Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 24

Глава 24

19 декабря 1941 года

День

Мы с Петей, прижимаясь к стенам, словно две тени, отделившиеся от общего мрака, быстро преодолели короткий промежуток между дверями комнат. Под ногами скрипели редкие песчинки, занесенные с улицы на подошвах сотен сапог — и это сейчас был единственный звук, нарушающий тишину в коридоре. Вход в нужный нам номер ничем не отличался от других — такой же темный, покрытый мелкими царапинами лак дверного полотна, такая же фарфоровая ручка, чуть облупившаяся по краям. Я потянул на себя — естественно, заперто. Внутри наверняка располагалось одно из спальных помещений для нижних чинов комендатуры, и сейчас оно было пустым — всех, видимо, выгнали на «боевые посты» на время визита начальства.

В очередной раз мысленно пожалев, что в «Сотке» меня не научили вскрывать дверные замки, я покрепче сжал тяжелую отвертку с бакелитовой рукоятью, и уже собирался вставить ее между дверным полотном и косяком, когда Петя мягко, но решительно отодвинул меня в сторону.

— Дай дяденьке посмотреть, пионер, — пробормотал он, передавая мне ранец со взрывчаткой, — от фомки следы останутся. А нам этого не надо.

Он достал из кармана брюк небольшой плоский чехол из потертой кожи. Развязал тесемку, и на его ладони оказалось несколько тонких металлических пластинок и крючков разной формы, аккуратно уложенных в миниатюрные кармашки. Я оторопел, глядя на этот нехитрый набор. Валуев, поймав мой удивленный взгляд, едва заметно усмехнулся уголками губ. Нагнувшись и быстро осмотрев замочную скважину, Петр вытащил два инструмента — длинный плоский зонд и изогнутый, как коготь, крючок.

Его большие, казалось бы, неуклюжие пальцы обрели неожиданную ловкость. Он не ковырялся в замке, а, слегка поводя отмычками, словно прислушивался к тихому поскрипыванию металла о металл. Его лицо было сосредоточено, глаза прищурены. Раздался едва слышный щелчок, затем второй. Петя провернул крючок, и дверь с тихим скрипом подалась внутрь. Весь процесс занял не больше двадцати секунд.

— Ты где этому… научился? — не удержался я от шепота, хотя в пустом коридоре нас и так никто не слышал.

— Потом расскажу, — убирая отмычки в чехол, тихо ответил Валуев. — Вперед!

Я первым переступил порог и быстро огляделся. Комната оказалась просторнее каморки Ганса раза в три. Четыре железные армейские койки с серыми, грубошерстными одеялами стояли вдоль стен, у изголовья каждой — простая деревянная тумбочка. Окно, такое же грязное, выходило на площадь перед фасадом, заливая помещение холодным, рассеянным светом. Воздух был спертым и донельзя вонючим — здесь постоянно обитало несколько солдат, явно не каждый день принимающих душ и меняющих носки. На одной из тумбочек валялась помятая пачка дешевых немецких сигарет «Juno», на другой — замызганный носовой платок из тонкого батиста с вышивкой по краям.

Петя тут же приступил к делу. Он схватил одну из тумбочек и мощным движением опрокинул ее на пол, аккуратно придержав у самого пола Тумбочка без единого звука, способного выдать нас немецким офицерам, активно «обживающим» сейчас «Музыкальный салон» прямо под нами, легла на поцарапанные половицы, из ящика высыпались какие–то бумажки и карандаш.

— Давай сюда барахло! — сказал Валуев, протягивая руку.

Я подал ему ранец с толом и Петя принялся собирать фугас с сосредоточенностью хирурга, проводящего сложную операцию. Его движения были быстрыми, но лишенными суеты. Он уложил брикеты взрывчатки в опрокинутую тумбочку, формируя компактный заряд, вставил в одну из шашек детонатор, предварительно прорезав упаковочную бумагу и проковыряв углубление перочинным ножиком. Затем принялся отмерять огнепроводный шнур.

Моя задача была проще, но от этого не менее важной — страховать. Я прикрыл дверь, оставив щель в палец шириной, и встал, прижавшись к косяку, превратившись в живой перископ. Коридор лежал в полусумраке, лишь из далекого окна в его торце падал бледный столб света, в котором плясали пылинки. Тишина была звенящей, натянутой, как струна. И вдруг эта струна лопнула — снизу, со стороны главной лестницы, донесся четкий, ритмичный топот нескольких пар сапог.

Звук нарастал, отдаваясь эхом в узком пространстве лестничной клетки. Я напрягся, прильнув к щели, ладонь сама собой скользнула в карман, пальцы обняли рукоять «Браунинга». На площадку третьего этажа, один за другим, вышли пять немецких солдат. Они были не похожи на растяп из комендатуры — подтянутые, молодцеватые, с каменными, непроницаемыми лицами, в чистой, хорошо подогнанной форме. На головах — не пилотки, а стальные каски, на плечах — не старые «Маузеры», а новенькие пистолеты–пулеметы «МП–40».

Похоже, что это ребята из личной охраны фельдмаршала фон Бока, решившие взять под свой контроль гостиницу «Москва». Они не стали топтаться кучкой у выхода на лестницу, а мгновенно, без лишних команд, рассредоточились. Один остался у площадки, двое разошлись в разные стороны, к торцевым окнам, двое встали у ответвлений коридора. Они не просто «встали» на месте, а заняли позиции: спиной к стенам, автоматы наготове, взгляды методично сканировали пространство.

— Петя, — почти беззвучно прошептал я, не отрывая глаз от коридора. — Беда. Охрана фон Бока. Пятеро. Заняли все выходы. Автоматчики.

Ответ Валуева прозвучал на удивление спокойно, даже как–то по–философски.

— Да и хер с ними. Займемся ими позже. Если выживем. А сейчас — замри, пионер! Ждем второго генерала.

Он поднялся с пола, машинально отряхнул колени и тяжело, словно неся на плечах невидимую ношу, подошел ко мне. Посмотрел в щель, кивнул про себя, оценив обстановку. Потом отвернулся и шагнул к окну. Отодвинул грязный ситец занавески, выглянул вниз, на площадь и главный вход.

— Почти весь кортеж фон Бока куда–то укатил. Остался только легкий броневик и «Функваген», — пробормотал он. — А зенитки на площади стволы в стороны развернули, словно к наземной атаке приготовились.

— Как думаешь, наши парни успели занять места по плану? — спросил я, пытаясь успокоить самого себя.

— Раз никакой стрельбы мы не слышали, то, скорее всего, ребята сумели тихо выйти на позиции, — озвучил Валуев очевидный факт. Он помолчал несколько секунд и добавил, бросив на меня короткий взгляд: — Спокойно, пионер, мы сделали, что могли. Теперь нам только и осталось, что ждать.

Мы замерли в гробовой тишине, разбавленной лишь гулом голосов со второго этажа. Минуты тянулись мучительно медленно, каждая — как год. Я чувствовал, как по спине под мундиром медленно стекает пот, оставляя на теле липкую пленку. Пальцы то и дело непроизвольно поглаживали рукоять «Браунинга» в кармане, будто проверяя, на месте ли он.

Внезапно из коридора донесся шум шагов. Я снова приник к щели. Со стороны служебной лестницы, из темного пролета, вынырнул унтер–офицер со шрамом на щеке — тот самый, который вчера играл с Петей в карты, а утром мельком интересовался нашей поломкой. Он выглядел уставшим и злым, его форма была измята, щеки «украшены» вчерашней щетиной. Он намеревался пройти в наш коридор, но один из охранников фон Бока, молодой солдат с бесстрастным лицом, мгновенно преградил ему путь, выставив перед собой «МП–40» не как угрозу, а просто как физическую преграду.

— Назад, — коротко бросил охранник. — Этаж закрыт. Возвращайтесь на свой пост.

— Какой еще пост? — заворчал унтер хриплым простуженно–прокуренным фальцетом. — Я с ночного дежурства, мне до обеда отдыхать положено! Моя казарма тут, через две двери! Я спать хочу, а не с вами обниматься! Пусти, дай пройти!

— Приказ командования. Этаж закрыт для всех, кроме охраны и персонала, обслуживающего встречу, — без тени эмоций повторил солдат, не сдвинувшись ни на миллиметр.

Его напарник, стоявший чуть поодаль, внимательно наблюдал за сценой, положив пальцы на рукоять автомата.

— Да пошел ты со своим приказом! — вспылил унтер, и его лицо покраснело. — Я в Польше воевал, во Франции, тут, под Киевом, ранение получил! Мне, ветерану, наплевать на ваши глупые порядки! Пропусти!

Его голос гремел все громче, эхо разносилось по коридору. Из другого его конца, от окна, быстрыми, твердыми шагами приблизился молодой фельдфебель, командир группы охраны. Он был строен, подтянут, с холодными голубыми глазами и резкими чертами лица.

— В чем дело, унтер–офицер? — четким «командным» тоном спросил он.

— Дело в том, что я хочу в свою казарму! — не сдавался ветеран, тыча пальцем в сторону «нашей» двери. — А эти щенки не пускают! Я служу дольше, чем они ходят, и мне нужен сон перед ночным дежурством!

— Этот этаж временно изъят из общего пользования, — фельдфебель говорил ровно, но каждое слово било, как молоток. — Ваше дежурство — не моя забота. Выполняйте приказ и покиньте этаж. Немедленно!

— Да тут и без ваших тупых приказов чертовщина творится! — рявкнул унтер, окончательно выходя из себя. — Сначала мой приятель Келлер пропал — после завтрака его никто не видел! Потом помощник коменданта, оберфельдфебель Мюллер, как сквозь землю провалился! И писари из канцелярии исчезли! Никто их не видел с самого утра! А вы тут мне про закрытые этажи…

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки размером с ноготь большого пальца. Старый ворчун оказался куда внимательнее, чем можно было предположить. Фельдфебель нахмурился, его взгляд на мгновение стал острее.

— Сейчас не время для расследований пропажи ваших сослуживцев, унтер–офицер! Пусть этим занимается комендант. Ваше место — на посту. В последний раз предлагаю вам спуститься вниз по служебной лестнице.

В его голосе зазвенела такая непреклонная угроза, что даже «охреневший в атаке» унтер сдался. Он что–то буркнул себе под нос, демонстративно плюнул на пол и, шаркая сапогами, нехотя поплелся обратно к выходу на служебную лестницу. Фельдфебель проводил его взглядом, затем медленно повернулся к своему подчиненному.

— Они тут совсем человеческий облик потеряли! — резюмировал голубоглазый, и в его голосе сквозило откровенное презрение.

— Тыловики! — в тон ему ответил солдат.

Охранники отошли на несколько шагов от лестничной площадки, встали неподалеку от двери, за которой я прятался, и начали тихо разговаривать. Я затаив дыхание, ловил каждое слово.

— Этого комендача сейчас бы на фронт, раз он такой «боевой ветеран», — сказал фельдфебель. — Там бы ему быстро нашли применение. Русские танки три часа назад прорвали позиции 10–й моторизованной дивизии южнее города. Сейчас прут сюда, к самому Смоленску. Встречу фельдмаршала и генерала вообще надо было отменить.

Второй охранник почти неслышно ахнул.

— Прорвались? А наши что?

— Говорят, что связь с передовыми частями потеряна. Эти новые русские танки… — фельдфебель сделал паузу, и в ней чувствовалось нечто большее, чем просто досада — страх. — Снаряды от них отскакивают, как горох от стены. Сам видел, когда сопровождал фельдмаршала на передовую для рекогносцировки. Противотанковая пушка несколько раз попала по этому монстру — так без толку, словно колотушкой по металлу, только искры летели. А он развернул башню и… одним выстрелом снес орудие вместе с расчетом.

Солдат оторопело присвистнул.

— Это этот… как его… «Т–34», кажется?

— Кроме «Т–34» у русских есть еще сверхтяжелые «Клим Ворошилов». Их вообще лишь наши «ахт–комма–ахт» остановить могут, — фельдфебель досадливо скривился. — Интересно, что будет делать «Быстроходный Гейнц», когда русские отрежут его передовые дивизии от снабжения. Они и без того уперлись во вторую линию обороны всего в шестидесяти километрах на восток отсюда.

— Я слышал, что наши «панцеры» с трудом передвигаются по заснеженному бездорожью, а русские машины свободно катаются по любым болотам. Преувеличение, наверное, — неуверенно сказал солдат.

— Может, и нет, — мрачно ответил фельдфебель. — Но пусть насчет этого у командования голова болит. А наша задача — обеспечить безопасность здесь и сейчас. А потом… как можно быстрее убраться обратно в Минск. Надолго мы тут не задержимся — час, от силы — два.

Охранники, закончив разговор, неторопливо двинулись по коридору. Я плавно, чтобы не вызвать скрипа, прикрыл щель в двери. Их шаги приближались, вот уже поравнялись с моим укрытием… и миновали его. Я выдохнул, чувствуя, как от избытка адреналина трясутся руки.

В этот момент с улицы донесся нарастающий, гул моторов. Более тихий, чем у кортежа фон Бока. Петя, не отрываясь от окна, кивнул.

— Прибывает Гудериан. Время — без пяти минут два. Машин в кавалькаде значительно меньше, — он прищурился, считая. — Два «Хорьха», два броневика, мотоциклы с колясками. — Спешиваются. Идут ко входу. Охраны раз в пять меньше, чем у фельдмаршала. Адъютант, похоже, всего один. Негусто…

Наступила та самая напряженная тишина, что бывает перед ударом грома. Воздух в комнате стал густым, им было трудно дышать. Все мои чувства обострились до предела. Я слышал гул собственной крови в ушах. А потом… потом я услышал отчетливые голоса этажом ниже.

Они доносились приглушенно, как из–под воды, но некоторые слова пробивались ясно — высокий потолок «Музыкального салона» работал как резонатор.

— Генерал–полковник Гудериан! Добро пожаловать в Смоленск. Погода, как видите, соответствует обстановке на фронте — сначала ясно, теперь облачно! — произнес сухой мужской голос.

Ему ответил другой голос, более низкий, энергичный, с легкой хрипотцой:

— Господин фельдмаршал, благодарю за прием. Погоду мы изменить не в силах, но обстановку — обязаны. Надеюсь, мои соображения по корректировке плана зимней кампании будут услышаны Верховным командованием.

Похоже, что встреча началась!

— Петя, поджигай! — с каким–то противоестественным спокойствием сказал я.

Валуев отошел от окна и, сунув руку в карман мундира, достал коробок спичек. Движения его были резкими, но точными. Он вытащил спичку, чиркнул ею о боковую полоску. Раздался сухой шелест, вспыхнула желтая искра… и тут же погасла. Спичка не загорелась, лишь оставила на коробке бурый след.

— Черт! — прошипел Петр сквозь зубы, отшвыривая «осечку».

Я снова приоткрыл дверь и окинул взглядом коридор. Оказалось, что охранник — тот самый молодой солдат, что беседовал с фельдфебелем, вернулся на свой пост у выхода на служебную лестницу и в этот момент смотрел в мою сторону. Он сразу заметил появившуюся полоску света и мгновенно насторожился. Медленно, очень медленно он начал поворачиваться, его руки вцепились в автомат.

Время для меня сжалось в точку. Все мысли спрессовались в одну: мы обнаружены!!! Мгновение — и по всему этажу, а затем и по всей гостинице, поднимется тревога. Наша миссия пойдет прахом.

А Валуев, как назло, продолжал «воевать» со спичками — вытащил из коробка вторую, чиркнул… И снова — лишь короткая вспышка и горький запах серы. Головка отлетела и упала на кровать, оставив за собой тонкий «инверсионный» след. Руки у Валуева были твердыми, как скала, но я видел, как напряглись мышцы на его шее. Он достал третью спичку и, тщательно контролируя каждое движение провел ей по «чиркашу». И снова — осечка!

А охранник в коридоре уже сделал несколько шагов к двери. Он был всего в трех метрах от меня. Я отчетливо разглядел его настороженное лицо — расширенные зрачки, тонкие губы, сжатые в ниточку. Еще секунда — и он крикнет «Alarm!».

Я решил выйти и попробовать выиграть время. Хотя бы полминутки для Петра.

Плавным, неспешным движением я полностью распахнул дверь и вышел в коридор, негромко напевая:

Wir sind des Geyers schwarzer Haufen,

heiah, hoho,

und wollen mit Tyrannen raufen,

heiah, hoho.

Spieß voran, drauf und dran,

setzt aufs Klosterdach den roten Hahn!

Поправляя на ходу воротник шинели и проводя ладонью по поясному ремню с тяжелой кобурой «Парабеллума», я сделал вид, что только сейчас увидел охранника и на моем лице появилось выражение вежливого любопытства.

— Ой, здравствуйте, — сказал я, дружелюбно кивая. — Что–то случилось?

Охранник вздрогнул и отшатнулся на полшага, его рука инстинктивно сжала пистолетную рукоятку «МП–40», палец лег на спусковой крючок. Но при виде молодого немецкого офицера, напевающего популярную перед войной песенку, он слегка успокоился.

— Господин оберфенрих, — разглядев мои погоны, произнес солдат. — Этаж закрыт. Вы что здесь делаете?

— Я отдыхал, — я сделал вид, что смущенно улыбаюсь. — Немного задремал. И тут услышал, как к крыльцу подъехала кавалькада машин. Прошу прощения, если нарушил режим охраны объекта.

Мой тон был подобран идеально — чуть подобострастный, но в то же время безмятежно–спокойный — ибо какая может быть опасность от своих сослуживцев. Охранник немного расслабился, но бдительность не потерял.

— В здании проходит встреча командования, все помещения заблокированы, посторонние должны быть удалены! — объяснил охранник. — Господин оберфенрих, мне придется попросить ваши документы.

— Ах, да, я слышал, что ожидается приезд самого фельдмаршала! — по–простецки улыбнулся я, и медленно, чтобы не напугать солдатика, достал из кармана мундира зольдбух. — Прошу!

Одновременно краем глаза я фиксировал обстановку. Другие охранники в коридоре, те, что стояли метрах в двадцати, уже обратили на нас внимание. Они не двигались с мест, но их позы изменились — они развернулись в нашу сторону, и держали автоматы в положении, удобном для быстрого вскидывания. Их лица слегка напряглись.

Я протянул свою солдатскую книжку. Солдат взял ее левой рукой, отпустив горловину приёмника магазина, и начал внимательно изучать. Каждый миг этого изучения был для меня мукой. Вашу мать, где же Петя? Получилось ли у него?

— Вы из 10–й моторизованной дивизии, оберфенрих? — зачем–то уточнил охранник.

— Да, да! Там так и написано! — усмехнулся я.

— А что вы делаете в комендатуре Смоленска? — удивился охранник. — Ваша дивизия сейчас…

— … ведет тяжелые бои к югу от города! — перебил я охранника, продолжая улыбаться, только теперь моя улыбка стала чуточку виноватой — камрады где–то там в снегах бьются, как львы, а я тут, в тишине и тепле сплю посреди дня. — Дело в том, что меня командировали сюда из штаба дивизии. Мы с моим водителем, унтер–офицером Келлером, приехали вчера вечером и задержались из–за поломки машины. Помощник коменданта оберфельдфебель Мюллер разрешил нам остаться.

— И… где ваш водитель? — вскинул на меня глаза охранник.

В этот самый момент дверь комнаты снова тихо открылась. На пороге возник Валуев. Он вышел так же спокойно, как и я, держа руки на виду, чтобы не вызвать очереди в упор.

Петя посмотрел на меня, потом на охранника, и очень–очень тихо, но предельно отчетливо произнес:

— Eine Minute!