Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 15

Глава 15

17 декабря 1941 года

Ночь

Поев и выпив холодного чая из фляжки, я немного «отмяк» — бок перестало жечь огнем, лишь слегка саднили многочисленные ушибы.

— Оклемался, пионер? — заботливо спросил Валуев. — Вижу — порозовел… Давай я тебя осмотрю, скидывай одёжку!

Я скинул шинель, пропитанную замерзшей грязью, расстегнул мундир и задрал нижнюю рубаху.

— Ну, рана не открылась, рубец выглядит зажившим! — подсвечивая себе электрическим фонариком, объявил «вердикт» Петя. — Хотя, конечно, тут такой жуткий синячище, словно ты под поезд угодил! Может быть и внутреннее кровотечение, но ты, вроде, бодрячком пока, пульс нормальный, бледность после еды прошла.

— Буду жить, доктор? — шутливо спросил я.

— Всенепременно, батенька! — в тон мне ответил сержант. — Можете одеваться.

— Пойду, гляну, что на улице творится, — вдруг сказал Альбиков, поднимаясь с места. — Время — шесть вечера, уже полностью стемнело.

Мы с Валуевым переглянулись. Петр кивнул, коротко и деловито.

— Ладно, Хуршед. Только предельно осторожно! Просто посмотри издалека.

Альбиков, не проронив больше ни слова, подхватил свою снайперку, и тенью скользнул к выходу. Дверь приоткрылась на ширину пары ладоней — в подвал немедленно хлынул поток холодного воздуха. Фигура Хуршеда каким–то нереальным образом просочилась в эту узкую щель, а мы остались в полумгле, нарушаемой лишь слабым свечением остывающих углей в ведре.

Чтобы не дать мозгу снова вернуться к «упадническим» мыслям, я занялся самым простым делом — попытался привести в порядок обмундирование. Но задача оказалась трудновыполнимой.

Мундир, к моему удивлению, сохранил относительную чистоту — лишь въевшаяся в ткань воротника серая пыль от штукатурки выдавала его «износ». А вот все остальное… Шинель от ворота до подола оказалась буквально пропитана всеми видами грязи, которые встретились мне на пути: рыжей глиной, кирпичной крошкой, известкой, нечистотами из подвала, кровью врагов. Я попытался пальцем отскоблить хотя бы небольшой участок на лацкане, но лишь оставил на сукне жирный, глянцево–черный след. Стало ясно, что тут даже щетка не поможет, найдись она случайно поблизости — шинель надо было замачивать на несколько часов, а потом долго и вдумчиво стирать с мылом. В полевых условиях, зимой, при двадцатиградусном морозе, это было равносильно попытке построить мост через Днепр голыми руками. Брюки выглядели не лучше — ткань на коленях от грязи стала жёсткой, как картон.

— Ты чего кривишься, пионер? Неужели на парад собирался? — спросил Валуев, наблюдая за моими бесплодными потугами.

— Да какой, на хрен, парад, — буркнул я, с отвращением отшвыривая шинель. — В таком виде меня любой немецкий патруль на месте пристрелит. К тому же она теперь вообще не греет.

— В мундирчике ты по такому морозу далеко не уйдешь! И не от ран сдохнешь, а от воспаления легких! — сказал Валуев, задумчиво посмотрев на Кожина. — Надо по окрестностям пошарить, вдруг что–нибудь подходящее найдем. Володя, ты город лучше всех знаешь — займешься?

— Конечно! — сразу согласился Кожин, вставая с ящика. — Я в пустых домах и квартирах много брошенной одежды видел. Люди бежали в спешке. Пойду, поищу!

— И шапку для него какую–нибудь найди! — в спину Кожину крикнул Валуев. — А то уши отморозит! И не задерживайся, даю тебе два часа!

Первым, примерно в девять вечера, вернулся Альбиков.

— Всё плохо, — сказал он сразу, без предисловий. — Немцы стоят на ушах. Взяли под контроль не только главные улицы, но и второстепенные. Регулярно запускают осветительные ракеты. На всех перекрёстках — укрепленные блокпосты. Между ними курсируют моторизованные патрули. Два–три мотоцикла с колясками, на каждом по пулемету «МГ–34». Стреляют на любой шорох, на любую тень.

Он помолчал, давая нам осознать масштаб происходящего.

— Как предлагаешь выходить? — спросил Валуев.

— Вдоль железной дороги, — предложил Хуршед. — Она идет точно на запад, и возле нее есть укрытия — сама насыпь, будки, разбитые вагоны и паровозы. На окраине города возле нее наверняка стоят посты, я точно не знаю, так далеко не ходил, но, думаю, разберемся на месте.

— Хорошо, — коротко кивнул Валуев и посмотрел на меня. — Пионер, пешком дойдешь?

Я поднялся. Все мышцы болели, в боку слегка припекало, но голова была ясной.

— Готов. Ноги держат. Пешком — так пешком!

— Орел! — шутливо похвалил Валуев. — Ладно, дождемся Кожина и потопаем. Ориентировочно — около полуночи. Не могут же немцы, как наскипидаренные, сутки напролет бегать. Наверняка ночью активность снизят.

Володя, вернувшийся глубокой ночью, развеял надежды Валуева.

— Фрицы словно с цепи сорвались! — объявил он с порога. — В городе какая–то новая воинская часть появилась — на технике неизвестные мне тактические значки. Они патрулируют улицы на бронетранспортерах. Святят поисковыми фарами во дворы и переулки, стреляют на каждый шорох. Меня чуть не подстрелили, пришлось на чердаке два часа отсиживаться. Но одежду для Игоря я нашел.

Кожин достал из объемистого мешка валенки, тулуп из овчины, лохматую шапку–папаху.

— Спасибо, Володя, — искренне поблагодарил я, скидывая одеяло, в которое кутался. — Теперь я точно дойду куда надо.

— Если злые фрицы не помешают! — без прежнего веселья сказал Валуев, улыбаясь только кончиками губ. — И чего они так переполошились? Ну, подумаешь, какой–то шпион сбежал!

— Мое отсутствие вообще могли не заметить — после авианалёта им явно не до меня было! — добавил я, облачившись в теплую одежду, пахнущую махоркой и почему–то сеном, словно Кожин нашел ее на сеновале. Сапоги я предусмотрительно убрал в мешок — не выбрасывать же сшитую по мерке роскошную обувь.

— Да и сам авиаудар вряд ли мог повлиять на активность патрулей, — задумчиво сказал Альбиков. — Мне кажется, что вся эта нездоровая движуха — не из–за нас.

— Ты думаешь, что немцы кого–то еще ловят? Русских диверсантов, про которых мы не знаем? — предположил я. — Володь, ты в Смоленске с самого начала оккупации — видел еще кого–то из наших?

— В первый день в городе оставалось несколько десятков разрозненных подразделений, численностью до тридцати человек, — ответил Кожин. — Но к вечеру большинство из них прорвались с боем на южном фасе окружения, где завеса фрицев не такая плотная. К тому моменту, как ты с Артамоновым меня нашел, в Смоленске оставались еще десятки красноармейцев. Но активными были только бойцы разведроты Мишанина. Остальные предпочитали потихоньку выбираться к своим, не вступая в перестрелки с врагом.

— Ловят не конкретно нас, а абстрактных русских диверсантов, пустивших немчуре много крови. Но нам от этого не легче! — сказал Валуев. — Выступаем прямо сейчас, чтобы успеть до рассвета уйти подальше.

Петя перевернул ржавое ведро, тщательно затоптал последние тлеющие угольки, и мы, один за другим, выбрались на поверхность.

Воздух снаружи был сухим и морозным. После спертой атмосферы подвала он казался невероятно чистым и «вкусным». Небо было безоблачным, усеянным мириадами звезд. Тонкий серпик «старого» месяца висел низко над горизонтом, заливая мир призрачным, синевато–белым светом — каждый дом, каждое дерево отбрасывали резкую, черную тень. Эта неестественная, яркая картинка показалась мне страшнее кромешной тьмы.

Мы двинулись цепочкой, поддерживая дистанцию в десять–пятнадцать шагов. Впереди бесшумно скользил Альбиков. За топал шел Кожин, несущий пулемет «МГ–34». Потом шел я, с «МП–40», похожий, в своей папахе и тулупе, на классическое изображение советского партизана с плаката (только без бороды). Замыкал шествие Валуев, напоминая своей мощной фигурой вставшего на задние лапы медведя.

Мы быстро дошли до железнодорожных путей. Справа темнели длинные, низкие корпуса кирпичных пакгаузов, их разбитые окна смотрели на нас, как глазницы черепов. Слева начинался «частный сектор» — окраинный район Смоленска, застроенный одноэтажными, в основном деревянными домами, обшитыми тесом, иногда даже оштукатуренными, под двускатными жестяными или шиферными кровлями, с небольшими, огороженными заборами подворьями, сарайчиками, и огородами. Район явно пострадал меньше центра — большинство строений стояли целыми, лишь кое–где виднелись сгоревшие остовы или следы от попаданий снарядов.

Мы двинулись вдоль железнодорожной колеи, в паре десятков метров от нее, ниже насыпи, чтобы не «светиться». Шли крайне осторожно: Альбиков то и дело замирал, превращаясь в статую, и лишь легкий поворот головы указывал, что он вслушивается в ночь. Потом следовал жест рукой — и мы снова медленно шагали вперед. Его слух улавливал то, что было недоступно нам: далекий скрип снега под чьими–то ботинками, приглушенный лай собаки за три улицы, едва уловимую вибрацию земли от транспорта.

Так мы прошли, наверное, полтора километра. Подворья одноэтажных домов слева стояли плотно, забор к забору, образуя сплошную стену. И тут Альбиков резко присел, а затем лег на живот, махнув нам рукой. Мы все мгновенно упали в сухой, колючий бурьян у насыпи.

Сначала я ничего не услышал, лишь ощутил слабую, ритмичную дрожь земли. Потом до меня донесся нарастающий гул. Из–за поворота путей, метров за четыреста впереди, выползли два тусклых световых пятна. За ними угадывался угловатый силуэт.

— Бронетранспортер, — пробурчал Валуев, подползший ближе. Его дыхание парило белыми облачками. — Похоже на « Sd.Kfz. 251». Едут вдоль путей, проверяют. Прут, суки, прямо по сугробам.

Тут на броневике включили небольшой прожектор. Луч света скользнул по засыпанным снегом рельсам, прополз по откосу насыпи, осветил перевернутую платформу неподалеку. На платформе луч задержался, словно тщательно обнюхивая находку.

— Они сейчас будут здесь! Оставаться на месте — верная смерть! — тихо, но четко произнес Валуев. — Бежим к домам слева!

Мы по глубокому снегу рванули к забору ближайшего подворья, слыша, как фрицы не бронетраспортере, исследовав платформу, продолжили движение в нашу сторону. Счет пошел на секунды — еще немного и луч прожектора упадет на нас. Мы едва успели — последним, перемахнув заборчик, скрылся за углом сарайчика Альбиков.

Мы не стали останавливаться в этом дворе, поскольку фрицы из патруля сразу увидят наши следы на снегу, как только доедут сюда. Перебежав огород и обогнув дом, мы нырнули в лабиринт приусадебных участков. Здесь было темнее — лунный свет едва проникал в узкие промежутки между заборами. Улочки были немощеными, да и неезжеными — лишь узкая тропинка посередине, протоптанная немногочисленными пешеходами. Минуты через две сзади раздались пулеметные очереди — патруль увидел наши следы у железной дороги и принялся обстреливать ближайшие подворья. «Обрабатывали» вдумчиво — из двух пулеметов, длинными очередями, не жалея патронов. Закончили, только выпустив штук по двести пуль на каждый ствол.

Но наступившая тишина оказалась обманчивой — почти сразу с ближайшей улицы донесся тарахтящий звук мотоциклетных моторов. Мы рухнули в сугроб у стены ближайшего дома и замерли. Из–за угла, метрах в семидесяти, вынырнули два «Цюндаппа». На первом, в коляске, четко вырисовывался силуэт пулемета «МГ–34». Мотоциклы ехали довольно медленно, с трудом пробивая себе колею, лунный свет серебрил спины солдат, блестел на касках. Стрелок в коляске беспокойно водил стволом из стороны в сторону, вглядываясь в темноту дворов. Немцы проехали мимо и скрылись за следующим поворотом.

— По улицам не пройти, засекут, серьезно они за дело взялись, — пробормотал Валуев. — Придется уходить огородами.

Мы двинулись по задворкам, перелезая через невысокие, покосившиеся заборы из штакетника или горбыля, огибая сараюшки, пролезая через штабели дровников. Это оказалось мучительно трудно. Снег во дворах лежал нетронутый, глубокий, выше колена. Каждый шаг требовал огромных усилий, мы проваливались в какие–то ямы, спотыкались о грядки и скрытый под снегом брошенный хозяйственный скарб. Через час таких мучений мы были измотаны до предела. Руки и лица обжигал ледяной ветерок, а одежда пропиталась потом.

Но городская черта, казалось, была уже близка. Одноэтажные дома стали стоять чуть свободнее, между ними появились небольшие пустыри, заросшие бурьяном. И вот, за последним рядом строений, открылось огромное, белое, абсолютно ровное поле, уходящее к темной, неровной полосе леса на горизонте. До леса, на глаз, было около двух километров. Две тысячи метров открытого пространства, ярко освещенного луной. Снег на поле лежал ровным, нетронутым покрывалом, сверкая миллиардами крошечных кристалликов. Ни дороги, ни тропинки — чистая, девственная белизна.

Мы присели в глубокой тени большого сарая, чтобы отдышаться и решить, что делать дальше.

— Все как на ладони, — прошептал Валуев, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Бежать — мишени в тире. Ползти — все равно заметят.

— Но назад дороги нет, Петя, — ответил Альбиков. — Пойдем цепочкой, по одному, с большими интервалами. Тогда будет шанс, что даже если засекут, хоть кто–то выберется.

Валуев кивнул, его лицо было суровым.

— Давай! Хуршед, ты первым.

Альбиков снял с плеча винтовку, проверил, не замерз ли затвор, сделал глубокий вдох, и рванул с места. Тут же выяснилось, что глубина снежного покрова не очень большая, всего по щиколотку — похоже, что в чистом поле снег сдувало ветром. Поэтому Хуршед шел быстрым шагом, низко пригнувшись. Мы затаили дыхание, впиваясь взглядом в одинокую фигуру, пока она не растворилась за пределами видимости.

— Володя, твой черед, — приказал Валуев. — Пионер, ты следующий.

Кожин встал, поправил висевший поперек груди пулемет, и вдруг неумело, размашисто перекрестился. Он сразу побежал, временами не попадая в следы Хуршеда, теряя при этом равновесие, с трудом выпрямляясь. Пар от его дыхания взлетел к звездному небу, словно из трубы паровоза. Я следил за ним, непроизвольно отсчитывая шаги. Сто… сто пятьдесят… двести…

И тут, откуда–то сбоку от нас, из–за стоящего на отшибе небольшого домика, похожего на баню, раздался резкий, сухой треск винтовочного выстрела. Мы увидели, как Кожин повалился, как подкошенный.

— Володя! — вырвалось у меня. Внутри все сжалось в ледяной ком.

— Засада! — выдохнул Валуев. — Все–таки засекли нас. Рассредоточиться!

Мы отползли друг от друга метров на двадцать. Сержант, отвлекая внимание на себя, долбанул по домику длинной очередью из «ППД». Я тоже попытался выстрелить — но «МП–40» даже не щелкнул. Я в отчаянии рванул рукоять взведения затвора, пытаясь расшевелить проклятый механизм. Бесполезно. Оружие было мертвым грузом. Вероятно, нагар внутри ствольной коробки превратился в лед на двадцатиградусном морозе. Я отшвырнул автомат и выхватил «Браунинг».

— Не трать патроны, пионер! — рявкнул Валуев, оглянувшись и увидев пистолет в моей руке. — Попробуй обойти их с фланга!

Он начал бить по баньке короткими очередями. Оттуда ответили одиночными выстрелами. Похоже, что там скрывались два или три солдата. Я, пригнувшись, побежал через огороды, обходя домик по дуге. Но завершить маневр не успел — поблизости взревели мотоциклетные двигатели. И практически наперерез мне с перпендикулярной улочки выкатились два «Цюндаппа». С переднего тут же ударил пулемет. Вероятно, немецкий стрелок хорошо видел мою фигуру в темном полушубке и черной папахе на белом фоне, но попасть из подпрыгивающий на неровностях коляски с дистанции в сто метров не смог — снежные фонтанчики взметнулись совсем рядом, но ни одна пуля меня не задела.

Я тут же рухнул под прикрытие невысокого забора и начал отползать назад. Звук моторов нарастал, пулеметчик продолжал стрелять на ходу, но раз за разом промахивался — пули свистели над головой. Или, наоборот, он не имел цели убить меня, а лишь прижимал огнем к земле, чтобы подобраться ближе и взять живым. Однако деваться мне все равно было некуда — до ближайшего строения оставалось не менее шести–семи метров. В текущих обстоятельствах — как до Луны раком. К тому же папаха сползла на глаза, закрывая обзор, а полы полушубка завернулись, мешая ползти.

Решив подпустить врагов поближе, я перестал корячиться, уткнулся лицом в снег и затих, втянув в рукав ладонь с зажатым в ней пистолетом. Заметив мою неподвижность, пулеметчик все–таки прекратил огонь. Мотоциклы остановились неподалеку, не глуша двигатели. Но за их треском я услышал шаги нескольких человек — фрицы подходили, окружая меня полукругом.