум подняли гонгами и ракетами? Смотри, как шпарят!

Тот посмотрел на оборванных детей и, приподняв брови, охотно заговорил:

— В городе эпидемия холеры. Слышал? Косит всех без разбору — и старых и малых. Я удивляюсь, как она вас не прибрала? Ведь вы скитаетесь как раз там, где водится эта проклятая холера. По ихней вере холеру можно изгнать трезвоном, приношениями и подарками. Поэтому они пошли к кумирне в степь. Понесли холере подарки: задобрить ее хотят. А вон видите белое? — говоривший показал в сторону процессии. — Это белая метла. Они считают, что этой самой метлой можно замести следы холеры, чтобы она не приходила больше на Китайский базар. Берегитесь, ребята, холеры!

Беспризорники понимающе переглянулись. Серые глаза Ваньки смотрели на Корешка и, казалось, говорили: «Видишь? Нужно эту холеру бояться как распрочерта, а ты не хотел спрашивать, Чокало-екало».

Корешок, наоборот, подумал: «Это бы приношение стащить. Там, наверно, пампушки есть. Чо только холере, а нам?»

Когда процессия удалилась, ребята пошли дальше. Они незаметно вкладывали в почтовые ящики прокламации, раздавали встречавшейся публике афишки и в веселом расположении духа подошли к почтовой конторе. Здесь на дощатом тротуаре сидел слепой нищий с обнаженной головой. Лицо у него было моложавое. На коленях лежала кепка с медными монетами.

— А чо, Ворон, если я свою партизанскую отдам этому слепому? Он, наверно, из наших. Пусть возьмет, а в ночлежке ему прочитают. Он узнает, чо там пропечатано, — зашептал Корешок на ухо Ваньке, когда они подходили к слепому.

Ворон на минуту заколебался, припоминая Кешкины наставления, но доводы Корешка ему показались убедительными, он хотел уже согласиться, как неожиданно услышал:

— Что вам тут нужно? Марш отсюда! — Это выпалил слепой, и, к своему великому удивлению, мальчики увидели, что он зло смотрит прямо на них. — Ну, пошли, пошли! Марш! Марш! Что уставились? Что рот раззявили? Шпандыря захотели? Не поскуплюсь!

Завидя приближающуюся даму с девочкой, мнимый слепой угрожающе показал ребятам кулак, потом подмигнул и опять принял позу «незрячего»: ловким движением завернул веки, приподнял немного брови, отчего на лбу образовались складки, и протянул руку. Когда дама подошла, он умоляющим голоском произнес, склонив голову набок:

— Подайте — не минайте. Подайте, христа ради, убогому.

— Видал такого «слепого»? Смотри, как он может прикидываться. Мне бы уметь так. Тогда б все денежку подавали, — восхищался Корешок ловкой симуляцией нищего. — А мы чо? Тоже давай так делать. — Он взялся пальцами за свои длинные ресницы и тщетно старался сделаться «незрячим».

— А ты хотел дать ему партизанскую, — корил товарища Ванька.

— А это я нарочно, — виновато оправдывался Корешок, с опаской отходя от «слепого».

— В руки давать не надо. Лучше просто подбрасывать. Пусть сами берут и читают, — говорил Ванька. — Вишь? В два счета можно засыпаться. Брось свою партизанскую во двор этой избы, — и Ванька показал на покосившийся небольшой домик, вросший в землю по окна. — Только обожди. Как бы кто не заметил.

Корешок почесал голову и, улучив момент, на цыпочках подошел к забору, просунул в щель партизанскую прокламацию и испуганно отбежал обратно. В этот момент на переднем дворе залаяла собака. Сердце у Корешка заколотилось сильней, он вопросительно посмотрел на Ваньку; тот взял друга за руку, и они скрылись за углом.

Выполнив свой долг, Корешок сделался болтливым, обращался к другу с разными вопросами, а когда тот не отвечал, не обижался. Потом он стал думать о том, как будет просить партизан взять его в отряд. Теперь они должны принять, он же распространял прокламации.

У Ваньки оставалось еще пять подпольных листовок. Он предложил Корешку вернуться обратно по другой улице.

— Чо-то есть хочется, — пожаловался Корешок. У тебя нету в заначке кусочка?

— У меня у самого в животе такой базар… Что толкучка, что живот — одинаково, — вздохнул Ванька.

— А чо, когда шамать хочется, так в брюхе бурчит? — уставился Корешок на своего спутника.

— Кишка кишку догоняет. Там война идет. Пойдем, Корешок, на Китаянку[1]. Там, может, что подстрелим. Пошли, а?

2

Через горбатые ворота, по которым ползли друг другу навстречу деревянные драконы, беспризорники вошли на Китайский базар, свернули в центр, где на ветру колыхались круглые вывески харчевен, фонари, готовые вспыхнуть в сумерках. Поперек улиц тянулись длинные полотнища. В китайской толпе, одетой в разнообразную синюю одежду из дабы[2], не было женщин и детей — китайцы и маньчжуры приходили на русскую территорию, оставляя в родных краях жен, детей, родственников и имущество.

Над базаром плыл запах жареного лука. Слышался скрип колес одноколок. Визжали жирные черные свиньи. На разные голоса кричали продавцы. Лотошники торговали пудрой, нитками, чулками, иголками, наперстками, рыболовными крючками, лесками и поплавками, английскими булавками. В круглых корзинах лежали свежая рыба, грибы, речные раки, морские крабы, устрицы, трепанги, вырытые из ила залива Посьета, серые осьминоги, камбала, привезенные из Владивостока, бананы — из Юньнани, кокосовые орехи из тропических стран.

Ребята стояли около ставни, подпертой узловатой бамбуковой палкой.

— Идем, Ворон, туда, где лепешки тяпают да ляпают, — соблазненный запахом поджаренного мяса с капустой предложил Корешок.

На улице, под открытым небом, на небольших дымящихся жаровнях плавали в сале румяные пышки, жарились пресные лепешки из кукурузной муки, подсушивались галеты. Рядом опаливали кур, красовались креветки с овощным гарниром и бобовым сыром, варились пельмени, обильно начиненные луком. Немного дальше можно было купить сушеную рыбу, свиные жилы, тертое мясо крабов, жареных воробьев. Тут же продавали семечки и арахисовые орехи.

То там, то здесь раздавались голоса:

— Ходи чифань[3]!

— Зачем мы сюда пошли? Все равно тут ничего не отломится, — остановился Ванька под холщовой вывеской, на которой иероглифами было написано: «Зуб дракона».

Корешок тоже знал, что у торговцев трудно выпросить хотя бы немного еды, но, соблазненный видом множества яств богатой и разнообразной китайской кулинарии, не соглашался так скоро уходить и с завистью смотрел на жаровни.

Ребята обошли уличного гадальщика, опиравшегося на бамбуковый посох, и подошли к лотошнику, продававшему нанизанные на палочки ранеты, облитые сахаром.

— Ой, как вкусно пахнет! До черта всего, а подступиться нельзя: все кусается, длинные рубли стоит, — с сожалением проговорил Ванька, глядя на манящие пампушки, изготовленные на пару. Он облизнулся и обратился к продавцу: — Ходя, дай пампушка. Наша шибко чифань хочет.

— Цуба! Твоя чена[4] нету. Чена нету — купи нету! Моя даром давай не могу, — небрежно ответил купец и продолжал протяжным голосом бойко зазывать покупателей.

Корешок отошел от лотошника, а над ним громко разнеслось:

— Доуфу-у[5]!

— Маньтоу! Пампушка!

Невдалеке другой китаец выкрикивал на ломаном русском языке:

— Кастрюли починя-я, починяй-й-й!

А чуть подальше, около нищего с обезьянкой, маньчжур с длинной косой предлагал невыделанные шкуры тигра и медведя.

— Купеза, твоя давай наша мала-мала ранет, а наша давай твоя мала-мала бумага, — предложил Ванька китайцу, показывая на театральные афишки. Он глотнул слюну и закончил: — За две ранеты мы с Корешком все отдадим, всю стопку. Давай?

— Моя бумага не надо. Моя мала-мала так давай, — китаец подал ребятам две ранеты. — Бери, а бумага не надо, — он поправил на голове шапочку с шариком, походившим на картечь, и продолжал зазывать покупателей: — Ранетка! Кому нада ранетка?!

Дети поблагодарили китайца за ранеты, постояли около китайского рассказчика и стали пробираться сквозь толпу, окружившую продавцов всяких целебных товаров. Здесь предлагали тигровые когти, придающие, как утверждали купцы, неустрашимость, желчь для лечения детей от падучей болезни, жилы, усы, зубы и глаза тигра. Рядом на подносе лежали маленькие кусочки земли, называемые хупо — тигровая душа, и хусинь — завернутые в шелк буро-красные высохшие кусочки тигрового сердца, придающие отвагу. Как особая редкость продавался старинный талисман из тигровой кости, спасавший от тридцати шести демонов.

Тут же можно было купить медвежью желчь, медвежье сало, сушеных лягушек, скорпионов и пауков.

Старик-китаец с длинными усами продавал плавники акулы. А морщинистый маньчжур предлагал чудодейственный корень женьшень, лежавший в ящике, обшитом внутри шелком. Толпа больше смотрела, чем что-нибудь брала: для покупки всего этого нужна была куча серебряных даянов[6].

— Идем к ресторану «Голова дракона». Может, чо и найдем, — позвал Корешок, когда они выбрались из толпы.

Ребята двинулись вперед, но тут их внимание привлек китаец-фокусник, который превращал шкурки в живых мышей. Вдоволь насмотревшись на фокусы, Ванька потянул Корешка дальше.

В этой части базара шпионы, контрабандисты, хунхузы, беженцы покупали и сбывали фальшивые паспорта, приобретали поддельные документы, русские золотые пятерки николаевской чеканки, обесцененные романовские бумажные деньги, американские доллары, японские иены и оккупационные боны, колчаковские кредитки, сделанные в Соединенных Штатах, чехословацкие кроны, купоны торговых фирм Чурин и К°, Кунст и Альберс. Здесь можно было узнать курс многих иностранных валют, находившихся в обращении во Владивостоке, Никольск-Уссурийске и Харбине в связи с оккупацией Приморья интервентскими войсками.

3

— Ворон, смотри, смотри, — долговязые приехали! Чо им тут надо? — Корешок дернул товарища за рукав и показал на двух американских солдат в широкополых шляпах.

Янки были одеты в рубахи с нагрудными накладными карманами, в брюки полугалифе, на ногах — тяжелые ботинки и краги.

— Джекоб, здесь, что ли? — обратился сержант к сослуживцу, ехавшему на второй двуколке военного образца, запряженной мулом.

— Здесь так здесь, — согласился тот, останавливая мула около харчевни «Черный журавль». — Место подходящее — центр толкучки. Смотри, сколько тут манз[7]. Здесь прямо второй Бродвей.

— Эй, манзы, ходи сюда! Моя мала-мала фокус покажи! — после чрезмерного употребления вина голос Джекоба сипел.

Китайцы, не торопясь, обступили двуколки и стали ждать.

— Видите эту красивую машину? Из нее можно сделать четыре вещи: стол, стул, кровать и экипаж! — Джекоб подмигнул толпе. — Смотрите сюда! — солдат нажал рычаг. — Раз и два — это стул и стол. Здорово придумано?! На родине вы спите в лодках, а в России — под забором. А вам хочется отдохнуть и всегда быть начеку. Не так ли? Смотрите: раз, два и три! Это — кровать на колесах, и вы имеете все шансы выспаться прямо в очереди на бирже, не боясь дождя. Даже можете положить рядом с собой мальчугана. — Джекоб длинным пальцем показал на Корешка. — Это еще не все. Вдруг сквозь сон вы слышите, что господину понадобился рикша, и вы желаете опередить конкурентов. Вы мигом хватаетесь за поручни, кровать превращается в коляску, и вы — рикша! Здорово придумано? Вы первым подъезжаете к господину. Опять все шансы в ваших руках. Коляска легка на ходу. Видите никелированные спицы? Коляска сделана лучшей фирмой Нью-Йорка! Вы везете господина с предельной скоростью, и вы довольны легкостью хода, и господин доволен мягкостью рессор и тем, что его не мочит дождь. Вы отвезли щедрого господина, и тогда прямо на улице можете съесть завтрак. — Сержант сел на стульчик, а ноги, к удивлению присутствующих, положил на стол.

Стоявший в первых рядах Корешок шмыгнул носом, посмотрел на ноги американца и спросил ближайшего кули:

— А чо янки ноги задрал?

— Русски пословица говори: «Посади свинью мала-мала за стол — она и ноги клади мала-мала на стол!» — ядовито ответил тот, с иронией глядя на американца.

Китайцы удивлялись, но покупать коляску никто не котел.

— Ну, манзы, что жметесь?! Всего несколько долларов. Барыши будут ваши. Прямой расчет! Такую коляску вам в России больше нигде не купить. Налетай! Кто первый, ну?

Из толпы выделился владелец богатой лавки и бойко заговорил:

— Русски рикши ходи нету. Русски извозчика ходи еси. Наша купи не хочет. — Он повернулся и ушел, увлекая за собой других.

— Старина, — остановил своего коллегу второй солдат. — Твой товар тут никому не нужен. Другое дело мой. Я более предусмотрителен. Он и тут в моде. — Янки хитровато улыбнулся.

— Попробуй. Посмотрим, как ты будешь добиваться бизнеса у этих манз.

Второй солдат вскочил на двуколку.

— Одряхлевшая Европа такой новинки еще не знает, — громко выкрикивал он, показывая на закрытую коробку, напоминавшую пачку папирос. — Дешево, быстро и стерильно! Эй, вы, тише! Это — морфий! Из этой коробки колю кому угодно и не возьму ни одного цента! Действие наступает быстро — исчисляйте минутами!

Китайцы оживленно заговорили.

— Видите? — продолжал солдат. — У этих ампул иголка на конце и резиновый хвостик! На улице, под этим… как это русские говорят, под плетнями вы можете сделать себе укол. И тут же будете храпеть со свистом во весь дух!

Солдат взял ампулу, прямо через брюки уколол Джекобу ногу выше колена, надавил резиновый хвостик — и содержимое было под кожей.

— Вот все, а вы боялись! — использованный шприц он бросил через голову.

Публика загалдела. Со всех сторон неслись одобрительные возгласы:

— Хао! Хорошо!

— Тын хао! Очень хорошо!

Ремесленник в мягких улах с шайбами вместо каблуков стал рыться в поясе, прося продать ему один шприц.

— Я тебе бесплатно уколю! — сказал американец, подошел к ремесленнику, через грязные дабовые штаны сделал тому укол и тут же махнул рукой Корешку: — Эй ты, русский парень! Хочешь я и тебе сделаю укол? На небесах у бога бесплатно побываешь, забудешь невзгоду, непогоду! И расскажешь об этой штуке собратьям. Хватит вам носить бороду по пуп и прозябать в невежестве!

— А после укола кушать не буду хотеть? — по взгляду Корешка было видно, что ради куска хлеба он готов пойти на многое.

— Корешок! — Ванька вытащил руки из кармана и с силой дернул товарища за рукав. — Иди сюда! Не давайся американцу. Это зараза. А то морфинистом станешь.

Корешок отшатнулся.

— Не хочешь? Ну, как хочешь. Наш девиз — свобода! В розницу дороже! Оптом, оптом, налетай! Ну, кто первый?

Некоторые китайцы и маньчжуры рылись в поясных ремнях, вытаскивая деньги.

Вдруг голоса стихли, толпа расступилась, давая дорогу сухощавому китайцу, в шелковой черной шапочке, с длинной лоснящейся косой, ниспадавшей до поясницы, в черной кофте, в новых матерчатых туфлях. Он подошел к американцу, что-то негромко сказал ему, и тот обрадованно заорал:

— Сразу видно, что купец! Это — по-американски! Джекоб, он у меня берет все, оптом.

Китаец повел солдат за собой, свернул во двор, где конь с завязанными глазами, прихрамывая на одну ногу, ходил по кругу, вращая примитивную мельницу, и бесшумно отворил дверь бамбуковой хижины, на коньке которой были привязаны хугу — кости тигра, предохраняющие от злых духов. Хозяин вошел первым, за ним — американец. С несколькими любопытными китайцами робко переступили порог и мальчики.

Внутри помещения царил полумрак, стены были черные, в нос бил горький запах опия. На стене висел продолговатый плакат, на котором иероглифами было написано: «Когда опийная трубка в твоих руках, ты владыка колесницы в облаках счастья». На столике стояли две статуэтки: деревянная — бог опиекурения и бронзовая — бог богатства. Перед ними день и ночь горели душистые палочки. Синий дымок поднимался вверх и стлался по закопченному потолку: джангуйда — хозяин этого заведения — просил бога богатства послать ему побольше серебряных даянов. В разных местах на кане[8] лежало несколько китайцев и маньчжуров. Слуга принес двум из них трубочки и иголки. Китайцы разогрели черные с горошину шарики опия и положили их в отверстия трубок. Прошло немного времени, и курильщики пришли в полусонное состояние.

У самых дверей лежал только что проснувшийся маньчжур со взъерошенными волосами. Вид у него был изнуренный, кожа походила на пергамент. От постоянных уколов морфия на груди образовались сплошные кровяные струпья и гнойные язвы. Бедняга хрипло закашлялся, тяжело задышал и опять лег на кан.

Хозяин сел за бамбуковый столик и предложил американцам выпить из фаянсовых белых чашечек ханшина. Пока он торговался с владельцами морфия о цене, Джекоб, принявший в ногу укол, вытянулся на циновке и крепко уснул.

Ванька расстегнул ворот ситцевой синей рубахи, вытащил прокламацию и незаметно оставил ее на нарах: «Пусть почитают и китайцы», потом дернул Корешка за руку и вывел его из притона.

На улице беспризорники остановились около игорного дома, из окон которого слышались азартные выкрики китайцев, игравших в маджан[9], подобрали несколько арбузных корок и, грызя их, пошли к ресторану «Голова дракона».