Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 4

Глава 4

15 декабря 1941 года

Поздний вечер

Доставшийся нам «Мерседес» оказался на удивление покладистой машиной — двигатель завелся с полоборота. По звуку стало понятно, что под капотом грузовика — дизель. Врубив заднюю передачу, я плавно отпустил сцепление. Глубокий снег на обочине, в котором увязла передняя ось, не удержал нас — мотор утробно рыкнул, ведущие колеса пару секунд пробуксовали, а затем «Мерседес» послушно выкатился на утрамбованную колею дороги. Переключив передачу, я поехал на восток, быстро удаляясь с места засады — в зеркальце заднего вида показались многочисленные фары очередной немецкой колонны.

На сиденье между мной и Виктором лежала фуражка убитого офицера, и прямо в ней валялась гильза от пистолетного патрона. В кабине воняло дешевым табаком, и чем–то сладковато–приторным, парфюмерным, неприятным до тошноты. Я до половины опустил стекло на дверце, впуская внутрь ледяной воздух, чтобы хоть как–то вытеснить этот мерзкий запах.

Первым делом мы избавились от улик, выкинув фуражку в окно. Затем скинули белые комбинезоны и шапки–ушанки. Теперь надо было «прописаться» на захваченном транспорте.

— Вить, пошарь по кабине, поищи всё, что походит на документы. Нам надо понять, что везли покойные фрицы и куда направлялись. Подозрительные они какие–то — ехали в одиночку, в кузове какие–то ящики под брезентом. Причем явно тяжеленные — их всего десяток, а движок тянет на пределе.

Артамонов начал осматриваться в кабине, подсвечивая себе фонариком. И почти сразу наткнулся на худой портфель из кожезаменителя, валяющийся на полу в ногах пассажира. В портфеле лежала тонкая пачка бумаг.

— Здесь накладная и маршрутный лист! — бегло проглядев найденные бумаги, сказал Виктор. — Мы, оказывается, везем противотанковые мины «Tellermine 35». Со склада в Орше. Транспортировка осуществляется силами саперного батальона двести двадцать седьмой пехотной дивизии. Ответственный за транспортировку — оберлейтенант Курц. Водитель — гефрайтер Браун.

— Ничего похожего в наших документах нет! — вздохнув, ответил я. — Когда на КПП нас спросят, почему пехотные офицеры везут мины на грузовике саперного батальона — придется импровизировать.

— У нас есть комплект удостоверений для двести двадцать седьмой дивизии! — просиял Виктор, залезая в свой вещмешок. — Вот, зольдбух на имя лейтенанта Клауса Беккера, командира взвода из второй роты первого полка.

— Посмотри в моем мешке! — не отрывая рук от руля, посоветовал я.

— Ага, у тебя тоже есть удостоверение на офицера этой дивизии, — покопавшись около минуты, обрадовал Артамонов. — Ты у нас лейтенант Вернер Шварц, командир взвода третьей роты первого полка. Мы с тобой, стало быть, соседи. Так что мы будем говорить при проверке насчет груза?

— Скажем, что водитель и экспедитор отравились во время обеда в Орше. И нас слезно попросили доставить груз, раз мы все равно едем в ту же дивизию.

— Бред! — мотнул головой Артамонов. — Спалимся!

— Ну, тогда придумай что–нибудь поумнее! — усмехнулся я. — Только побыстрее, скоро будет Смоленск.

Дорога вела на юго–восток — где небо было окрашено в оранжево–багровый цвет. Вскоре по обочинам начали попадаться первые признаки войны — еще дымящиеся воронки от снарядов, обгоревшие остовы грузовиков, брошенные гужевые повозки. Вскоре мы настигли какую–то колонну и пристроились в хвост. Минут через десять нас догнала другая колонна, и теперь мы ехали, аккуратно соблюдая дистанцию, в потоке немецкой техники. В основном это были грузовики «Опель» и «Мерседес», изредка мелькали легковые «Хорьхи–901» и даже трофейные советские «ГАЗ–АА».

Примерно через двадцать минут движения, в ложбине между холмиками, показался контрольно–пропускной пункт на въезде в город — шлагбаум из свежеспиленного бревна, пулеметные точки, обложенные мешками с землей, две больших брезентовых палатки. Рядом с ними грелись у костра два десятка немецких солдат в белых маскхалатах поверх шинелей.

Головная машина колонны перед нами, задержавшись у шлагбаума всего на пару минут, резво покатила дальше. За ней и все остальные. Я потихоньку тронулся следом, стараясь «слиться» с впередиидущим грузовиком. Но проскочить КПП не вышло — шлагбаум рухнул буквально в паре метров перед капотом. Пришлось тормозить.

К водительской двери неторопливо подошел немец, молодой парень с обветренным красным лицом, с неразличимыми под маскхалатом знаками различия. Но, судя по висевшему на груди автомату «МП–40», никак не меньше унтера. Его страховали три солдата с винтовками.

— Документы, господин лейтенант, — автоматчик небрежно поднес руку к виску, его глаза были пустыми и уставшими.

Я молча протянул ему наши зольдбухи и маршрутный лист.

— Двести двадцать седьмая пехотная? — уточнил солдат, бегло просматривая книжки при свете фонарика. — Вы сильно от своей части отстали. Они после захвата города ушли на восток.

— У нас была непредвиденная задержка в Орше, — я пожал плечами. — Все планы полетели к черту.

Солдат кивнул, его лицо оставалось каменным.

— Чтож, бывает, господин лейтенант. Человек предполагает, а бог располагает. А это украшение у вас откуда? — он ткнул пальцем в дырку на лобовом стекле.

— Нас обстреляли из леса неподалеку отсюда. Вероятно, русские диверсанты, — я сказал чистую правду.

На лице автоматчика впервые мелькнула какая–то эмоция.

— Чертовы русские свиньи! Никак не успокоятся! Неподалеку, говорите?

— Километров пять–шесть, — ответил я.

— А почему в маршрутном листе стоят фамилии оберлейтенанта Курца и гефрайтера Брауна? — автоматчик задал самый неприятный для нас вопрос, внезапно вскинув на меня ставший внимательным взгляд.

— Они получили ранение в Орше и командование, зная, что мы направляемся в ту же дивизию, попросило нас доставить груз, — спокойно ответил я.

— Это при утреннем воздушном налете на железнодорожную станцию? — уточнил автоматчик.

— Нет! Отравились супом из горохового концентрата! — вроде бы пошутил я, усмехаясь как можно более цинично.

Солдат коротко хохотнул и оглянулся на своих замерзших товарищей, безучастно наблюдавших за нашей беседой.

— Гороховый концентрат — опасная вещь! — с улыбкой сказал автоматчик. — Приводит к подрыву пердаков! Ладно, пропуск у вас есть?

— Пропуск? — я сделал удивленное лицо. — Разве наших документов недостаточно? Видите ли, мы из пополнения. Должны получить новые назначения в штабе дивизии. А он, насколько я знаю, размещен в городе.

Солдат на мгновение задумался, затем решительно вернул мне зольдбухи.

— Пропуска ввели днем, после захвата города, господин лейтенант. Новый комендант приказал проверять всех. Однако… — он снова обернулся на своих товарищей, словно ища у них поддержки, но они безмолвствовали. — Чёрт с ним! Проезжайте. Штаб вашей дивизии сейчас размещается в трехэтажном здании на центральной площади, возле комендатуры. Езжайте все время прямо, никуда не сворачивая и не пропустите.

— Спасибо, — я кивнул ему с подчеркнутой благодарностью. — Скажи, в городе спокойно?

Автоматчик мрачно хмыкнул.

— Спокойно? Нет, господин лейтенант. Оставшиеся в городе русские ведут охоту за нашими офицерами. Стреляют и сразу уходят в развалины. Вам лучше не щеголять в фуражках. Первым делом наденьте каски, чтобы не выделяться среди солдат.

Он махнул рукой дежурным у шлагбаума. Те лениво подняли бревно, и мы медленно въехали в оккупированный Смоленск.

То, что мы увидели, сложно было назвать городом. Это были руины. Сплошные, тотальные руины. Улицы были завалены битым кирпичом, обломками балок, исковерканными железными конструкциями. Целые кварталы стояли черными, обгорелыми скелетами, из которых поднимались в небо столбы густого дыма. Воздух был горячим и едким, он щипал глаза и горло. Снег на улицах был утоптан тысячами сапог, перемешан с грязью, пеплом и кирпичной крошкой. Повсюду валялись выброшенные из домов при взрывах вещи — одежда, разбитая мебель, книги с обгоревшими корешками.

Несмотря на поздний час, на улицах было людно. Немецкие патрули, по три–четыре человека, с винтовками наизготовку, нервно озираясь, шагали вдоль развалин. У перекрестков стояли легкие бронетранспортеры « Sd.Kfz. 251», с которых пулеметчики неотрывно следили за пустыми выжженными коробками зданий. Изредка проползали тентованные грузовики и мелькали мотоциклы с колясками и без.

Но кроме оккупантов, на улицах виднелись и гражданские люди. Местные жители. Закутанные в лохмотья, с пустыми, безразличными лицами, они брели куда–то, таща мешки со скудными пожитками или копошились в развалинах, пытаясь вытащить из–под завалов что–то ценное. Немцы не обращали на них никакого внимания, словно это были безмолвные тени, часть этого разрушенного пейзажа.

Но я несколько раз поймал на себе их взгляды, полные немой ненависти. Взгляды, от которых по спине бегали мурашки. Немцы, кажется, их не замечали, но я–то чувствовал. Каждый такой взгляд был словно укол иглой.

Мы медленно ползли по центральной улице, стараясь не задеть груды кирпича и не угодить в воронки. Вскоре наш «Мерседес» въехал на довольно большую площадь. Здесь разрушения были чуть менее масштабными. В центре стоял памятник Ленину, сильно поврежденный осколками, а по периметру — несколько каменных зданий дореволюционной постройки. Одно из них, трехэтажное, с массивными колоннами у входа, явно было искомым штабом 227–й пехотной дивизии. У входа, освещенного двумя большими керосиновыми лампами, дежурил усиленный караул — шесть солдат при одном пулемете. Офицеры с портфелями то и дело входили и выходили из здания, их лица были озабоченными и усталыми.

Я припарковал наш грузовик в стороне от входа, среди двух десятков штабных машин, и заглушил мотор. Теперь стало слышно отдаленную стрельбу где–то на окраинах, лай собак, приглушенные команды на немецком.

— Ну что, лейтенант Беккер, — сказал я по–немецки, настраиваясь «бутафорить». — Пойдем доложимся о своем прибытии. Помни легенду. Мы из пополнения, прибыли из–под Орши, прикомандированы к дивизии для дальнейшего распределения. Я — твой старый друг со времен училища.

— Понял, лейтенант Шварц, — кивнул Виктор, и я с удовлетворением отметил, что его голос звучал достаточно твердо.

Мы вылезли из кабины, расправили шинели, подтянули ремни, поправили на голове фуражки, и направились к освещенному подъезду, прямо в логово врага. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Морозный воздух обжигал легкие, но запах гари здесь был еще сильнее. Чтобы добавить себе уверенности, я похлопал ладонью по карману, через три слоя одежды ощутив угловатые формы «Браунинга», моего тайного козыря.

Мы с Виктором поднялись по широкой мраморной лестнице, на ступенях которой валялись осколки стекла и куски штукатурки. Стены и колонны были испещрены следами от пуль и осколков. Возле широких дверей висела разбитая красная табличка, на которой можно было различить надпись «Городской комитет ВКП(б)».

Часовые мельком глянули в наши удостоверения и спокойно пропустили нас в здание бывшего Горкома партии. Дежурный офицер, оберлейтенант с заспанным лицом и аккуратно подстриженными усиками, сидел за заваленным бумагами столом в просторном вестибюле. Он что–то писал, но, увидев нас, отложил перо. Рядом стоял и зевал во весь рот гефрайтер с автоматом на боку. В воздухе висела густая смесь запахов табака, пота, пороха, оружейной смазки и чего–то химического.

— Господа офицеры, чем могу служить? — вежливо спросил дежурный.

— Лейтенанты Шварц и Беккер, — я щелкнул каблуками, отдавая честь. — Прибыли в распоряжение штаба двести двадцать седьмой пехотной дивизии. Вот документы.

Я протянул ему наши зольдбухи. Оберлейтенант лениво взял их и начал просматривать.

— А, из пополнения… — пробормотал он. — Опоздали, господа. Ваши подразделения ушли вперед, на восток. Здесь только тыловые службы и часть штаба дивизии. Вам нужно явиться к майору фон Вицлебену, начальнику оперативного отдела. Он занимается распределением офицерского состава.

— Благодарю, господин оберлейтенант, — я кивнул. — Где мы можем найти майора?

— Кабинет на втором этаже, в конце коридора. Но он сейчас очень занят и вряд вас примет. Дивизия полностью втянулась в бои с русскими, и, как это всегда бывает, вся логистика покатилась к черту в задницу.

— Так что же нам делать, господин оберлейтенант? — удрученно спросил Витя.

— Спать до утра! — решительно сказал дежурный. — Вы же прямо с дороги? Расквартировать вас в приличном доме я не могу. В городе сейчас крайне неспокойно. Местное население настроено враждебно, действуют русские диверсанты. Оставайтесь в штабе. На третьем этаже есть несколько свободных комнат. Правда, там нет коек, но одеяла вам выдадут, я распоряжусь. К счастью, отопление здания еще работает, не замерзнете. Что еще? — оберлейтенант устало потер виски.

— Нам бы чего перекусить! — шагнул вперед Виктор. — Мы не ели весь день, только грызли крекеры из сухого пайка.

— Горячей пищи не будет до шести утра, но вам нальют кофе, а потом…

Он не договорил. С улицы донесся резкий звук винтовочного выстрела, а затем сразу же — пулеметная очередь. Потом еще одна. Я машинально отстегнул крышку кобуры и потянул наружу «Парабеллум».

Дежурный мгновенно преобразился. Усталость слетела с его лица, глаза стали острыми, как у хищника.

— Опять! — рявкнул он, вставая из–за стола. — Гефрайтер! Немедленно узнать, что происходит!

Автоматчик рванулся к дверям, на ходу передергивая затвор «МП–40». Оберлейтенант обернулся к нам. Я уже достал пистолет, а Витя немного замешкался.

— Видите, господа? Город кишит недобитыми русскими! — одобрительно кивнув мне, сказал дежурный. — Нам только предстоит навести здесь порядок. Мы…

Его слова утонули в новой пулеметной очереди, на этот раз более длинной. Стекло в одном из окон вестибюля со звоном вылетело, осыпая осколками паркет. Снаружи донесся короткий крик.

Дежурный, не меняясь в лице, крутанул ручку стоящего на столе полевого телефона.

— Комендантский взвод, ко входу номер один. Немедленно. Русские у самого порога! — удивительно спокойным голосом сказал оберлейтенант.

Он положил трубку и, обернувшись к нам, сделал жест рукой в сторону дверей.

— Господа офицеры, сходите на улицу и оцените обстановку. Обеспечьте прикрытие выходящему взводу.

Приказ был отдан тоном, не терпящим возражений. Я кивнул, стараясь придать лицу выражение решимости «доблестного офицера Вермахта».

— Будет сделано, господин оберлейтенант.

Я толкнул массивную дверь, и мы с Виктором выскользнули на лестницу. Морозный воздух, пахнущий гарью и порохом, ударил в лицо. Висевшие у входа керосиновые лампы погасли и площадь перед штабом погрузилась в темноту. Освещение давали лишь отсветы пожаров на низких облаках.

Прямо на каменных ступенях, в неестественной позе, раскинув ноги, как пьяная потаскуха, лежал гефрайтер–автоматчик. Темное пятно расползалось по его шинели вокруг темного отверстия на груди. «МП–40» валялся рядом и я, машинально подхватив оружие, резко рванул за ближайшую колонну. Витька не отставал. Едва мы спрятались, как в пустом оконном проеме полуразрушенного четырехэтажного дома напротив блеснула вспышка выстрела. Потом еще и еще. Короткие очереди, по три–четыре патрона, прошлись по всему парадному подъезду бывшего Горкома. Пули с противным визгом рикошетили от мраморных плит лестницы, откалывали куски штукатурки с колоннады.

Это был не немецкий «МГ–34» с его пронзительным, как разрываемая ткань, звуком выстрелов. И не станковый «Максим» — тот бы сейчас лупил длинными очередями «на подавление». Это явно был ручной «ДП–27», ведущий огонь прицельно и экономно. Немецкие часовые, засевшие за колоннами и мешками с землей, отвечали беспорядочной пальбой, больше для самоуспокоения. Я увидел, как ближайший к нам фриц высунул винтовку из–за укрытия и пальнул куда–то в небо. Вспышка на мгновение осветила его перекошенное от страха совсем молодое лицо.

Я передернул затвор и, не показываясь из–за колонны, выпустил весь магазин куда–то «в ту сторону», создавая видимость «боевой активности».

В этот момент тяжелая дверь штаба распахнулась, и из нее, как пчелы из горящего улья, поперли солдаты взвода охраны. Человек пятнадцать, в касках, с винтовками и парой «МП–40». Невидимый русский пулеметчик тут же от души врезал по ним, завалив троих. Но их командир, коренастый унтер–офицер, оказался опытным бойцом — спрятавшись за мешками, он принялся отдавать короткие команды, повинуясь которым солдаты быстро сбежали с крыльца и резво рассредоточились, используя штабные машины на стоянке как укрытия.

Общая ситуация начала меняться. Немцы, оправившись от первоначальной паники, под четким руководством своего унтера, начали действовать как слаженный механизм. Они развернулись в редкую цепь и короткими перебежками, прикрывая друг друга огнем, стали продвигаться к дому, откуда вел огонь «ДП–27». Пулеметчик перенес огонь на них, но теперь ему приходилось вести стрельбу по множеству целей, мелькавших в полумраке. Интервалы между его очередями становились все длиннее и, наконец, выстрелы совсем смолкли.

Через несколько минут, показавшихся вечностью, первые солдаты достигли цели. Один из них швырнул в выбитое окно первого этажа гранату–«колотушку». Раздался приглушенный толстой кирпичной стеной взрыв, из всех проемов выбросило клубы пыли. Следом за этим несколько фигур, крича что–то трудноразличимое, ворвались внутрь. Прогремели пара одиночных выстрелов, короткая автоматная очередь, и на площади воцарилась тишина, оглушительная после недавней канонады.

— Нихт шиссен, нихт шиссен! — завопил коренастый унтер, поднимаясь из своего укрытия.

— Нихт шайзен, нибелунги! — усмехнулся я себе под нос. — Можете сменить обдристанные подштанники.

Сразу несколько автомобилей со стоянки включили фары. Лучи света уперлись в фасад полуразрушенного дома, выхватывая из тьмы зияющие пустотами оконные проемы, свисающие балки и груды битого кирпича. В одном из окон второго этажа показалась фигура немецкого солдата. Он что–то крикнул и показал руками крест. Похоже, что угроза была ликвидирована.

Я почувствовал, как напряжение медленно уходит из мышц, но не стал торопиться и выходить на открытое место. Вдруг Виктор схватил меня за локоть и прошептал в самое ухо:

— Игорь, смотри! Вон там!

Я посмотрел в направлении его взгляда. В свете фар стало видно, что на углу дома, из которого стрелял русский пулемётчик, на серой, обшарпанной штукатурке нарисован мелом небольшой, едва заметный знак. Три короткие горизонтальные линии, а слева от них одна большая вертикальная. Стилизованная буква «Е». Это явно был сигнал от лейтенанта Вадима Ерке: «Я был здесь».