Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 26

Глава 26

19 декабря 1941 года

День

Мы бросились бежать к забору, но тут из–за поворота, вслед за «Sd.Kfz. 251», с грохотом и скрежетом гусениц выползла опасность посерьезнее. Даже сквозь дым и завесу падающего с крыш снега я мгновенно узнал характерные очертания: низкий силуэт, покатый лобовой лист, «украшенная» заклепками броня, тонкий ствол орудия — чешский «Pz.Kpfw. 38(t)», который немцы активно использовали для комплектования своих моторизованных дивизий.

— Танк! — заорал Петя. — Нам пипец, ребята!

Он не ошибся — 37–миллиметровая пушка могла превратить «спасительный» забор в решето несколькими выстрелами.

Танк, не останавливаясь, дал очередь из курсового пулемета. Пули, свистя, прошили горящий «Кюбельваген», раскидали трупы немецких солдат. Мы рухнули на землю всего в пяти метрах от укрытия, зарывшись лицами в колючий, пахнущий бензином снег.

— Альбиков! Кожин! Прикройте! — закричал я в отчаянии.

Ответ пришел мгновенно — справа, из полуразрушенного трехэтажного здания, похожего на бывшую школу, ударила длинная, прицельная очередь из «МГ–34». Пули веером хлестнули по смотровым щелям и башне танка, заставив его резко затормозить. Приоткрытый командирский люк захлопнулся с громким лязгом.

Это был наш единственный шанс. Петя вскочил первым и, не разгибаясь, ринулся к покосившемуся забору. Я и Витя — следом. Мы нырнули в узкую щель между прогнившими досками, ощутив на спине жаркое дыхание выстрела из танковой пушки.

За забором нас ждал небольшой, засыпанный снегом и хламом двор. В его дальнем углу, за развалинами сарая, махал нам рукой Кожин. Проскочив через очередную узкую щель в досках, мы оказались в узком переулке, который привел нас к пожарной лестнице, по которой мы поднялись на крышу дома. Здесь за импровизированным бруствером из стропил и перекрученных листов кровельной жести, лежал Альбиков. От его снайперки тянуло сладковатым запахом горячей смазки. Хуршед методично, не спеша, по одному, вставлял в магазин патроны — из–за особенностей крепления оптического прицела «ПЕ» заряжать винтовку обоймами было невозможно. Скуластое лицо сержанта оставалось абсолютно спокойным, лишь темные глаза отслеживали все вокруг.

— Живые? — буркнул Хуршед, даже не оборачиваясь.

— Пока да, — ответил Петя, обессиленно прислонившись спиной к дымовой трубе. — Но немцы пустили в ход бронетехнику! Мы нарвались на танк. Эта железяка сейчас разнесет весь квартал.

— Не успеет, мы раньше сбежим, — просто сказал Альбиков, щелкнув затвором, загоняя в ствол новый патрон.

— Где капитан Мишанин? — спросил я, пытаясь оценить обстановку. Со стороны гостиницы «Москва» гремела непрерывная стрельба — там, судя по всему, шел полноценный бой.

— Серега с ребятами держит немцев на площади, не дает им организоваться, — ответил Кожин. — Но фрицы уже опомнились от первого шока. Стягивают силы со всего города.

— Нам тут долго не отсидеться, надо уходить, — сказал Валуев, доставая «ТТ». — Володя, куда мы должны были двигаться по плану?

— На южную окраину. Надо пробраться через этот двор и следующий переулок, потом выйти на улицу Советскую, — ответил Кожин, вытирая пот со лба грязным рукавом. — По ней можно двигаться от одного разрушенного дома к другому, там много укрытий.

— Володя, веди! — скомандовал Петя. — Хуршед, ты за ним. Ребятишки в середине. Я замыкаю.

Мы спустились с крыши по другой лестнице и двинулись на юг, скользя по обледенелому снегу, перепрыгивая через груды битого кирпича и обгоревшие бревна. Звуки боя создавали жуткую, сжимающую сердце какофонию. Кожин шел впереди, каждые десять–двадцать шагов замирая и прислушиваясь. Я чувствовал, как постепенно слабею. Контузия от взрыва, адреналиновый откат, усталость после прорыва через подвал давали о себе знать — в висках стучало, ноги стали ватными, во рту пересохло

Внезапно совсем близко, буквально за углом, вспыхнула перестрелка. Мы мгновенно забежали в ближайший подъезд и затаились. Перестрелка затихла через минуту, и теперь оттуда доносились крики боли и громкая ругань — фрицы схлестнулись друг с другом, потери понесли оба отряда.

— Сидим тихо! — прошептал Петя, поднимая руку. — Они не закончили.

Мы замерли. Из–за поворота двумя шеренгами вышли немецкие солдаты, настороженно зыркая во все стороны. Их было много — не меньше взвода. Немцы прошли мимо подъезда быстрым шагом, явно имея какую–то конкретную цель.

— Похоже, что нас начали искать по–взрослому, — прошептал Валуев. — Далеко нам не уйти.

Он был прав. Со всех сторон, из переулков и дворов, доносились крики на немецком, лязг гусениц, рев моторов. Немцы с каким–то диким ожесточением искали диверсантов. И они были смертельно опасны в этом своем озверении — не разбирая, стреляли по любой тени, по любому окну или двери, периодически попадая по своим.

— Укроемся в том доме! — предложил Володя, показав на отдельно стоящий небольшой двухэтажный особняк, явно дореволюционной постройки, стоящий к нам «задом» — узкой служебной дверью. Его стены, когда–то окрашенные в небесно–голубой цвет, теперь были покрыты копотью и следами от осколков — в палисаднике рядом виднелась воронка от авиационной бомбы. Резные деревянные наличники на окнах были частично сорваны, стекла выбиты, но в целом здание выглядело крепким.

Мы, недолго думая, ринулись к нему, вертя головами на все триста шестьдесят градусов. Повезло — проскочили буквально перед «носом» немцев — едва успели заскочить в выбитую взрывной волной дверь, как из соседнего переулка вышел новый вражеский отряд.

В холодной, темной прихожей воняло плесенью, гарью и чем–то сладковато–гнилостным. Петя сразу же пошел вглубь особнячка, проверяя комнаты. Альбиков занял позицию у выбитой двери, Кожин установил свой пулемет на подоконник соседнего окна.

Звук шагов в переулке приближался. Немцы, человек десять, целеустремленно топали куда–то по своим фашистским делам, даже не взглянув на наше укрытие. Мы облегченно выдохнули.

— Никого. И уже давно, еще до немецкого наступления, — доложил Валуев, вернувшись. — Фасад прямо на площадь выходит. Если подняться на второй этаж, будет отличный обзор во все стороны — можем занять круговую оборону и затаиться. До наступления темноты пара часов, пересидим.

— А потом уйдем вдоль Советской, как планировали! — добавил Кожин.

— Давайте поднимемся наверх, осмотримся, — предложил Альбиков.

Лестница, довольно широкая, с точеными деревянными балясинами, скрипела под нашим весом, и даже немного «гуляла», но выдержала. Второй этаж был разгромлен еще до падения в палисадник авиабомбы — мебель перевернута явно людьми, а не взрывной волной, шкафы взломаны, на стенах белеют квадратные пятна от снятых картин и зеркал. Но зато в окнах, выходящих на площадь перед гостиницей «Москва», каким–то чудом уцелели стекла. Мы осторожно подошли к ним.

Картина, открывшаяся нам с высоты, была одновременно ужасающей и… радующей. Площадь, еще утром представлявшая образцовый укрепрайон, теперь напоминала один из кругов ада. Стволы двух из четырех зениток «Flak 18/36» глядели в небо, остальные торчали в разные стороны. Возле гостиницы горел «Функваген», отбрасывая в серое небо густые клубы черного маслянистого дыма. Брустверы из мешков с песком были изрешечены пулями, многие мешки разорваны, и их содержимое, смешавшись со снегом и кровью, образовало бурые, отталкивающего вида, лужи. И повсюду, у пулеметных гнезд, возле орудий, между ящиками со снарядами валялись тела в серых шинелях. Десятки тел…

— Работа ребят Мишанина, — оценил Альбиков. — Меткие парни!

Действительно, большинство убитых были поражены в голову или в верхнюю часть груди — характерный признак огня снайперов. Капитан Мишанин и его бойцы выполнили свою задачу на отлично — уничтожили расчеты батареи зениток и проредили личный состав оборонительных позиций, посеяли панику и неразбериху.

И что особенно меня порадовало — в проломе стены гостиницы было совершенно безлюдно — никто и не пытался оказать помощь пострадавшим от взрыва офицерам. А на таком морозе все раненые неизбежно сдохнут в течение часа–двух. Даже добивать не нужно.

Сейчас на площади было относительно тихо. Похоже, что снайперы погибли или были вынуждены сменить позиции. С прилегающих улиц, опасливо пригибаясь, используя укрытия из мешков и разбитой техники, начали подтягиваться немецкие солдаты. Они двигались перебежками, группами по три–пять человек, занимая уцелевшие пулеметные точки, пытаясь наладить хоть какую–то оборону. Их действия были осторожными, нервными — они постоянно оглядывались, стреляли в сторону любого шороха.

— Все–таки очухались, сволочи, — пробормотал Кожин. — Сейчас начнут прочесывать дома.

— Сколько у нас патронов? — спросил Петя, не отрываясь от наблюдения за площадью.

Быстрый подсчет показал безрадостную картину. У Кожина оставалось одна полная «улитка» к «МГ–34». У Альбикова — две обоймы к винтовке и «ТТ» с одним магазином. У Виктора — «ППД» с почти пустым диском, да «Парабеллум». У меня — «Браунинг» и «Вальтер», в сумме штук сорок патронов. У Валуева — «ТТ» и «Наган» с глушителем, патронов тоже кот наплакал.

— Минут на десять боя, — резюмировал я. — Если повезет.

Тишина в особнячке стала звенящей, давящей. Мы слышали собственное дыхание, биение сердец. Снаружи доносились приглушенные команды. Фрицы оцепляли площадь по периметру.

— И что, будем сидеть, как мыши в западне, пока они нас не выкурят? — нервно спросил Кожин.

— Предлагаешь сделать вылазку? — хмыкнул Петя. — Пойти в атаку?

— Почему нет? — вспыхнул Владимир. — Все равно кончатся патроны. Уж лучше забрать с собой побольше этой нечисти.

— Не стоит, — вмешался Альбиков своим всегда тихим голосом. — Смерть должна быть осмысленной. Наша задача выполнена. Генералы убиты. Теперь надо просто… продержаться. Как можно дольше.

В этот момент снизу, с первого этажа, донесся громкий треск — кто–то грубо сдвинул входную дверь. Затем раздался топот нескольких пар сапог. Немцы вошли в дом.

Мы переглянулись. Без слов, синхронно, заняли позиции. Петя прижался к стене у самого верха лестницы, сжимая в руке «ТТ». Я встал напротив, с двумя пистолетами. Альбиков и Кожин остались у окон, Виктор присел у дальней стены, готовый поддержать огнем любую сторону.

— Hier! Frische Spuren im Schnee! — донеслось снизу. — Vorsicht! Sie könnten noch hier sein!

Послышались осторожные шаги по лестнице. Фрицы поднимались осторожно, проверяя каждую ступень. Я видел, как у Петра напряглись мышцы на шее, как его палец лег на спусковой крючок.

В проеме показалась каска. Затем плечи. Солдат с «Маузером–98к» наперевес замер, увидев Валуева. Выстрел Пети прозвучал громовым хлопком в замкнутом пространстве комнаты. Он попал немцу точно в лоб. С грохотом полетели вниз по ступеням каска и винтовка, тело фрица рухнуло на ступени и начало медленно сползать, но вдруг застряло, за что–то зацепившись, и загородило собой путь наверх. На первом этаже раздались крики ярости, затем началась беспорядочная стрельба. Пули выбивали из стен куски штукатурки, с сухим треском расщепляли балясины.

Мы не отвечали, сберегая патроны. И фрицы через минуту прекратили огонь. Но вместо пуль в проем лестницы влетела «колотушка».

— Граната! — заорал Петя и бросился в ближайшую комнату.

Я инстинктивно отпрыгнул назад, за дверной косяк. Раздался оглушительный в тесном помещении взрыв. Блеснула красно–оранжевая вспышка. По ушам долбануло спрессованным воздухом. Густое облако пыли и дыма заполнило все углы. Меня отшвырнуло к стене, я ударился плечом, ощутив приступ тошноты.

Когда зрение и слух начали возвращаться, я увидел, что лестничный марш частично обрушен. Деревянные ступени и перила превратились в щепки. Тело первого убитого немца исчезло. Но и путь для нового штурма был временно закрыт.

— Все живы? — прохрипел я, откашливаясь.

— Живой… — донеслось из комнаты, где укрылся Петя. Он выполз, весь в пыли, с рассеченной осколком щекой. — Суки… стараются…

— Я цел, — отозвался Альбиков, по–прежнему стоя у окна.

— Я тоже, — сказал Кожин, поправляя пулемет на подоконнике.

— Виктор? — обернулся я.

— Здесь я… — послышался слабый голос. Артамонов сидел, прислонившись к стене. Его левая рука была неестественно вывернута, из рукава сочилась кровь. — Кажется, осколок…

Мы перевязали его кое–как, разорвав на полоски подкладку моей немецкой шинели.

А немцы, убедившись, что граната не нанесла больших повреждений, применили другую тактику — открыли шквальный огонь по окнам со стороны площади. Пули градом забарабанили по стенам, выбивая остатки стекол, откалывая куски штукатурки и кирпича. Мы прижались к полу, укрываясь от «свистящей смерти».

— Игорь, — тихо позвал меня Альбиков, не отрывая взгляда от окна. — Смотри.

Я подполз к нему и осторожно выглянул наружу. Немцы на площади окончательно оправились. Они занимали уцелевшие укрытия, устанавливали пулеметы. К ним подтягивались новые подразделения. Их было много. Очень много. А напротив нашего особнячка собралась довольно большая группа — около роты.

— Готовят штурм, — констатировал Хуршед. — Сейчас пойдут со всех сторон.

Похоже, что наше везение кончилось — шансов не было. Вообще.

В этот момент я ощутил странное спокойствие. Страх куда–то ушел, оставив после себя лишь холодную пустоту и легкую, горькую грусть. Я сделал всё, что мог. Больше того — мы сделали невозможное. Мы убили двух высших немецких офицеров в самом сердце занятого ими города. Мы нанесли удар, который, возможно, изменит ход битвы за Москву. Да, мы умрем здесь, в этом небольшом смоленском доме. Но это будет достойная смерть.

— Ну что, пацаны, — сказал я, обводя взглядом товарищей. — Похоже, это наш последний бой. Для меня было честью сражаться плечом плечу с вами.

— Чего это тебя на пафос пробило, пионер? — усмехнулся Петя, но в его глазах не было насмешки. — Мне не стыдно помирать рядом с вами, парни.

— Давайте просто заберем с собой побольше этих тварей, — просто сказал Кожин, хлопнув по кожуху пулемета.

Альбиков молча кивнул. Виктор, бледный от потери крови, попытался улыбнуться.

И тут, сквозь грохот стрельбы пробился новый звук. Низкий, вибрирующий рокот мощных двигателей.

— Ребята… — прошептал я. — Вы слышите?

Все замерли, прислушиваясь. Гул нарастал, приближаясь со стороны улицы Ленина.

— Моторы… не немецкие, — сказал Петя, и в его голосе прозвучала безумная, сумасшедшая надежда. — Это… танковые дизели!

На площадь, снося остатки баррикады из мешков, ворвался, рассыпая фонтаны снега и земли, стремительный силуэт танка «Т–34», похожего в своем бело–сером пятнистом камуфляже на гигантского снежного барса. За первым танком почти сразу выкатился второй, а затем и третий.

Немцы, готовившиеся к штурму нашего дома, застыли в оцепенении, не в силах понять, откуда в самом центре оккупированного города появились советские танки. Первый «Т–34» выстрелил с ходу. Снаряд попал в зенитку «Flak 18/36». Орудие взлетело на воздух в огненном вихре из обломков и тел.

Танки, не снижая скорости, врезались в немецкие позиции, давя гусеницами пулеметные гнезда, и расстреливая в упор мечущихся солдат. Дизели яростно ревели, заглушая крики истребляемых немцев. Я стоял у окна, не в силах оторвать глаз от этой апокалиптической картины. Мои пальцы расслабленно разжались, пистолеты чуть не выпали из рук. По щеке медленно поползла горячая слеза. Потом вторая. Я не пытался их смахнуть. Я просто смотрел, и изнутри меня, обжигая горло, поднимался какой–то дикий, неконтролируемый, животный восторг, смешанный с невероятным, всепоглощающим облегчением.

— Наши… — хрипло прошептал Кожин, и его голос сорвался. — Боже ж ты мой… Наши…

Виктор пытался подняться, чтобы увидеть атаку наших танкистов. Альбиков молчал, но его рука, сжимавшая винтовку, дрожала. Петя стоял, широко расставив ноги, и смотрел на побоище, а на его суровом окровавленном лице играла чистая детская улыбка.

Разгром длился считанные минуты, но казалось, что время остановилось. К первым трем танкам присоединились новые силы — с улицы Ленина выскочили еще несколько «Т–34», а с них, прямо на ходу, начали спрыгивать десантники в белых маскировочных комбинезонах, с автоматами «ППШ» в руках. Они передвигались короткими перебежками, с криками «Ура!», расстреливая в упор короткими очередями ошеломленного противника, забрасывали гранатами укрытия.

Затем на площадь въехали несколько грузовиков «ЗиС–5» — те самые, ласково называемые солдатами «Захарами». Они резко затормозили, и из их кузовов, как горох, посыпались десятки новых бойцов в белых комбезах. Это была полноценная рота, с пулеметами «Максим» и минометами. Они развернулись цепью, довершая разгром деморализованного врага.

Бой стих так же быстро, как и начался. Уцелевшие немцы в панике разбегались по переулкам, бросая оружие. Танки, выпуская клубы сизого дыма из выхлопных труб, встали в центре площади, как грозные стражи. Десантники прочесывали территорию, добивая раненых фашистов, собирая трофеи.

Мы стояли у окон, охреневшие, не веря своим глазам. Это было чудо. Самое настоящее чудо — быстрый и кровавый разгром врага.

— Как… как они сюда прорвались? — наконец выдавил из себя Кожин.

— Немцы говорили, что русские танки утром пробили фронт южнее города, — вспомнил я слова молодого фельдфебеля.

— И, видимо, добрались до Смоленска за несколько часов! — хрипло сказал Петя.

Один из танков, скрежеща гусеницами, подъехал и встал метрах в десяти от нашего особняка. На его броне виднелись глубокие царапины. Башенный люк со скрипом открылся. Из него показалась фигура в синем комбинезоне. Танкист снял шлемофон, вытер потный, закопченный лоб рукавом, и огляделся. Его взгляд, усталый, но острый, скользнул по разрушенному фасаду гостиницы «Москва», затем упал на выбитые окна нашего «последнего оплота».

И в этот момент время для меня остановилось окончательно. Я узнал это лицо. Узнал высокий лоб, характерный разрез глаз, крючковатый нос, коротко подстриженные седые волосы.

— Батюшки… — ахнул Петя. — Да это же…

— Полковник Глейман, — закончил за него Альбиков.

Петр Дмитриевич что–то крикнул своим пехотинцам, указывая рукой на наш дом. Несколько бойцов в белых комбинезонах, с автоматами наизготовку, осторожно двинулись к крыльцу.

— Ребята, не двигайтесь! — скомандовал Петя. — Они могут убить нас на месте! Ведь на нас немецкая форма!

— Не убьют, — сказал я.

Я не знал, откуда во мне эта уверенность. Но я чувствовал ее всем нутром. Я спустился по полуразрушенной лестнице, шагая через обломки, и вышел на крыльцо, подставив лицо колючему, морозному ветру, несущему запах гари, крови и солярки.

Десантники в белых комбинезонах, увидев меня, мгновенно вскинули «ППШ». Я медленно поднял руки вверх, показывая, что безоружен. Полковник Глейман, стоя в люке своего танка, внимательно посмотрел на меня и вдруг выражение его лица изменилось. Он что–то скомандовал своим бойцам, и те, медленно опустив оружие, отступили на несколько шагов, хотя и оставались настороже.

Затем полковник быстро, но без суеты, выбрался из башни на надгусеничную полку, а с нее спрыгнул на заснеженную землю. Его походка была твердой, уверенной, несмотря на усталость. Он остановился в двух шагах, еще раз окинул меня взглядом с головы до ног — поняв, как мне показалось, все пережитое мной за эти страшные дни в Смоленске.

Потом прадед шагнул вперед, обнял меня, прижал к себе и тихо сказал прямо в ухо:

— Привет, сынок. Давно не виделись. Какой счёт?