Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 14

Глава 14

17 декабря 1941 года

Вечер

Я резко обернулся, вскидывая автомат. На лестничной площадке между первым и вторым этажами, стояла высокая, плотно сбитая фигура в белом маскировочном комбинезоне, испачканном кирпичной крошкой и серой известковой пылью. Висящий на груди «ППД» казался игрушечным. Знакомые серые глаза смотрели на меня из–под надвинутой на лоб шапки–ушанки с едва уловимой усмешкой.

— Петя?.. Валуев⁈ — прохрипел я. Внутри все перевернулось, сжатая в кулак ярость и горечь на миг отпустили, уступив место дикому, всепоглощающему облегчению. — Блин… Да как ты тут очутился⁈

— Стреляли… — усмехнулся Валуев.

Из меня словно стержень вынули — навалилась дичайшая слабость, колени подогнулись и я буквально «стёк» на пол.

— Эй, пионер, ты это чего? — озабоченно спросил Валуев, спускаясь ко мне. — Не время рассиживаться! Валить надо! Сейчас тут станет очень жарко! Фрицы очухаются и стянут по наши души все наличные силы. Мы такое осиное гнездо растормошили…

Валуев, спустившись, схватил меня под локоть и легко, как пустой мешок, вздёрнул на ноги.

— Держись, пионер, не раскисай! — пробурчал он, подталкивая меня к выходу из подъезда. И добавил с братской заботой в голосе: — Довели парня, суки… Сам идти сможешь, Игорь? Или помочь?

Я, превозмогая ноющую боль во всем теле и жуткую слабость, сделал несколько шагов. Каждый шаг давался с трудом, в висках стучало, перед глазами плыли темные пятна. Но постепенно я «разошелся» (то есть — «расходился») и начал передвигаться гораздо бодрее.

Мы спустились к «черному ходу», по узкому, пахнущему кошачьей мочой коридору, вышли во двор–колодец и через пролом в кирпичной ограде выбрались на узкую, совершенно пустынную улочку. Слева, метрах в ста, из–за крыш поднимался густой черный дым — что–то горело возле здания штаба Абвергруппы. Справа улица упиралась в свежую, дымящуюся груду развалин — прямое попадание авиабомбы превратило двухэтажный особняк в бесформенную кучу кирпича, из которой торчали расщепленные деревянные балки. Воздух здесь был едким, пропитанным гарью и известковой пылью. Снег вокруг почернел, усыпанный пеплом, мельчайшими осколками стекла и щепками.

— Бежим туда, в переулок за завалом, — скомандовал Валуев, и мы, пригнувшись, рванули через открытое пространство.

Ноги вязли в рыхлом снегу, смешанном с мусором, дыхание сбивалось, рана в боку горела огнем. Но я бежал, слепо следуя за широкой спиной сержанта. Мы нырнули в узкий проход между грудой кирпича и уцелевшей стеной соседнего дома, оказавшись в настоящем лабиринте — переулок был завален обломками так, что местами приходилось пробираться ползком. Валуев двигался с кошачьей грацией, несмотря на свой рост, без колебаний выбирая самый удобный путь.

— Это мы, кстати, навели шороху, — бросил он через плечо, без натуги приподнимая обгоревшую балку, чтобы я смог протиснуться. — Вадик Ерке сказал, что в этом квартале несколько немецких штабов разместилось. Мы по рации координаты передали. Два часа дня, солнечно — идеальные условия для «сталинских соколов». Отработал, как мне показалось, целый полк «Пе–2».

— Выбрался, стало быть, Вадим? — задыхаясь от быстрого движения, с трудом выдавил я. — Ты, значит, из группы эвакуации?

— Выбрался. И Кожин с ним, — ответил Валуев. — Не переживай, груз уже должен быть в безопасности. А теперь прикрой варежку и беги, а то…

Он не закончил. Сзади, со стороны улицы, где мы были минуту назад, донесся крик на немецком.

— Halt! Halt, oder ich schieße!

И тут же за спиной грохнули винтовочные выстрелы, а над головой просвистело несколько пуль. Похоже, фрицы засекли наше бегство.

— Вон, в ту подворотню! — Валуев резко сменил направление, толкнув меня в сторону едва заметного в стене темного проема.

Мы влетели в него, оказавшись в крохотном, заваленным мусором дворике: два глухих брандмауэра, одна запертая дверь в подвал, высокий деревянный забор. Тупик. Но Валуев не растерялся. Он подбежал к забору, сложил руки замком.

— Давай, быстро! Перемахнем на ту сторону!

Я вставил ногу в его руки, он рывком подбросил меня так, что я практически перелетел через двухметровый забор, едва коснувшись его верха, и рухнул в сугроб с другой стороны. Через секунду рядом, легко и бесшумно, как пушинка, приземлился Валуев. Он даже не запыхался.

— Бежим дальше. Немного осталось, — буркнул сержант. — До точки сбора метров восемьсот.

Но эти проклятые метры стали для меня последним испытанием. Мир начал уплывать. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Ноги стали ватными, каждый шаг давался невероятным усилием. Темные пятна перед глазами слились в сплошную черную пелену. Я увидел, как Валуев оборачивается, его лицо искажается беспокойством, его губы что–то говорят, но я уже не слышу. В боку вспыхнула такая адская, разрывающая боль, словно там рванула граната. Последнее, что я почувствовал — падение на грязный снег, а потом — сильные руки, подхватившие меня, как ребенка. Потом сознание, наконец, сдалось, погрузившись в омут беспамятства.

Очнулся я от приятного тепла, впервые после выезда из «Сотки». Открыв глаза, увидел над собой низкий потолок, сложенный из крупных, ровных известняковых плит, абсолютно сухой, без малейших признаков плесени и потеков. В воздухе пахло пылью и дымом костра. Я лежал на стопке старых, трухлявых от времени досок, закутанный по самое горло грубыми солдатскими одеялами.

Приподнявшись на своем «ложе», я огляделся и понял, что нахожусь в каком–то очередном подвале. Помещение без окон было довольно просторным — площадью метров пятьдесят. Рядом со штабелем досок стояло ржавое дырявое ведро, в котором горел бездымный костерок. В его свете были видны аккуратно сложенные вдоль стены ящики с надписями «Гвозди» и «Скобы», несколько небольших бочек, и сидевший у низкой входной двери Петя Валуев.

— О, воскрес наш страдалец, — заметив мое пробуждение, с наигранным весельем сказал Валуев. — Ну и напугал же ты меня! Я уже подумал, что ты «кони двинул».

— Не дождетесь! — хрипло выдавил я.

— На, попей! — Петя встал и сунул мне в руки флягу.

В ней оказалась не вода, а холодный чай, очень сладкий и крепкий. Жадно вылакав половину, я благодарно кивнул и снова откинулся на доски.

— Вижу, Игоряша, досталось тебе… — с сочувствием в голосе, сказал Петя. — Жаль, но не смогу тебе пообещать, что всё закончилось. Ради возвращения придется хорошенько напрячься.

— Покой нам только снится, — глухо ответил я. — На том свете отдохнем!

— Тебя били? Пытали? — после длинной паузы спросил Валуев.

Я долго молчал, вспоминая события сегодняшнего дня.

— Лично меня — нет. Для того, чтобы меня сломать, на моих глазах мучали мою маму, Надежду Васильевну Глейман… — наконец выдавил я, чувствуя, как по щекам снова предательски текут слезы. — Она погибла. Ее тело сейчас лежит во дворе штаба Абвергруппы.

И я, запинаясь и непроизвольно всхлипывая, рассказал Пете всё, что произошло со мной этим утром — про лощеного абверовца Вольфганга фон Вондерера, про его грязные «психологические» приемчики, про отчаянный самоубийственный бросок Надежды Васильевны. Про то, как увидел ее окоченевшее тело в длинном ряду расстрелянных пленных. Про то, что мне не хочется жить…

Валуев, откинув капюшон и сняв шапку, рукавом вытер со лба пот. Его широкое, скуластое лицо, «украшенное» свежими царапинами на мгновение попало в конус света от импровизированного «светильника» на полу — в глазах было столько печали и сочувствия, словно он сам пережил все эти ужасы.

— Сильно тебе досталось, Игорь, — тихо сказал он, не глядя на меня. — А твоя мать — настоящая русская женщина. Даже своей смертью сумела опозорить Вондерера. Но тебе обязательно нужно добить эту сволочь! Поэтому бросай эти упаднические мысли! Ты нам нужен живым и здоровым! Потому что таких «вондереров» у немчуры — каждый второй! И нам без тебя с их отстрелом не справиться.

— Был у меня один личный счет, к немецкому танкисту, я его закрыл. А теперь, выходит, открылся новый? — я горько усмехнулся. — Впрочем, этому гаду уже неплохо досталось.

— Да, без носа он станет настоящим посмешищем для коллег, — сказал Валуев, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. — Будет что вспомнить, гадюке.

Похлопав меня по руке успокаивающим жестом, сержант вернулся на свое место и принялся набивать патронами диск автомата. Движения его больших ладоней были медленными и точными.

— Где это мы? — спросил я, бесцельно разглядывая потолок, на котором плясали красные отсветы костерка.

— На точке сбора, — ответил Валуев, не отрываясь от работы. — Подвал старого пакгауза у железнодорожных путей, на отшибе. Немцев в округе нет. Сидим, ждем. Скоро подойдут остальные.

— Остальные? — переспросил я, с трудом приподнимаясь на локтях. Одеяло сползло, и прохладный воздух коснулся груди.

— Хуршед Альбиков и Володя Кожин, — Валуев закончил вставлять патроны, поставил на свое место крышку диска, взвел пружину и засунул магазин в чехол на поясе. — Ты есть хочешь? Могу разогреть тушенку.

— Спасибо, с удовольствием, — сказал я, пытаясь улыбнуться. — А ты… как ты вообще тут оказался?

— Да всё, как обычно — командование приказало! Сам бы я ни за что в такую жопу не полез. Потому что холод не люблю! — пошутил Валуев, доставая из мешка банку консервов. — Вообще–то мы под Лугой были, это в Ленинградской области. Как раз из рейда по немецким тылам вернулись. Пять суток по болотам лазили, связь резали, офицеров отстреливали, склады жгли. И только отдохнуть собирались, как — бац! Новое задание: встретить под Смоленском Вадима Ерке, Игоря Глеймана и Виктора Артамонова. Я вас всех, видите ли, в лицо прекрасно знаю и смогу опознать при встрече. Правда, всего для вашей встречи три группы подготовили. Нас прошлой ночью прямо из–под Луги самолетом сюда забросили. Приземлились жёстко, в снег по пояс, но целы.

Он умолк, прислушиваясь. Я тоже замер. За дверцей почудился какой–то шум, затем послышался осторожный, но четкий стук — три быстрых, два медленных удара. Валуев кивнул и, шагнув к входу, отодвинул засов.

— Прошу входите, гости дорогие, — с привычной шутливостью пригласил Петя, — мы вас заждались.

Низкая дверь со скрипом отворилась, впустив в подвал струю морозного воздуха и двух человек. Первым появился сержант Госбезопасности Хуршед Альбиков. Его худощавая фигура в белом комбинезоне скользнула внутрь бесшумно, как призрак. На его руках «покоилась», словно младенец в люльке, замотанная грязным бинтом «мосинка» с оптическим прицелом. Смуглое, с тонкими азиатскими чертами лицо излучало привычное спокойствие, но в темных, раскосых глазах мелькнула тихая, но явная радость при виде меня.

— Игорек, живой! — Альбиков подошел, сдержанно улыбнулся и дружески хлопнул по плечу. — Давно не виделись!

— Привет, Хуршед! — я тоже был рад увидеть товарища. — Всего три месяца прошло! А кажется, что целая жизнь.

Следом за сержантом, сбивчиво дыша, ввалился Володя Кожин. Он тащил пулемет «МГ–34», со сложенными сошками, через его плечо были перекинуты ленты с патронами. Увидев меня Кожин улыбнулся широко, в отличие от сдержанного Альбикова, и усталость мгновенно слетела с его осунувшегося, бледного лица.

— Игорь! Черт, да ты цел! — выдохнул он, аккуратно прислонив пулемет к стене. — Честно, я уже и не надеялся…

— В смысле, цел? Целый комплект костей, правда, все со смещением, — я попытался пошутить, но на глазах опять навернулись слезы. — Парни, как же я рад вас всех видеть! Это же вы в переулке фрицев, как глухарей, щелкали? Пулеметчик прижимал, снайпер бил во фланг?

Кожин кивнул, все еще улыбаясь, но тут в его взгляде появилась какая–то тень.

— Игорь, прости меня. За то, что утром… мы с Вадимом тебя бросили, — Володя замолчал, опустив глаза. — Мы должны были уйти. Это чертов портфель… Вадим сказал, что… он важнее всего.

Кожин сказал это, мучительно выжимая из себя слова. Я посмотрел на его перепачканное сажей и побелкой лицо, на его исцарапанные до крови кулаки и твердо произнес в ответ:

— Володя, вы все сделали правильно. Задание на первом месте. Это жестоко, но это закон нашей работы. Я сам виноват, что полез так нагло, не осмотрев там всё предварительно. Выжил — и хорошо. Скажи мне лучше: что с Ерке? Что с портфелем?

Кожин облегченно вздохнул, видимо, сбросив с души тяжелый груз. Он присел на бочку рядом с Валуевым, который уже вскрыл банку тушенки и пристраивал ее над костерком, подбросив в него сухих щепок.

— Мы с Вадимом еле выбрались, — начал рассказывать Кожин. — Он истекал кровью, а у меня все плыло перед глазами. Но все–таки сумели удрать из города на мотоцикле — пробирались по переулкам, по дворам, по огородам. Повезло, что немцы только главные улицы и выходы из Смоленска контролируют. Мы буквально просочились, как вода сквозь сито. Заехали в лес, загнали мотоцикл в овраг и дальше пошли пешком. Вадим совсем ослаб, я его почти на себе тащил. Он бредил, температура поднялась. К счастью, всего километра через два, у разрушенного моста через ручей, мы натолкнулись на «секрет», в котором сидели Петр и Хуршед. Они сразу узнали Ерке и привели нас к своей группе.

— Ребятам повезло, что командир группы решил наблюдательный пост к мостику выдвинуть, и меня с Хуршедом для этого дела отрядил, — пояснил Валуев, помешивая длинной щепочкой мясо в банке. — Когда они на нас вышли. Ерке уже был в полубессознательном состоянии, но портфель прижимал к груди, как младенца.

— Володя нам сразу рассказал, что ты в плен попал, и, возможно, что к Абверу, — добавил Альбиков. — И мы с Петькой сразу предложили командиру за тобой вернуться. Но он был против — говорил, что нужно срочно вывозить груз, а тебя, Игорь, уже не спасти, это будет бессмысленная гибель людей. Но Петьку было не остановить…

— Я предложил командиру расширить задачу: пока основные силы группы будут сопровождать Ерке и груз к точкеэвакуации, мы с Хуршедом проникнем в Смоленск и попытаемся тебя освободить, — спокойно, без тени пафоса или хвастовства, сказал Валуев. — Командир ругался, кричал, что мы самоубийцы, но, в итоге, с нашими доводами согласился и санкционировал рейд. Кожин сказал, что пойдет с нами, поскольку знает город и проводит точно до нужного места.

— Вся группа Осназа, вместе с раненым Ерке и портфелем, ушла на юго–запад, — снова добавил Альбиков, тщательно протирая чистой ветошью оптический прицел «ПЕ». — Там, километров за пятьдесят от города, в районе деревни Дубки, за ними должен прилететь «кукурузник», У–2. Они выйдут к точке эвакуации завтра на рассвете.

— А мы втроем, — Кожин кивнул на Валуева и Альбикова, — забрали «Цюндапп» из оврага, и вернулись в город. Было это уже около полудня. Петр предварительно по рации запросил удар бомбардировщиков по координатам, которые Ерке указал. Налёт назначили на два часа дня. Мы хорошо подготовились: нашли подходящие для огневых точек места, пути подхода и отхода. Хуршед выбрал идеальную позицию для снайпера на чердаке дома напротив. Я с пулеметом засел в развалинах соседнего строения.

— Авиация отработала четко, — кивнул Валуев, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. — Как только бомбежка закончилась, и дым немного рассеялся, мы пошли на штурм. План был простой — Кожин пулеметным огнем прижимает пехоту, Альбиков под шумок выносит офицеров, а я проникаю внутрь, ищу тебя и вывожу. Но едва мы начали, как видим — из подворотни выскакивает какое–то… чучело. Вроде бы немецкий офицер, но весь в грязи, в пыли, в каких–то бурых пятнах, лицо черное, без фуражки. При этом человек держит в руках «МП–40». Я сразу подумал — может, это и есть наш пионер? Так и вышло!

Они закончили свой рассказ, и в подвале наступила тишина, нарушаемая лишь шкворчанием тушенки в банке. Я лежал, глядя в потолок, пытаясь осмыслить весь этот водоворот событий. Парни рисковали своими жизнями, чтобы вытащить меня, спасти меня. Значит, мне нужно срочно взять себя в руки и прекратить думать о самоубийстве. Нужно было жить. Чтобы отомстить. Чтобы выполнить долг.

— Спасибо, братцы, — сказал я наконец. — Ребята… Петя, Хуршед, Володя… Вы… Вы все чертовы герои и идиоты одновременно. Вы же из–за меня…

— Заткнись, пионер, — беззлобно, но твердо оборвал меня Валуев. — Мы бы поступили аналогично не только из–за тебя. Так что не зазнавайся. Да и ты нас не бросил. На, вот, держи тушняк, ешь! Передохнем до наступления темноты и отправимся в путь. Немцы, хоть и получили по зубам, но скоро оправятся и начнут прочесывание города. Если мы напряжемся, то сможем догнать нашу группу. Они будут ждать нас у Дубков до завтрашнего вечера.

Он протянул мне горячую банку и ложку. Пар от тушенки ударил в лицо, и в этом простом, земном запахе было что-то невероятно живительное. Я взял банку, и впервые за этот бесконечный день почувствовал не боль и ненависть, а голод. Настоящий, звериный голод человека, который хочет жить и идти дальше.