Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 20

Глава 20

18 декабря 1941 года

Вечер

— Сейчас чего делать будем? — спросил Петя, оглядывая двор, словно ища подсказки.

— Поедем в город, как нам «старина Дирк» рекомендовал! — предложил я.

— Предлагаешь к нашим на огонек заглянуть? — задумчиво потер подбородок Валуев.

— Да. Расскажем парням о том, что здесь увидели. Посидим, над планом подумаем. К шести вернемся, как предписано, — ответил я.

— Там точно безопасное место? — уточнил Валуев, открывая водительскую дверцу «Шкоды». — Не спалимся?

— Убежище было безопасным и хорошо замаскированным, — ответил я, залезая в кабину. — Сомневаюсь, что немцы его обнаружили. Впрочем, мы же нахрапом туда не полезем — проедемся по окрестностям, осмотримся.

— Ладно, уговорил, черт красноречивый! — усмехнулся Петя, заводя двигатель. — Глянем, что там за бункер такой себе Вадик выкопал…

— О, ты сильно удивишься! — я тоже усмехнулся. — Меня эти катакомбы очень впечатлили. Учитывая, что соорудили их явно до революции, еще при царе–батюшке…

Валуев, услышав последние слова, зыркнул на меня с легким офигением, потом медленно кивнул, включил передачу, и грузовик плавно покатил к выезду из двора. Часовой у арки, увидев наши лица, лишь лениво махнул рукой, даже не подходя близко. «Шкода» беспрепятственно покинула гостиницу и выскочила в переулок, ведущий на площадь. Мы объехали по дуге расположенную здесь «крепость» с зенитками и пулеметными гнездами, уткнулись бампером в шлагбаум блокпоста. Тот же «интеллигентный» унтер в круглых очках, мельком глянул документы и небрежно спросил:

— Домой?

— Нет, конечно, доннерветтер! — буркнул Валуев и как–то обиженно шмыгнул носом. — Мой дом в Штутгарте…

— Я имел в виду — в свою часть возвращаетесь? — скривившись от тупого ответа, словно укусил лимон, уточнил очкарик.

— А, вот ты о чем! Я не врубился, камрад! — жизнерадостно заржал Валуев. Унтер снова скривился. — Не, мы с оберфенрихом быстренько съездим на склад и вернемся. Ночевать будем в этой… как её?

— В «Москве»! — с улыбкой подсказал я.

— Во, точно, камрад! — снова заржал Петя. — Ночевать будем в… Москве!

Очкарик из вежливости улыбнулся тупой шутке и вернул нам документы.

— Проезжайте! Постарайтесь вернуться до шести вечера, — старший блокпоста жестом велел поднять шлагбаум.

Валуев снова заржал, словно унтер сказал что–то очень смешное и тронулся вперед. Десяток секунд — и площадь с торчащими на ней стволами «ахт–комма–ахт» осталась позади. Мы выскочили на широкую улицу Ленина и покатили по ней.

— Переигрываешь, Петя! — упрекнул я товарища.

— Не… — мотнул головой сержант. — Я же тупой водила, мне можно…

— Ладно… вроде бы обошлось. Но зато тебя точно запомнили! — кивнул я. — На обратном пути меньше внимания будет. Давай вот там сверни направо!

Мы свернули в узкий переулок, где между почерневшими от копоти домами лежал нетронутый снег.

— Куда теперь? — спросил Петя, когда мы выскочили на параллельную улицу с накатанной гусеницами бронетранспортеров колеей.

— Вроде бы вот туда! — я показал рукой направление.

— Вроде бы? — бросил на меня быстрый взгляд Валуев.

— Сюда бы Кожина, он город, как свои пять пальцев знает! — вздохнул я. — А я только примерно… Нам надо до сгоревшего моста через Днепр добраться, а там сориентируемся. Так, значит, река в той стороне — сейчас еще раз направо, а потом прямо.

Я замолчал, всматриваясь в незнакомые улицы, прокладывая в уме маршрут. Петя, казалось, все внимание сосредоточил на дороге, объезжая засыпанные снегом крупные обломки зданий, но я знал — он внимательно следит за окружающей обстановкой. Мы ехали медленно, стараясь не привлекать внимания — два тыловика, выполняющие скучную рутинную работу.

Наконец через полчаса неспешной поездки показался поворот на Краснофлотскую. По обеим сторонам узкой улицы выстроились одноэтажные деревянные дома с резными наличниками на окнах и крылечками в три ступеньки под козырьками, тоже украшенными резьбой — на каждом здании индивидуальной, отличающейся от соседей. Между домами тянулись покосившиеся заборы, за которыми виднелись крыши сараев. По всей длине улицы, насколько было видно, отсутствовало всякое движение — ни людей, ни техники. Колея на проезжей части была слегка присыпана снегом — скорее всего немцы не катались здесь со вчерашнего дня.

— Далеко еще? — спросил Петя, вглядываясь в каждую тень.

— Восемнадцатый номер — справа, должен быть скоро. Притормози, но не останавливайся, — ответил я, буквально сканируя местность — каждую дверь, каждое окно, каждый след на проезжей части и тротуаре.

«Шкода» тащилась со скоростью пешехода. И вот показался он — неприметный дом с наличниками, покрытыми синей, облупившейся краской, с почерневшими от времени резными столбиками крыльца. Я впился в него глазами. Вроде бы всё спокойно… Ровный, почти девственный слой снега, переливающийся в скупом свете серого дня, лежал вокруг дома. Ни следов шин, ни отпечатков сапог у крыльца и калитки во двор.

Мы проехали мимо, и я отметил про себя еще несколько деталей: калитка чуть приоткрыта, через щель виден пустой двор — там тоже ни одного отпечатка на свежем снегу.

— Чисто, — выдохнул я с облегчением, которое было таким острым, что аж закружилась голова. — Здесь не было посторонних со вчерашнего утра — наши с Артамоновым следы почти не видны. Нет признаков засады. Проезжаем дальше. Найдем местечко, где можно спрятать грузовик.

— А как наши туда проникли? По воздуху? — усмехнулся Валуев, плавно добавляя газ.

— Скорее всего забрались через подземный ход, который идет от берега реки, — объяснил я.

— Тут и такое есть? — удивился Петя.

— Я же говорил: ты удивишься этим катакомбам! — улыбнулся я.

Метров через двести Петя резко свернул в распахнутые ворота двора какого–то полуразрушенного дома. Двор был крохотным, заваленным обломками кирпича и расщепленными досками. Сержант заглушил мотор, и выскочил из кабины. Я последовал его примеру. Тишина, густая и давящая, немедленно обрушилась на нас. Мы застыли на месте, прислушиваясь. Но ничего, кроме завывания ветра в развалинах, не услышали.

Затем Валуев выглянул на улицу и минут пять всматривался в оба ее конца — там по–прежнему не было видно никакого движения.

— Пошли, пионер! — махнул мне рукой сержант, и попытался закрыть ворота — левая створка немедленно перекосилась, повиснув на одной петле. С трудом, вдвоем, мы сумели полностью свести обе створки. Но следы от шин на рыхлом снегу, ведущие к воротам, были четкими, как отпечатки пальцев на стекле.

— Заметать надо, — констатировал Валуев, хватая обломок доски.

Мы принялись за работу, сгребая и разравнивая снег, стараясь уничтожить все признаки того, что сюда заезжала машина. Через несколько минут любые признаки появления здесь чего–то живого были уничтожены — перед воротами блестел ровный слой снега, словно их не открывали уже несколько дней. Идеальная временная стоянка.

— Дальше пешком, пионер, — сказал Петя, кидая через забор импровизированную «лопату». — Крути головой на все триста шестьдесят!

Мы вышли на тротуар и быстрым, но не суетливым шагом направились обратно к дому номер восемнадцать. Казалось, что скрип снега под нашими ногами разносится на километр. Но слушать эти звуки в мертвом городе было некому.

Возле дома мы остановились и еще раз огляделись по сторонам — улица была пуста. Петя достал из кобуры «Парабеллум» и толкнул плечом калитку. Она распахнулась всего на три десятка сантиметров, но здоровенный, как медведь, Валуев каким–то чудом спокойно проскользнул во двор. Я последовал за ним. Но не успели мы сделать и пары шагов, как из двери сарая бесшумно, как тень, вынырнул человек в белом маскировочном комбинезоне, с трофейным автоматом наперевес.

«Браунинг» неведомым образом оказался у меня в руке, ствол сам собой направился в сторону цели, мушка совместилась с прицелом, палец лег на спусковой крючок…

— Игорь, ты чего? Свои! — сказала белая фигура голосом Владимира Кожина, опуская свое оружие.

— Твою мать, Володя… — пробурчал я, убирая пистолет в карман. — Напугал… Не надо так резко выпрыгивать!

— Живые? — задал дурацкий вопрос Кожин и его осунувшееся лицо осветила широкая, искренняя улыбка.

— Живые! — ответил Валуев, не убирая, впрочем, свой «Парабеллум». — Ты как тут очутился?

— Хуршед вас в смотровую щель увидел, когда вы мимо проезжали, вот я и вышел встретить, — объяснил Кожин. — Давайте за мной.

Он привел нас в сарай, к груде ящиков и старых бочек. Приподнял вроде бы валяющееся у стены ржавое корыто — одновременно с этим поднялась толстая крышка люка на хорошо смазанных бронзовых петлях. Под ней открылся уходящий вниз квадратный колодец с деревянными ступеньками. Оттуда пахнуло сыростью, керосиновой копотью и какой–то едой, вроде бы тушенкой.

— Заходите, гости дорогие, — кивнул Кожин, пропуская нас вперед.

Я первым протиснулся в вертикальный лаз. На глубине около пяти метров начинался короткий тоннель, где пришлось идти согнувшись. В конце меня ждала открытая дубовая дверь с засовом. В проеме стоял с электрическим фонариком Хуршед. Он, не говоря ни слова, быстро обнял меня, царапнув щеку жёсткой щетиной.

Стоящая на длинном столе керосиновая лампа заливала просторное подземное помещение желтым, дрожащим светом. Стены бункера, с расставленными вдоль них топчанами, тонули в полумраке. А за столом сидели несколько человек…

Первым, кого я разглядел, переступив порог, был Виктор Артамонов. В ставшей почти привычной форме немецкого лейтенанта. Он сидел на лавке и, увидев меня, резко всклочил.

— Игорь! — в его голосе смешались облегчение и радость. Он подошел, и мы обнялись, по–мужски похлопывая друг друга по спинам. — Черт, а ведь я уже думал, что…

— Думал, что… всё, больше не увидимся? — закончил я за него, отстраняясь и оглядывая его с ног до головы.

Мундир на нем была помят, на левом рукаве темнело пятно, похожее на запекшуюся грязь, но сам Виктор выглядел собранным, даже каким–то ожесточенно–спокойным. Его глаза, всегда живые и слегка наивные, теперь смотрели пристально и жестко. Три дня в аду явно не прошли для него даром.

— Было дело, — он хмыкнул. — Рад, что ошибся.

Позади Виктора из–за стола поднялся невысокий худощавый мужчина в замызганной, но аккуратно подпоясанной гимнастёрке с одинокими рубиновыми прямоугольниками на петлицах.

— Капитан Мишанин, — представился он, протягивая Валуеву ладонь для рукопожатия. — Сергей. Командир разведроты.

— Сержант Госбезопасности Валуев, — пожав руку разведчика, в свою очередь представился Валуев. — Осназ НКВД. Можно просто Петр.

— Рад встрече! — капитан коротко кивнул мне, как старому знакомому. — И очень рад, что вы живы. Садитесь за стол, товарищи, и давайте без чинов. Здесь мы все на положении гостей.

Мы пристроились на лавке рядом с Виктором. Хуршед Альбиков, как всегда молчаливый, поставил перед нами жестяные кружки с дымящимся чаем. Запах был терпкий — заваренный, судя по всему, на травах. Я сделал глоток — горьковато, но, главное, — горячо, и тепло сразу начало растекаться по замерзшему телу. Валуев выпил залпом, поставил кружку и вытер рот рукавом немецкого мундира.

— А это мои бойцы! — Мишанин кивнул в сторону сидевших с ним рядом парней. — Всё, что осталось от моей роты. Звягинцев, Сомов, Вихров.

Трое молодых ребят с бесстрастными, обветренными лицами в потрепанных, но опрятных гимнастерках с сержантскими треугольниками на петлицах, синхронно встали.

— Сержант Вихров, — представился первый. — Степаном зовут.

— Сержант Звягинцев, — назвался второй. — Анатолий. Можно Толиком кликать.

— Сержант Вячеслав Сомов, — сказал третий.

Я сразу их вспомнил — это были снайперы разведроты — на «разборе полётов» позавчерашним вечером они спорили, кто больше фрицев за сутки завалил.

— Ну что, товарищи разведчики, — Валуев обвел взглядом присутствующих, — давайте по порядку. Артамонов, и вы, товарищ капитан, как сюда попали и в каком качестве? Кожин упоминал вас. Сказал, что вы ушли освобождать лагерь с пленными. Операция удалась?

— Да! — спокойно сказал Мишанин. — Пленных освободили и практически без потерь проводили к своим. Витя, расскажи, как было.

— На лагерь мы вышли к полуночи. Немцы разместили его на территории колхоза «Путь Ильича», километрах в пяти к юго–востоку от города. Местность — открытая: поля, перелески, несколько десятков построек. Пленных загнали в три больших коровника — длинные, низкие сараи без отопления. Вокруг них поставили двойной забор из колючей проволоки, по углам установили пулеметные гнезда, обложенные мешками с песком. Охрана поселилась в стоящих рядом домиках — бывшей конторе фермы и ветпункта. Немцы не мерзли — в домах топились печи.

— Сколько было охраны? — спросил Валуев, непроизвольно постукивая по столешнице пальцами.

— По нашим прикидкам, человек тридцать, не больше, — вступил Мишанин. Его хриплый голос звучал ровно, без эмоций. — Но расположение у них было выгодное. Из пулеметных гнезд простреливалась вся территория. Подобраться скрытно к самому периметру было практически невозможно — открытое пространство. Поэтому план был такой: Артамонов выманивает немцев из домов, а мы их кладём на свежем воздухе. Проще было бы подобраться вплотную и через окна гранатами закидать, но… гранаты у нас закончились три дня назад! Пришлось импровизировать, — усмехнулся капитан.

Виктор кивнул, слегка кривя губы.

— Да, роль мне выпала интересная. Я подошел к основному посту прямо по дороге. Вид у меня был, скажем так, потрепанный — специально вывалялся в снегу, оторвал рукав шинель. Орал по–немецки, что мы, мол, патруль, попали в засаду русских диверсантов, все перебиты, я один чудом уцелел и добежал сюда за помощью. Солдаты в доме ветеринара поверили — кто ж усомнится в офицере? Они высыпали наружу, забыв про тепло и уют. Их командир, фельдфебель, стал меня расспрашивать — мол, что случилось, сколько нападавших. Я показывал в сторону леса, говорил, что там раненые остались, надо срочно спасать, а то они замерзнут. Фельдфебель собрал человек восемь и уже собирался двинуться на выручку, но тут по ним с трех сторон врезали пулеметы.

Капитан Мишанин одобрительно кивнул, и в его глазах мелькнуло что–то вроде гордости от хорошо проделанной работы.

— Сработали как по нотам. Первыми же очередями положили больше половины. Остальные успели укрыться в домиках. Одновременно наши снайперы сняли пулеметчиков по углам лагеря. И через две минуты всё было кончено — мы ворвались в домики, прикончили уцелевших, открыли ворота.

— Как на освобождение отреагировали пленные? — спросил я, представляя себе эту картину: ночь, вспышки выстрелов, крики умирающих врагов, и сотни замерзших, оборванных людей в темных сараях.

— Когда мы открыли коровники… Там ужас, что творилось, — Виктор поморщился. — Кто–то сидел у костров — топили навозом, кто–то сбился в кучу, чтобы греть друг друга. Многие настолько ослабели, что просто не понимали, что происходит — молча стояли на месте, не делая попыток выйти. Как после выяснилось — их не кормили и даже воды не давали. К утру бы точно половина преставилась. К нашему приходу уже больше двух сотен трупов было. Всего вывели около тысячи человек. Красноармейцы, командиры, гражданские — местные мужики. Организовать такую толпу в темноте — задача не из легких. Но капитан и его ребята справились. Сформировали колонну, указали направление — на юго–восток, к нашим. Раненых и ослабевших несли на руках. И повели. Всю ночь шли полями, перелесками, обходя дороги.

— Утром немцы выслали поисковые группы на мотоциклах, но мы их шуганули пулеметным огнем! — добавил Мишанин. — К счастью сплошной линии фронта на том участке не было — к полудню мы вышли к передовым частям 49–й армии.

— Нормально встретили? — спросил я. — Не шарахнули с перепугу?

— Увы, без выстрелов не обошлось, — вздохнул Виктор. — Бойцы решили, что немцы атакуют и ударили из пулеметов. Хорошо, что уже светло было и солнце на небе — видимость прекрасная. Смогли опознаться. Командир взвода, обороняющего тот участок, молодой младший лейтенант, даже заплакал, когда увидел вблизи пленных — замерзших, оборванных, перемазанных навозом. Меня чуть сгоряча не расстреляли — увидели немецкую форму.

— Мы его буквально своими телами загородили! — одними губами улыбнулся капитан. — Орали, что он свой. Но бойцы в таком состоянии были, что ничего не хотели слышать. Хорошо, что комполка приехал — крепкий мужик — пальнул из «Нагана» в воздух пару раз. А третью пулю, говорит, засажу в башку тому, кто приказа не слушается. В общем, спас нас и с собой в расположение штаба полка увез. А пленных потом несколько часов вывозили — грузовиков не хватало.

— Да, тот полковник — хороший человек! — подтвердил Артамонов. — Все–таки поверил мне. Ну, что я свой и на задании. Дал мне связаться с командованием. Я доложил, что нашел лейтенанта Ерке, но досье при нем не было, он его спрятал. Что ты остался в Смоленске, чтобы его найти. Но, естественно, на тот момент я не знал, Игорь, что вы уже добыли досье, и Ерке с Кожиным сами выйдут к группе эвакуации. Командование моему докладу не обрадовалось, мягко говоря. Меня… отчитали за самоуправство. Мол, задача была найти Ерке и досье, а не освобождать концлагеря. Приказали немедленно возвращаться в Смоленск, продолжать поиски.

Капитан Мишанин хрипло кашлянул, прочищая горло.

— Я сам вызвался его проводить. Взял с собой четырех самых проверенных ребят. Нам дали рацию, чтобы связь поддерживать. И на «полуторке» почти до самых немецких постов довезли. В город мы вчера поздним вечером пытались пробраться — получилось только с третьей попытки. Немцы словно с цепи сорвались — усиленные бронетехникой мобильные патрули через каждые десять минут.

— А мы как раз вчера ночью из города сбежать пытались и тоже на такой патруль напоролись! — будничным тоном сообщил Валуев. — Так, значит, вы теперь с рацией?

— Увы, нет! — мотнул головой Мишанин. — Во время второй попытки, когда мы почти просочились в город с юго–восточной стороны, попали под пулеметный огонь с бронетранспортера. Моего связиста, Пашку Петрова, убило наповал — пуля в голову. Рация, что была у него за спиной, получила пробоину. В общем, на рассвете добрались до этого бункера. А через пару часов ребята пришли… — он махнул рукой в сторону Кожина и Альбикова, — и новости рассказали. Что досье у Ерке, что его уже вывезли. Получается, что вернулись мы зря.

В его голосе прозвучала горькая нота. Разведчики рисковали жизнью, потеряли своего бойца, а оказалось, что это бег по кругу.

— Не зря, товарищ капитан, — твердо сказал Валуев, вставая с лавки. Его массивная фигура показалась гигантской под кирпичными сводами подземелья. — Нам потребуется ваша помощь!