Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 25

Глава 25

19 декабря 1941 года

14 часов 00 минут

Шепот Валуева прозвучал в тишине коридора громче любого крика. Сердце у меня на мгновение замерло, а затем заработало с такой силой, что казалось, вырвется из груди. Мысль, холодная и острая, как осколок льда, пронзила сознание: если мы начнем сейчас стрелять по охранникам — всей нашей миссии конец. Их пять человек — завалить всех сразу, даже с помощью «Нагана» с глушителем, не получится. Неминуемо начнется перестрелка. Выстрелы услышат на втором этаже. Охрана фон Бока и Гудериана, если в ней служат профессионалы, не станет разбираться в причинах вспыхнувшей тревоги — они силой, под руки, выволокут фельдмаршала и генерала из «Музыкального салона» и запихают в подвал или в бронированный «Мерседес».

Но и оставаться рядом с этой комнатой, в трех метрах от «фугаса» в десять килограммов тола, — было чистым самоубийством. На вчерашнем «совете» в бункере на Краснофлотской мы все–таки запланировали отход. Который нам должны были обеспечить группы Мишанина и Альбикова — они уже с утра заняли позиции неподалеку — три снайпера во главе с капитаном — в домах вокруг площади, а Альбиков, Артамонов и Кожин — у заднего выезда из гостиницы. И сейчас нам с Петей нужно было «всего лишь» пережить взрыв. Для чего — отойти подальше от места закладки «СВУ». Да вот, хотя бы в торец коридора, к окну, на фоне которого маячила подтянутая фигура молодого фельдфебеля, командира отделения охранников. До него было метров тридцать.

Валуев, не меняя выражения слегка озадаченного лица, громко сказал:

— У меня есть важная информация для охраны! По поводу посторонних в здании!

Он внешне неторопливо огляделся, увидел вдалеке фельдфебеля, радостно улыбнулся, махнул рукой и сделал несколько широких, неторопливых шагов в его сторону. Охранник рядом со мной, все еще держа мой зольдбух, замер в растерянности. Его мозг, заточенный на простые схемы, явно дал сбой. Вроде бы перед ним были два посторонних, которых следовало немедленно обезоружить и связать до дальнейшего разбирательства. Но они ведут себя, как… «придурки»! Однако, эти придурки — свои! Один из них только что пел «Песню черного отряда Гейера».

Я, увидев движение Валуева, нагло выхватил из руки охранника свою солдатскую книжку.

— Да, да, сейчас мы со всем разберемся, — сказал я уверенным тоном, и пошел вслед за Валуевым.

Охранник, видя, что мы сами идем к его командиру, чтобы «разобраться», на секунду задумался, пробормотал что–то невнятное и, перестав судорожно «лапать» «МП–40», поплелся за нами, как послушный щенок.

Я быстро догнал Петю, и теперь мы шагали «в ногу», плечом к плечу по центру коридора, по истертой и выцветшей красной ковровой дорожке. Каблуки наших сапог отбивали четкий, несуетливый ритм. Я чувствовал на себе удивленные взгляды — как самого фельдфебеля, так и второго автоматчика, стоявшего у ответвления коридора.

Голубые глаза фельдфебеля бегали от меня к Валуеву и обратно, пытаясь понять логику в нашем сюрреалистическом шествии. Потом его взгляд стал жестче. На скулах вспухли желваки. Правая рука, до этого лежавшая на крышке ствольной коробки автомата, сдвинулась — пальцы схватили рукоятку затвора и вывели ее из предохранительного паза. Раздался металлический щелчок. Заметив это движение, я, даже не сбившись с шага, негромко, но очень отчетливо принялся нести настоящий «словесный понос».

— Господин фельдфебель, тысячу извинений, мы абсолютно не хотели мешать работе охраны столь важных персон, честное слово. Мы просто застряли здесь из–за дурацкой поломки машины, а мой водитель, — я кивнул на Петю, — этот здоровяк, вечно всё путает и теряет, он, наверное, даже не понял, что этаж закрыт, мы просто отдыхали в своей комнате, после вчерашней поездки по этому ужасному городу. Нас же обстреливали, представьте себе…

При этом я плавно размахивал перед собой зольдбухом, словно каким–то оправдательным документом. Валуев, подхватил мою игру, начав бурчать своим грубоватым басом с отчетливым швабским акцентом:

— Да, господин фельдфебель, машина — настоящее дерьмо! Эта «Шкода» только с виду крепкая, а на деле — одно барахло! А механики в гараже комендатуры… Тыловики! — Петр с презрительной гримасой махнул рукой, — сплошные бездельники и пьяницы, даже свечу заменить не могут! Я им говорю — проверьте бензонасос, а они мне — это карбюратор! Тупицы, одним словом!

Болтовня сделала свое дело — мы спокойно миновали автоматчика и вплотную подошли к фельдфебелю. Я видел каждую пору на его бледной коже, крошечную каплю пота на виске, округлившиеся от несомого нами откровенного бреда голубые глаза. Он явно ожидал чего–то другого — резких движений, выхватывания оружия — но не этого тупого брюзжания о поломках и тупых тыловиках.

— Вот, вот, посмотрите сами, все документы в порядке, — сказал я, настойчиво пихая ему в руки зольдбух.

Он машинально взял удостоверение, убрав ладонь с рукоятки автомата. Глаза опустились, вчитываясь в содержимое. Этого мгновения мне хватило — левая рука, до этого висевшая плетью, рванулась с места с такой скоростью, что хрустнул плечевой сустав. Ребро ладони врезалось ему прямо в основание горла, чуть ниже кадыка. Всё по заветам Гурама Петровича.

Прозвучал влажный хруст, похожий на звук ломаемой сырой ветки. Глаза фельдфебеля, еще секунду назад выражавшие недоумение, наполнились шоком от дикой боли. Из его открытого рта вырвался короткий приглушенный хрип. Он выронил мой зольдбух, схватился за горло, и начал медленно, как мешок с дерьмом, оседать на пол.

Мгновением позже, буквально в том же такте, Валуев сделал полшага назад и, развернувшись всем своим мощным корпусом, нанес удар идущему за нами охраннику — аналогичным способом — ребром ладони. Нас с Петей явно тренировали одни и те же инструкторы. Удар пришелся прямо в яремную впадину. Звук был тихим и чавкающим, будто лопнул пузырь. Немец захрипел, и рухнул навзничь, звонко ударившись каской об пол.

Тут же, не глядя на результат, Петя схватил меня за воротник шинели железной рукой, и с силой, против которой я не смог устоять, вжал меня в угол торцевой стены, а потом навалился сверху, прикрывая своим массивным телом.

Мир вокруг вспыхнул всеми оттенками красного.

Мощнейший поток сбил меня с ног, словно невидимый железнодорожный состав. Я не почувствовал боли — только всепоглощающее давление, сминающее кости и плоть. И лишь следом за этой волной пришел звук — чудовищный рёв, который за один миг заполнил собой окружающую реальность. Из головы выбило все мысли, кроме желания сделать хотя бы один глоток воздуха — густая, как кисель, едкая пыль забила нос, рот, легкие.

Я очнулся через несколько секунд, лежа на полу, прижатый телом Валуева. Попытался сделать вдох, но не вышло — горло сжалось, тело сотряс судорожный кашель — всё вокруг было заполнено непроницаемой серой взвесью — «миксом» мельчайших частиц известки, штукатурки, битого кирпича. Я давился этим жутким «коктейлем», проталкивая в легкие, из глаз лились слезы.

От удушья меня спас сильнейший сквозняк — густое непроглядное облако уносило в разбитое окно над головой. Мир вокруг начал проступать через мглу, как изображение на фотобумаге в проявителе.

Тело Петра, навалившееся на меня, обмякло и стало нестерпимо тяжелым. Паника, острая и липкая, кольнула под сердце — неужели мой товарищ погиб? Я уперся руками в его плечи, пытаясь сдвинуть с себя эту гору. Но тут гора пошевелилась сама. Валуев начал медленно, с видимым усилием, подниматься. Он встал на колени, опираясь обеими руками в стену, потом поднялся на ноги, покачнулся, но выпрямился. Его шинель была покрыта толстым бело–серым слоем пыли, на спине темнели несколько рваных дыр. Петя повернул ко мне лицо — оно тоже было серым, и из носа тонкой струйкой текла кровь, оставляя на этой жуткой «маске» два ярко–алых штриха.

Валуев что–то сказал. Его губы двинулись, но я не услышал ни звука. В ушах стоял непрерывный, высокочастотный звон, словно в них вставили баззеры аварийной сигнализации. Я воспринимал окружающую реальность как немое черно–белое кино. Я видел, как Петр снова открывает рот, как напрягаются мышцы на его шее, но вновь ничего не услышал. Поняв, что я его не понимаю, Валуев раздраженно ткнул пальцем вниз, к своим ногам, и сделал неуверенный шаг в сторону.

Я перевернулся и встал на карачки, тупо глядя перед собой. И лишь спустя какое–то время понял, что до меня пытался донести старший товарищ: вооружайся! Рядом, в неестественной позе, с вывернутой под прямым углом шеей, скрючилось тело фельдфебеля, на груди которого лежал «МП–40».

Я наклонился и сдернул с трупа ремень автомата. Вес холодного металла в руках был странно успокаивающим. Пальцы сами нашли пистолетную рукоятку, привычно легли на ее шершавую поверхность. И тут же, машинально, я резким движением передернул затвор, припомнив, что немцы даже в условиях боевого охранения не держали патрон в патроннике.

Опираясь на автомат как на костыль, я с трудом поднялся. Ноги дрожали, будто после многокилометрового марш–броска. Сильно подташнивало — явный симптом контузии. Прислонившись к стене, я окинул взглядом коридор.

То, что я увидел, заставило забыть о глухоте и тошноте — середины коридора просто не существовало. Там, где минуту назад были стены и потолок, зияла пустота. Целая секция здания, шириной метров в восемь–десять, была вырвана с корнем. Края пролома представляли собой жуткую мешанину торчащих, как кости, деревянных балок, расщепленных досок, перекрученных листов кровельного железа, кусков зависшей на обрешётке штукатурки и согнутых труб отопления. Сквозь дыру в крыше было видно низкое зимнее небо. Оттуда, из этого пролома, и дул тот леденящий ветер, который унес в сторону поднятую взрывом пыль.

И тут постепенно, сквозь сплошной звон в ушах, начали пробиваться другие звуки. Сначала как далекий гул, потом отчетливее. Вопли нестерпимой боли и ужаса. Они доносились снизу, со второго этажа, из–под груды обломков.

— Еще не все сдохли, надо проконтролировать! — крикнул Валуев.

Его голос донесся до меня приглушенно, будто сквозь слой ваты, но слова я разобрал. Петр наклонился над телом охранника, вытащил из его патронташа три коробчатых магазина к «МП–40» и, не глядя, сунул их за голенища своих сапог. Затем поднял автомат убитого, передернул затвор.

Я, копируя его действия, опустошил патронташ фельдфебеля. Переглянувшись, мы с Петей медленно двинулись к краю пролома по уцелевшему участку коридора. Под ногами хрустели и скрипели осколки стекла, куски штукатурки, щепки.

Когда мы проходили мимо ответвления коридора, оттуда раздался стон — третий охранник был еще жив. Он лежал на боку, с головы до ног засыпанный толстым слоем строительного мусора, и смотрел на нас безумными, выпученными глазами.

— Мама… Мамочка… Я не чувствую тела… Помогите! — пролепетал солдат, увидев какое–то движение.

Я даже не остановился. Прямо на ходу поднес ствол «МП–40» к его голове, и нажал на спусковой крючок. Очередь из трех патронов разнесла череп в клочья. Тело дернулось и замерло. Но сделав еще пару шагов, я развернулся и наклонился над мертвецом. Нет, не для отдания ему последних почестей — отстегнул клапаны кармашков на его патронташе и вытащил из них еще три магазина. Патроны не бывают лишними!

Мы с Петей подошли к самому краю пролома и осмотрелись. Картина, открывшаяся нам, была просто апокалиптической: словно гигантский зверь откусил от здания огромный кусок. Перекрытия над «Музыкальным салоном» отсутствовали, как и часть крыши. Внешняя стена была снесена полностью. Теперь зал, в котором проходила встреча фон Бока и Гудериана, лежал перед нами как на ладони — сплошь заваленный обломками обрушившихся конструкций. Среди этого хаоса одиноко и трогательно торчал кофейный столик, который мы привезли вчера. Над всем этим, словно зловещий тотем, висел, зацепившись за конец стропила, красно–бело–черный флаг Третьего рейха. Иссеченное осколками полотнище трепетало на ветру.

А на площади, где разместился укрепленный военный лагерь с зенитками «Flak-18/36» и пулеметными гнездами, вместо образцового немецкого порядка сейчас царил настоящий хаос. Десятки солдат в панике бегали в разных направлениях. Были слышны истеричные команды, которые никто не слушал. Кто–то пытался развернуть стволы зениток в небо, вообразив, видимо, что гостиница подверглась авиаудару. Другие метались между брустверов из мешков с землей, не понимая, откуда ждать угрозы. У крыльца, возле засыпанного обломками кирпича черного «Мерседеса» фон Бока, столпились несколько офицеров — они кричали друг на друга, размахивая руками.

И в этот самый момент раздались одиночные хлопки винтовок. Стрельба велась в быстром темпе, но довольно размеренно, с равными паузами между выстрелами. Было непонятно откуда велся огонь, но его результаты стали видны сразу — те пулеметчики, которые сумели преодолеть растерянность и занять свои позиции, начали падать один за другим.

Это была работа снайперов. Хладнокровная, методичная, убийственно эффективная. Лицо Валуева расплылось в широкой радостной ухмылке. Он ткнул кулаком в сторону окружающих площадь полуразрушенных домов и произнес:

— Ребята капитана Мишанина приступили к делу!

В ответ на обстрел, укрепления на площади буквально взорвались ответным огнем — немцы палили во все стороны из всех имеющихся стволов, включая пулеметы и зенитки. На пролом в гостинице перестали обращать внимание. Это давало нам с Петей несколько лишних минут на то, чтобы сделать «контроль».

Мы стояли на краю пролома в полный рост, как греческие боги на Олимпе и смотрели вниз, выискивая в «Музыкальном салоне» малейшее шевеление. И оно там обнаружилось — кто–то в офицерской шинели пытался выбраться из–под балки. Другой, сидя за обломками рояля, кричал тоненьким голосом, зажимая окровавленное лицо. Третий медленно полз, явно не соображая что делает — в сторону отсутствующей наружной стены.

Я вскинул автомат и дал несколько коротких очередей. Шевеление в разгромленном зале прекратилось.

— Надо спуститься и добить уцелевших, — сказал Валуев, дав вниз еще одну очередь — по едва шевелящемуся у кофейного столика фашисту. — Отсюда много не увидишь.

Мы быстрым шагом вернулись к ответвлению коридора, ведущему к служебной лестнице, равнодушно переступив через труп охранника. Первый враг попался нам на промежуточной площадке между этажами — снизу, громко ругаясь, поднимался тот самый унтер–ветеран. Подняв голову, он увидел идущего прямо на него Петю и улыбнулся.

— Камрад, ты жив! — крикнул унтер.

— А ты — нет! — с мрачным удовлетворением сказал Валуев и дал короткую очередь. — Прости, я тебе двадцать марок остался должен…

Тыловик кубарем покатился вниз по ступеням. С первого этажа донеслись отрывистые команды — кто–то пытался организовать «поиск и спасение».

— Зашевелились, суки, — процедил Петр. — Надо поторопиться!

Но выйти на второй этаж не получилось — проход перегораживали горы обломков. Пробраться через них к «Музыкальному салону» было невозможно. А время поджимало.

— Эх, не выйдет проконтролировать! — с досадой сказал Петр. — Жаль…

— Ладно, Петь, давай отсюда валить! — хмуро сплюнув, сказал я. — Мы сделали, что могли. Идем через подвал к заднему крыльцу.

Дорога «на волю» заняла минут десять — подвал оказался сильно задымлен — вероятно от взрыва была повреждена труба котельной. Но плохая видимость сыграла нам на руку — охреневшие фрицы выскакивали прямо под наши автоматы, погибая десятками. Я успел заметить, что в процессе прорыва мы перестреляли почти всех вчерашних собутыльников «унтера Келлера» — был в этом некий знак судьбы…

Запас патронов, прихваченный с трупов охранников фельдмаршала, здорово помог — мы потратили по два магазина на первом отрезке пути, еще до выхода из дверей служебного входа во двор. Сам двор, в котором бестолково металось человек тридцать из обслуги, включая лысого повара, «зачистили» длинными очередями, уже не особо экономя боезапас — либо мы сейчас прорвемся через арку на улицу, либо нам никакое оружие не поможет — загонят в какой–нибудь угол и задавят массой.

Но снова «русский бог» был на нашей стороне — отбросив опустевшие автоматы, мы пересекли заваленный телами арочный тоннель и, с пистолетами в руках, выскочили на улицу. На снегу вокруг уже валялось несколько тел немецких солдат — причем, судя по шинелям, каскам и винтовкам — не из комендачей, а из регулярных частей. Скорее всего, здесь уже успел поработать Хуршед.

По плану мы должны были уходить в сторону автомобильной стоянки, но сейчас дорогу к ней перекрывал стоящий поперек проезда трехосный грузовик «Бюссинг» с установкой «Флак–38» в кузове. Расчет зенитки лупил куда–то по верхним этажам соседнего дома — похоже, засек позицию Альбикова.

Увидев препятствие, мы замедлили бег, но в этот момент из ближайшего подъезда выскочил Витя Артамонов. Он оказался в «мертвой зоне» зенитки. Пользуясь этим, Артамонов подбежал к самому грузовику и в упор перестрелял весь расчет. Увидев нас, он вскинул свой «ППД», но сразу узнал и приглашающе махнул рукой. Мы последовали за ним, проскочив через проходной подъезд на соседнюю улицу. Там ярко полыхал «Кюбельваген» с многочисленными пулевыми отверстиями в бортах. Возле него валялись два дохлых фрица в побеленных известкой касках.

— Давайте за мной! — крикнул Витя, обернувшись и увидев, что мы рядом. — Володя на той стороне, за забором!

Он показал на покосившийся деревянный забор между двумя разрушенными трехэтажными домами. До него было всего метров пятьдесят.

Но скрыться в лабиринте развалин мы не успели — впереди из–за поворота на большой скорости выскочил полугусеничный «Sd.Kfz. 251», с которого по нам без всяких прелюдий врезали сразу из двух пулеметов. Мы едва успели юркнуть за горящий «Кюбельваген».

Пулеметы немедленно принялись долбить по нашему хлипкому прикрытию.

— А что у вас тут происходит? — громко, пытаясь переорать звук прошивающих борта пуль, спросил Валуев, обращаясь к Артамонову. — Чего это фрицы лупят по всему, что шевелится? Мы же в их форме! Могли бы хоть для проформы «Хенде хох» крикнуть.

— Это я виноват! — с трудом отдышавшись, ответил Артамонов. — Когда в гостинице громыхнуло, я подбежал к блокпосту на соседней улице, прикинулся испуганным офицериком, начал спрашивать, что случилось, а потом, когда они расслабились, расстрелял их в упор. К сожалению, не всех перебил — двое скотов сбежали. И начали вопить, что в городе русские диверсанты в немецкой форме. Вот теперь они мотаются по окрестностям и лупят… по своим! Дебилы, блядь! Ха–ха!

И Витя внезапно залился громким смехом, давая выход накопившемуся напряжению.

Выслушав эту историю, Валуев сначала просто улыбнулся, а потом тоже начал жизнерадостно ржать. Я оторопело смотрел на своих товарищей, веселящихся под убойным огнем.

Внезапно пулеметы резко замолкли. Я тут же выглянул из–за капота «Кюбельвагена» — немцы, сразу оба, откинув крышки ствольных коробок, вставляли в свои «машингеверы» новые ленты.

— Реально дебилы, — сказал я, вставая в полный рост и делая два прицельных выстрела из «Браунинга». Промахнуться с дистанции в тридцать метров было практически невозможно (для курсанта разведшколы, проводящего в тире и на стрельбище по три часа в день).

— Рвем когти, молодежь! — скомандовал Валуев, высунувшись из–за укрытия и оценив обстановку.