Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 10

Глава 10

17 декабря 1941 года

Ночь

Я, крадучись, приблизился к окну и выглянул наружу. На площади перед центральным входом топтались четыре солдата — видимо, тот самый патруль, который шел проверять шум в музее. Но сейчас немцы смотрели в другую сторону — на юго–восток, где разгорался бой.

Они стояли кучкой и переговаривались, представляя собой настолько удачную групповую цель, что у меня зачесались руки — с высоты третьего этажа патрульные были как на ладони, дистанция метров пятьдесят.

— Да пошло оно всё, один хрен с боем прорываться придется! — буркнул я и вырвал из рук Ерке автомат.

Одна длинная непрерывная очередь, ствол «МП–40» описал восьмерку, как я не раз отрабатывал на стрельбище в «Сотке», — и на брусчатку у колоннады повалились четыре трупа. Я немедленно повесил автомат с пустым магазином на шею Вадима и, схватив его за здоровое плечо, поднял на ноги.

— Ты чего творишь, Игорь? — растерянно пробормотал лейтенант.

— Некогда сопли распускать, уматывать пора! — сказал я, подхватывая с пола портфель, и потащил отчаянно хромающего и стонущего сквозь зубы разведчика к лестнице. — В следующий раз героически погибнешь!

Кожин выглянул в окно, присвистнул и последовал за нами, прошептав под нос:

— А что, так можно было?

Как говорится, счет пошел на секунды — нам надо было свалить из одиноко стоящего здания и скрыться в каком–нибудь переулке до подхода немецкого подкрепления. И нам это почти удалось — мы успели выскочить из того же оконного проема на первом этаже у заднего фасада музея и практически добрались до ближайшего дома, как прямо над головой просвистели пули. Я машинально повалился на землю, дергая за собой Вадима, а вот Кожин не успел среагировать — и следующая очередь чуть снизившего прицел пулемета пришлась на уровне его груди. Вскрикнув, Володя упал, как подкошенный.

Я уткнулся лицом в грязный снег, чувствуя, как ледяная волна катится вдоль позвоночника. Над головой прошла еще одна очередь, пули попали в стену дома впереди нас, оставив на обшарпанном кирпиче свежие шрамы. Воздух наполнился запахом пороха и крови. Поблизости рычали моторы нескольких мотоциклов.

Я слегка приподнял голову и огляделся, чтобы оценить ситуацию.

К нам быстро приближались три мотоцикла «Цюндапп КС–750» с колясками. На одном из них стоял «МГ–34», из которого по нам и стреляли. Охватив нас полукольцом, мотоциклы замерли метрах в десяти, не глуша двигатели. Немцы действовали быстро и слаженно. Трое солдат в побеленных известкой касках и маскхалатах поверх шинелей спешились и подошли ближе. Еще трое, в том числе пулеметчик, страховали их. Мы оказались в западне.

— А вот теперь, нам точно хана! — пробурчал я.

Сердце колотилось где–то в горле, но холодный рассудок взял верх: главное сейчас — не паниковать. Паника — смерть. Попробую схватиться за оружие — нас расстреляют без раздумий, тем более на открытом пространстве. Нужно было показать им, что мы не угроза. Или, по крайней мере, сделать вид.

— Nicht schießen! Kameraden, nicht schießen! Um Gottes Willen! Ich gehöre mir! Lieutenant Hans Riedel von der neunundzwanzigsten motorisierten Division! — заорал я с нотками истерики в голосе.

Немцы, услышав родную речь, замерли. А я начал очень медленно, чтобы не спровоцировать нервный выстрел, подниматься, высоко подняв руки. Внутри все сжалось в тугой, горячий узел.

— Не стреляйте! Товарищи, не стреляйте! Ради Бога! — повторил я на своем безупречном верхненемецком, вкладывая в голос всю гамму эмоций — от страха и отчаяния до радостного облегчения. — Я свой! Лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной дивизии! Эти русские свиньи захватили нас в плен!

Оружие окруживших нас солдат все еще было направлено на меня, но на их лицах читалось явное замешательство. Они никак не ожидали увидеть перед собой немецкого офицера, хотя и облаченного в изгвазданную форму.

— О, господи, я думал, мы погибли! Они напали на нас вчера вечером, когда мы шли на вокзал! Моего товарища, лейтенанта Ланге, они убили сразу! — продолжал я, сыпля словами, как из ведра. — Меня ранили, я думал, конец… Тащили с собой, как вещь, хотели допросить, наверное… Черт знает что! Этот кошмарный холод, этот снег… Я всю ночь думал, что меня расстреляют!

Я старался говорить быстро, бессвязно и много, чтобы оглушить их потоком речи, чтобы они расслабились, услышав родной язык.

— Они просто дикари! Они грозились меня пытать! Я едва выжил… Один из них ударил меня прикладом, посмотрите! Я так рад вас видеть, вы не представляете! Этот ад наконец–то закончился! — молотил я без пауз, старясь встать так, чтобы немцы оказались друг у друга на линии огня.

Все это время я держал руки поднятыми и не делал резких движений. И, кажется, это сработало — стволы винтовок немного опустились, а солдаты перестали сверлить меня взглядами.

Высокий молодой гефрайтер с автоматом «МП–40» в руках, прервал мой поток сознания:

— Документы, господин лейтенант? У вас есть документы?

— Да, да, конечно! — закивал я с показным энтузиазмом. — Эти русские не успели их отобрать, когда напали на нас. Сейчас, я вам покажу…

Я медленно, очень медленно, сунул руку в карман брюк, демонстративно держа левую руку подальше от кобуры на поясе. Внимание немцев было теперь приковано к этому движению. Это была их роковая ошибка.

Мои пальцы сжали рукоять «Браунинга» и аккуратно потянули его наружу, одновременно опуская предохранитель. Патрон уже был в патроннике, оставалось лишь нажать на спусковой крючок. Медленно и плавно, чтобы не зацепился за полы мундира и шинели, вытащив пистолет, я резко ускорился и выстрелил от бедра в ближайшую цель — гефрайтера. Пуля попала ему в грудь. Он даже не успел удивиться, только охнул и отшатнулся.

А я уже валился в сторону, чтобы выйти из–под прицела врагов. Второй выстрел сделал в падении, угодив в живот щуплому солдатику, третий выстрел прозвучал уже с земли, поразив оставшегося фрица в голову, снизу вверх под челюсть.

Пулеметчик в коляске дернулся, но промедлил на секунду — в секторе огня были его товарищи. Этого мне хватило, чтобы, лежа на снегу, прицелиться и всадить в него сразу две пули с дистанции в пять метров — он был здесь самым опасным. Затем я перекатился, вскочил на колено и… чуть не обзавелся новой дыркой в теле — один из уцелевших пальнул в меня из винтовки, но в замешательстве промахнулся. Я моментально ушел в новый перекат и, пока тот передергивал затвор «Маузера», поймал на мушку второго солдата, так и сидевшего в седле «Цюндаппа». Молодой курносый парень с веснушками в ужасе пялился на меня, даже не пытаясь открыть ответный огонь, видимо, не в силах поверить в происходящее. Я спокойно прицелился ему в лоб, под обрез каски, но угодил в горло. Рванул фонтанчик крови и конопатый, захрипев, сполз вниз, нелепо вывернув ногу, застрявшую между движком и коляской.

Последний фриц вдруг заверещал, как заяц, отчаянно дергая затвор винтовки — не успевал перезарядиться и почувствовал свой конец. Я быстро встал и навел на него «Браунинг». В последний момент он успел выронить оружие и потянул вверх руки, но окончательно сдаться не успел — я выстрелил ему в грудь, а потом, для верности, еще раз. Тишина, оглушительная и давящая, накрыла площадь, нарушаемая лишь прерывистым урчанием мотоциклетных моторов.

Я стоял, тяжело дыша после всей этой «физкультуры». Пар вырывался изо рта клубами. Резкая боль привычно обожгла правый бок. Застонав, я все–таки заставил себя обойти поверженных врагов и методично, без эмоций произвести контрольные выстрелы. Убитые немцы были для меня просто двуногими тварями, которых следовало закопать поглубже.

— Добро пожаловать в Россию, суки! — прошептал я, мельком глянув в широко распахнутые глаза конопатого солдатика.

Только обезопасив периметр, я подбежал к Кожину. Он лежал ничком, не двигаясь. Я перевернул его на спину, ожидая увидеть самое худшее. Но вместо зияющих ран на теле, увидел темный след пулевого отверстия у виска. Но крови почему–то не было. Бережно сняв с товарища капюшон и шапку, я обнаружил у него на голове глубокую царапину, кровь из которой впиталась в шапку. Он был жив. Его глаза были закрыты, дыхание прерывистое. Пуля из пулемета прошла по касательной, лишь оглушив парня. Я осторожно тронул Кожина за плечо.

— Володя! Володь, слышишь меня?

Он застонал, его веки затрепетали и поднялись. Кожин попытался сфокусировать взгляд на мне, но тут его глаза закатились и его вырвало. Тошнота и головокружение — симптомы сотрясения мозга. Похоже, что идти он не сможет.

Я бросил взгляд на Ерке. Лейтенант лежал без сознания, его лицо было мертвенно–бледным даже на фоне снега. Итого: двое раненых, на открытой площади, в центре захваченного врагом города. Ситуация из разряда «абсолютно безнадежных».

— Ну что, парни, — пробормотал я, оглядывая своих беспомощных товарищей, — сходили, блин, за хлебушком. Будем импровизировать!

Первым делом я снял с трупа гефрайтера «МП–40», и сдернул с ремня подсумок с магазинами. Потом вытащил из коляски «Цюндаппа» тело пулеметчика и закинул на его место портфель с досье. Подтащил к мотоциклу Ерке. Уложить его в коляску было непросто, он напоминал безвольную тяжелую куклу. Оглянулся на Кожина — он, пока я возился с Вадимом, успел приподняться и теперь сидел, держась за голову. Я помог ему встать и усадил на заднее сиденье, а сам сел за руль.

К счастью, мотор так и продолжал тарахтеть на малых оборотах. В последний раз оглядев место побоища, чтобы убедиться, что ничего не забыл, я включил передачу и тронул «Цюндапп» с места. Движок внезапно захлебнулся и заглох. Чертыхнувшись, я повернул ключ в замке зажигания, и дернул кикстартер. Видимо, бог в эту ночь был на нашей стороне — пару раз чихнув, мотор снова заурчал и я сразу дал газу, резко рванув вперед, от чего Кожин чуть не улетел в снег, успев, в последний момент, вцепиться в мой ремень.

Увы, удача закончилась почти сразу — едва я вырулил на улицу, ведущую на юг, как увидел на ближайшем перекрестке, метров через двести, импровизированный блокпост. Грузовик «Крупп» перекрывал проезд, вокруг него копошились солдаты, устанавливая пулемет. Пытаться проскочить мимо них с двумя ранеными, было равносильно самоубийству.

Я резко свернул в первый же попавшийся переулок справа. Он был узким, темным, но, к моей несказанной радости, вполне проходимым — завалы из обломков зданий вполне можно было объехать. Секунд через тридцать я въехал в небольшой двор, заваленный бочками и дровами, и остановился в его дальнем углу, за покосившейся сараюшкой.

Тишина, наступившая после выключения мотора, резала слух — стихли, в том числе, и звуки боя на юго–востоке. Я сидел, не двигаясь, слушая, как стучит мое сердце. Руки дрожали от избытка адреналина в крови. Ерке, бледный как полотно, полулежал в коляске. Кожин вцепившись обеими руками в мой ремень, тихо матерился за спиной.

Но, главное, — мы были живы. Хотя это было лишь отсрочкой. Уже через четверть часа немцы перекроют все перекрестки, но прочесывание наверняка начнут только после рассвета — не будут рисковать в темноте. Так что у нас было около пяти часов на то, чтобы выбраться из Города. Возвращаться в бункер было опасно — мы так натоптали у входа в тоннель на берегу и во дворе, что обнаружение этого убежища было вопросом времени — при свете дня немцы его обязательно обнаружат.

Я достал из–за пазухи карту и, подсвечивая фонариком, принялся продумывать маршрут. Кожин малость оклемался на морозе — смог сам слезть с мотоцикла и поблевать у стенки сарая. Вытерев лицо рукавом комбеза, Володя задумчиво посмотрел на бессознательного Ерке и мрачно сказал:

— Дурак ты, Игорь! Ой, дура–а–ак… Надо было бросить меня и Вадима — задание важнее! — И после длинной паузы добавил: — В общем, сделать это и теперь еще не поздно! Хватай мотоцикл и езжай! Немедленно! В одиночку, да в немецкой форме, да с твоим знанием языка — ты без препятствий выскочишь из города! А мы уж как–нибудь…

— Володя, никуда я без вас не поеду! — мотнул я головой. — И хватит этих упаднических мыслей! Лучше помоги придумать план эвакуации.

— На Краснофлотскую возвращаться нельзя! — тут же вскинулся Кожин.

— Это я уже и сам понял!– усмехнулся я. — Мы так вокруг дома наследили, что убежище спалят не позднее полудня.

— А куда вам нужно попасть? — спросил Кожин, разглядывая карту. — Я так понимаю, что за городом вас будут ждать…

— Вот здесь, здесь и здесь, — я не стал более скрывать информацию от боевого товарища и показал на карте места ожидания групп прикрытия. — Но на мотоцикле нам не проехать — вас двоих любой патруль заподозрит. Нужна машина, в которой вы сможете спрятаться. Любая — грузовик, или легковушка, без разницы. Володя, ты вчера весь день лазил по городу — можешь подсказать место стоянки техники?

— Да, в том–то и дело… — вздохнул Кожин. — Я в городе только утром был, а потом до встречи с вами вокруг бункера ошивался.

— Я знаю, где встала на ночевку небольшая колонна фрицев! — вдруг подал голос очнувшийся Ерке. — Дайте карту, я покажу.

Кожин метнулся к мотоциклу и помог Вадиму сесть, а я поднес поближе карту с фонариком.

— Вот здесь! — Ерке ткнул пальцем в карту. — Район относительно уцелевший. Немцы разместили там какие–то тыловые службы. Вот на этой узкой улочке в восемь вечера встали три грузовика «Мерседес» с деревянными будками и легковой «Хорьх». Судя по значкам на дверцах, они из двадцать девятой моторизованной дивизии. Возможно это связисты — на будках торчали антенны.

— Рискованно, это же самое их логово — там встали на постой почти два десятка небольших подразделений, — покачал головой Кожин, но в его глазах я прочитал готовность к любым авантюрам. — Но другого выхода я не вижу.

— Вадим, а мы на моцике туда доехать сможем? — прикинув расстояние до цели от нашего текущего местоположения, озабоченно спросил я. — А то пешком ты далеко не уйдешь.

— Не до самого места, но большую часть пути проедем, — кивнул Вадим. — Старый город похож на лабиринт — все перекрестки немцам не перекрыть.

Мы проверили трофейное оружие — пулемет и автомат. «МГ–34» был в полном порядке, Вадиму оставалось только установить новую «улитку» с патронами. Запас «улиток» обнаружили в коляске. А я нацепил на пояс с правой стороны патронташ с тремя магазинами и повесил «МП–40» на грудь.

На этот раз движок завелся с полоборота, и мы медленно, с выключенными фарами, выкатились из двора. Ерке показывал дорогу, придерживая здоровой рукой приклад пулемета. Мы двигались по узким переулкам, петляя между грудами битого кирпича и обугленными балками перекрытий. Здесь буквально смердело гарью и чем–то сладковатым, похожим на трупный запах. Хотя откуда могла взяться эта вонь на морозе… Изредка вдалеке слышались выстрелы, как одиночные, так и пулеметные очереди — вероятно нервные немцы палили по теням.

Я ехал почти на ощупь, ориентируясь по контурам разрушенных зданий. Миновали несколько блок–постов, но все они стояли на параллельных, более широких улицах. В глухих переулках было относительно тихо, фрицы сюда пока не совались.

Нам несказанно повезло — мы добрались до цели всего за полчаса. Ерке велел загнать «Цюндапп» в небольшой дворик, и, сильно хромая, опираясь на плечо Кожина, вывел нас к практически целому трехэтажному зданию, в котором, судя по слабому свету в окнах и усиленной охране у входа, располагался какой–то штаб. Потом показал на узкую улочку рядом, где стояли несколько машин.

— Ждите здесь, инвалиды! Я проверю наш «пропуск на выезд», — хмыкнул я и, поправив фуражку, неторопливо зашагал к автомобилям.

Но не успел я пройти и половины пути, как по ушам хлестнул громкий окрик:

— Halt! Wer da?

Из–за кузова ближайшего грузовика вышел фриц, держа меня на прицеле винтовки. Ну, блин, и с чего это мы решили, что возле техники немцы не поставят часового? Мозг заработал на пределе, оценивая ситуацию. Солдат был молодой, лет девятнадцати, с белым от мороза лицом. Винтовка в его руках дрожала — от холода или от нервов, было неясно. Это могло сыграть мне на руку.

— Nicht schiessen, Kamerad! — поднял я руки в успокаивающем жесте, продолжая неторопливо идти к нему. — Лейтенант Ганс Ридель, двадцать девятая мотодивизия.

Я продолжал приближаться мелкими, неторопливыми шагами, глядя часовому прямо в глаза и излучая показное спокойствие.

— Halt! — громко повторил солдат. — Не двигайся!

— Так я и не двигаюсь, дружище! — покладисто согласился я, останавливаясь. — Вот мои документы. Сейчас достану… — я медленно, очень медленно, начал опускать руку к карману, внимательно следя за реакцией фрица.

— Не двигайся, я сказал! — парень передернул затвор своей винтовки, и положил палец на спусковой крючок. — Не двигайся!

— Успокойся, солдат! — я замер на месте, продолжая говорить спокойным, почти отеческим тоном. — Я лейтенант Ганс Ридель. Мы здесь среди своих. Посмотри на меня! Мне срочно нужен телефон, чтобы связаться с моим штабом. Моя группа попала в засаду, у нас раненые!

Я кивнул в сторону подворотни, где прятались Кожин и Ерке. Часовой на секунду отвел взгляд, и этого мне оказалось достаточно — я рванул вперед, сокращая дистанцию и ударил часового в живот, одновременно подбивая вверх ствол «Маузера». Однако на последнем шаге я умудрился поскользнуться на утоптанном снегу, от чего потерял равновесие — удар вышел слабеньким. И вместо того, чтобы сложиться пополам, солдатик всего лишь отпрянул назад. А винтовка, описав дугу, так и осталась у него в руках.

Мало того — приклад «Маузера», продолжая круговое движение, внезапно долетел до моего подбородка. От удара клацнули зубы. Падая навзничь на землю, уже почти потеряв сознание, я успел заметить холодный, хищный блеск в глазах немца. И понял, что на этот раз вляпался по самую жопу.

Над головой тут же вспыхнула перестрелка — Кожин выстрелил по часовому, но промахнулся, боясь зацепить меня. Ловкий фриц немедленно юркнул за капот «Мерседеса» и ответил. Пули из «ППД» с глухим стуком прошили кабину грузовика, выбив стекла. Деревянный кузов затрещал под градом свинца. С поста на входе в штаб заработал пулемет — трассирующие пули обрамили арку подворотни, из которой стрелял Володя. Послышались крики «Alarm! Alarm!» и топот сапог.

Я, задыхаясь, из последних сил попытался отползти — вслепую — реальность плыла и ускользала, но даже не смог перевернуться со спины на живот — мешал висевший на шее автомат. Потом наступила тишина, и оружие с меня сняли, включая «Парабеллум» из кобуры. Проморгавшись, я увидел, что вокруг меня стоят немцы. Много — почти два десятка. Молодой часовой азартно рассказывал, как заподозрил подвох и проявил бдительность. Из группы офицеров вышел майор в накинутой на плечи шинели. Его лицо, показавшееся мне знакомым, было осунувшимся, с темными кругами под глазами, но взгляд оставался острым и внимательным. Он молча осмотрел меня, потом окинул взглядом место перестрелки.

— Так–так… Волк в овечьей шкуре… — тихо произнес он и вдруг рявкнул: — Взять!