Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 21

Глава 21

18 декабря 1941 года

Ночь

— Ладно, парни, вам пора! — сказал Мишанин, глянув на большие наручные часы. — Начало шестого.

— План, конечно, авантюрный, но… выполнимый! — подал голос Альбиков. — Однако… Вы слишком долго будете среди волков. Если они почуют чужой запах — порвут!

— Значит, надо смердеть так же, как они, — мрачно усмехнулся я.

На обсуждение плана ликвидации генералов мы потратили почти три часа. Я нарисовал в командирском блокноте капитана несколько подробных схем расположения укреплений возле «Москвы». Наши с Петей действия внутри и работу разведчиков снаружи четко расписали по пунктам. Кожин вскрыл неприкосновенный запас бункера — несколько ящиков, бережно укрытых в нише за топчанами, и выдал нам всё необходимое.

Мы попрощались с товарищами — крепкими, молчаливыми рукопожатиями — и один за другим выбрались через люк в сарае на морозный воздух. Бледное, безжизненное солнце уже коснулось горизонта, отражаясь от снежных шапок на зубчатой кромке крыш домов.

— Возвращайтесь живыми, — просто сказал Кожин, вышедший, чтобы проводить нас и замести следы на снегу у калитки. — И прикончите эту нечисть.

Мы быстро, без разговоров, прижимаясь к стенам домов и заборам, добрались до полуразрушенного дома, где стояла наша «Шкода». Ворота, одна створка которых висела на единственной петле, были прикрыты, новых следов поблизости не обнаружилось.

— Погнали! — коротко бросил Валуев.

Мы с трудом, стараясь не скрипеть, раздвинули покосившиеся створки. Закинув «подарки» Кожина в кузов, и укрыв их рогожей, Валуев сел за руль, а я встал снаружи, оглядывая пустынную Краснофлотскую. Стартер звякнул, мотор кашлянул раз, другой, и наконец, с рёвом ожил. Петя дал ему немного прогреться, а затем, на минимальных оборотах, вывел «Шкоду» задним ходом на улицу.

Холод, промозглый, сырой, пробирающий до костей, усиливался с каждой минутой. Он казался осязаемым, как стена, и пах гарью, и почему–то подвальной гнилью. Я еще раз огляделся — уже без определенной цели, не пытаясь отыскать опасность, а просто запоминая этот вечерний зимний вид засыпающего во вражеском плену города, и сел в кабину.

Наш путь обратно к гостинице «Москва» обошелся без приключений. Сумерки постепенно сгущались, превращая руины в неясные силуэты. Окна уцелевших домов были темны и слепы. Лишь изредка где–то мелькал тусклый огонек коптилки — признак жизни тех, кто не успел или не смог бежать. Я сидел, откинувшись на холодную обивку сиденья, стараясь дышать ровно, пытаясь унять дикую злость, владеющую мной два последних дня, постепенно смиряясь с тем, что сейчас снова буду разговаривать с врагами, улыбаться, пить и есть с ними, смеяться над их тупыми шутками. Ради того, чтобы завтра устроить им ад.

Первый блокпост на улице Ленина встретил нас почти «гостеприимно». Знакомый унтер в круглых очках, «интеллигент», при нашем приближении дружески кивнул. Его солдаты, греющие руки у костра, даже не обернулись. Валуев плавно остановился у шлагбаума.

— Ну что, парни, нагулялись? — унтер даже не стал брать протянутые мной документы. — Нашли чего в этом городе–призраке? Или просто от скуки катались?

— Нашли немного местных сувениров, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе звучала легкая, молодецкая удаль, приправленная усталостью. — Будет, что послать родным в подарок на рождество.

— Сувениры, значит, — флегматично повторил унтер, — повезло…. А мне только разный хлам достается. Ладно, проезжайте, не задерживайтесь, комендантский час начнется через десять минут, сами знаете.

Он даже не сделал попытки заглянуть в кузов, где под рогожей лежал целый арсенал: десять килограммов тротила, детонаторы, бикфордов шнур, два пистолета — «Вальтер» и «ТТ», старый, добрый «Наган» с глушителем «Брамит», и почти сотня патронов к ним. Очкарик лениво махнул рукой солдату, чтобы тот поднял шлагбаум и добавил, приглушив голос:

— Покажите место, где нашли… сувениры?

— Конечно, камрад, — кивнул я, — мы в комендатуре ночевать будем, так на ужине встретимся и поговорим.

— Договорились! — обрадовался очкарик. — До вечера!

Петя тронул машину, аккуратно объезжая выложенное из мешков с землей пулеметное гнездо.

— Видишь, Петя? — тихо сказал я, когда мы отъехали на безопасное расстояние. — Мы уже примелькались. Стали своими.

— Это хорошо, — ответил Валуев, поглядывая в боковое зеркало на удаляющийся силуэт блокпоста. — Главное — не расслабляться. Один прокол, и всё.

Объехав здание гостиницы, мы не стали приближаться к ведущей во двор арке, а свернули в узкий проезд между домами, где располагалась «охраняемая стоянка» — по сути, расчищенный от завалов и снега переулок, перекрытый с двух сторон колючей проволокой. Часовой, юный, с обмороженным носом паренек в кажущейся на его тщедушной фигуре огромной, не по размеру, каске, небрежно поправил висевшую на плече винтовку «Маузер–98к». Увидев на нашем грузовичке тактические знаки 10–й моторизованной дивизии, он указал рукой на свободное место между такой же «Шкодой» и потрепанным «Опель–Блитц». Здесь, среди двух десятков других грузовиков, наша машина просто «растворилась». Мы вышли, забрав из кабины солдатский ранец из грубого брезента — вторую часть «подарка» Кожина, ради которой он распотрошил свой НЗ: две банки русской тушенки, которая почему–то нравилась фрицам даже больше, чем собственная, две бутылки водки «Московская особая», бутылка армянского коньяка «Юбилейный» и несколько плиток шоколада производства фабрики имени Бабаева.

Пост у арки, ведущей во внутренний двор «Москвы», сейчас охраняли незнакомые солдаты. Которые при нашем появлении встрепенулись, но не от бдительности, а от скуки.

— Документы, — буркнул унтер с «рябым», изрытым оспинами лицом, протягивая руку.

Я молча отдал зольдбух. Валуев повторил мое движение. Напарник рябого пристально посмотрел на ранец на плече у Валуева.

— А это что? Сокровища русских царей нашли?

— Курт, это хорошие ребята, не приставайте к ним! — раздался рядом голос Ганса, помощника «старины Дирка». Парень, видимо, шел мимо поста по своим фашистским делам и решил вмешаться, чтобы «выручить» новых знакомых.

— Твои дружки, ушлепок? — с мерзкой улыбочкой сказал «рябой». — Тоже любят жопы нюхать?

Эге, похоже, что писарей из канцелярии не любят не только в Красной Армии. Или он реально «заднеприводный»?

— Чо сказал? — немедленно вызверился Петя, делая шаг вперед.

Рябой унтер, увидев нависающего над ним здоровяка, сразу «включил заднюю»:

— Извини, камрад, ляпнул, не подумав!

Его напарник уже было собрался открыть рот, чтобы «построить» нас тут же, пользуясь своим служебным положением, но не успел — на сцене появился новый персонаж — из темноты двора под свет освещающий арку лампы вышел оберфельдфебель Мюллер.

— Что здесь происходит? — рыкнул помощник коменданта. Солдаты немедленно вытянулись по струнке, в том числе и я с Валуевым. — Оберфенрих Браун, вы, я смотрю, вернулись с прогулки по городу?

— Jawohl, Herr Oberfeldwebel! — четко выкрикнул я.

— И, похоже, не с пустыми руками? — Мюллер тоже обратил внимание на ранец в руках Валуева. — Неужели вы нашли, чем поживиться в этом гадюшнике?

— Jawohl, Herr Oberfeldwebel! — я изобразил легкое смущение. — Мы нашли кое–что… ну, для улучшения условий быта.

— Для быта? — переспросил Мюллер, подходя ближе. Его взгляд снова скользнул по ранцу, оценивая его размеры и вес, и он полушутливо, но с явным подтекстом произнес: — Не слишком ли много, оберфенрих, вы набрали… бытовых предметов?

Этот хитрый толстый жук явно намекал на то, что нужно поделиться. Впрочем, взятку помощнику коменданта я просчитал заранее. Поэтому ответил, сохраняя на лице почтительную, слегка виноватую улыбку.

— Вы абсолютно правы, господин оберфельдфебель. Я набрал этих… бытовых предметов с большим запасом. Чтобы показать их вам, как более опытному человеку, для… э–э–э… получения совета об их применении. Могу я зайти к вам через пару часов, когда вы уладите дела?

Мюллер на мгновение задумался над моими словами, потом «въехал» и кивнул. Его щеки расплылись в самодовольной гримасе. Лесть подействовала, как и расчет на любопытство.

— Хорошо, Браун. Заходите после ужина, около девяти. Я буду в своем кабинете. А сейчас идите в столовую. Прием пищи у нас до восьми, не пропустите.

— Спасибо, господин оберфельдфебель! — я щелкнул каблуками, и мы с Петей поспешили к задней двери гостиницы.

В коридоре служебного входа, пахнущем ваксой и средством от блох, мы ненадолго притормозили у грязной батареи, якобы чтобы согреть руки.

— Ну, что, действуем, как договорились? — тихо спросил я, глядя на Валуева. — Ты окучиваешь нижних чинов, а я младший командный состав.

— Работаем, пионер! — так же тихо отозвался Петя. Его лицо было каменным, но в глазах я увидел огонек азарта. — Пообщаемся с немчурой… Я по–простому. Ты — по–хитрому.

Солдатская столовая располагалась в подвале. Спуск по скользким каменным ступеням вел в длинное, низкое помещение с побеленными когда–то стенами, почерневшими от копоти и плесени. Воздух был густым и тяжелым от запаха подгоревшего жира и немытых человеческих тел. Десятка три солдат и унтеров, сгрудившись за длинными деревянными столами, быстро, не разговаривая, хлебали из жестяных мисок какую–то мутную жижу. Нас заметили, но особого интереса не проявили — еще двое таких же замызганных тыловиков.

После предъявления талонов на питание, мы получили свои порции у повара — угрюмого, лысого мужчины в засаленном фартуке. Угощали здесь «картофельным супом» — жидким бульоном от вареной картошки, с плавающими в нем красноватыми кружочками морковки (судя по черным каёмкам — нечищеной), а вместо хлеба выдали засохшие до каменного состояния крекеры. На «десерт» налили эрзац–кофе, пахнущий горелым цикорием.

Мы пристроились в конце стола. Валуев, отхлебнув суп, скривился и громко, на весь подвал, произнес с мягким, «мямлящим» швабским акцентом:

— Ой–ой–ой! Да тут, я смотрю, не суп, а прямо–таки стратегический запас клея для сапог! Я, конечно, не ценитель, но у нас в части такой баландой даже крысы брезговали!

— Заткнись и жри, что дают! — обиделся лысый повар. — Volldepp, Fick dich ins Knie!

Несколько солдат за соседним столом обернулись. Один, коренастый унтер с нашивкой за ранение, хмыкнул.

— Молодой еще, язык не очерствел. Послужи в комендачах месяца три — и эта бурда будет казаться тортом «Захер»!

— Да хрен бы с тортом, мне бы кусочек свининки! — с искренней тоской в голосе сказал Валуев и принялся с аппетитом, которого явно не было, лопать суп. Быстро вычистив миску, он окинул стол голодным взглядом и, встретившись глазами с тем же унтером, спросил: — Слушай, камрад, а где тебя угораздило пулю словить? В Польше? Во Франции?

— Да здесь уже, в России, и не пулю, а осколок, — мотнул головой унтер. — Под Киевом в сентябре. Там русские нас месяц по степи гоняли, как зайцев. «Небесных нибелунгов» Геринга прямо на аэродромах спалили, мы без прикрытия остались. Русские на сверхтяжелых танках «Клим Ворошилов» жгли наши панцеры, как спичечные коробки. Я даже рад был, когда меня ранили и в тыл эвакуировали. А после госпиталя в комендачи распределили, чему я тоже рад. Забавно, да?

— Забавно, — поддакнул Валуев, не став уточнять, что был там, только с другой стороны. — Наша дивизия под Минском месяц топталась, не могла линию укреплений прорвать, такие потери были, что волосы дыбом. Русские как черти дерутся, проклятые фанатики…

— Ага, — мрачно подтвердил другой солдат, длинный и худой, с бледным лицом. — Три дня назад наши пытались в этом городе русский штаб захватить. Мы думали, что они быстро лапки вверх задерут, но нет… Я в дальнем оцеплении стоял, но всё видел. Русские генералы в полный рост с одними только пистолетами бежали на пулеметы с криками «Ура!». Жуть…

— Ну, я, как водила, слава богу, этого всего не вижу, — философски заметил Валуев. — Я только дороги вижу. И ямы на них. Знаешь, чем русская дорога отличается от французской?

— Чем? — спросил кто–то из слушателей.

— Тем, что во Франции, если упадешь в яму, можешь сломать ногу. А здесь — шею. Потому что яма в яме! — Валуев залился своим простодушным, громким смехом. Солдаты вокруг тоже захихикали.

Петю, что называется, понесло — он принялся «травить» дурацкие, абсолютно нецензурные пошлые анекдоты про лейтенантов–пруссаков, про деревенских девушек из Швабии, про полевые кухни и их поваров. Вокруг него постепенно собралось около десятка солдат, которые тоже вставляли свои «пять копеек» — такие же тупые шутки и анекдоты. Затем компания перешла к жалобам — на русские морозы, русские дороги, русских солдат и совсем чуть–чуть — на свою кормежку. Петя наябедничал на свою «Шкоду», которая «пьет бензин, как наш фельдфебель шнапс», на упертого оберлейтенанта, командира автотранспортной роты, который «вечно зажимает запчасти». Валуев идеально играл роль типичного тыловика — немного туповатого, общительного, с вечными бытовыми проблемами.

Я сидел молча, изображая усталого, погруженного в свои мысли молодого офицера, но внутренне был поражен. Всего три месяца назад Петя едва мог произнести пару фраз по–немецки, хотя почти всё понимал. А теперь он буквально дирижировал настроением столовой. Похоже, что за прошедшее время он не только немецкие глотки во вражеском тылу резал, а посетил какие–то «курсы повышения квалификации». Где настоящие профессионалы своего дело натаскали его в знании языка противника. Я слышал, что кроме «Сотки» в Подмосковье есть еще одна школа особого назначения, где, в отличие от моего учебного заведения, готовят не оперативников, а диверсантов. Видимо там Валуева и подучили.

— Слышь, Келлер, а ты нормальный парень! — сказал ему унтер, вставая из–за стола. — После ужина подходи в котельную. Там у нас… клуб по интересам. Посидим, покурим, может быть картишки раскинем.

— Ага, — усмехнулся солдат с бледным лицом, присоединяясь к унтеру. — Пару песен споем…

Небольшая группа солдат во главе с унтером вышла из столовой в дверь, противоположную выходу на лестницу.

— Что скажешь, Фриц? — обратился ко мне Петя, словно спрашивая разрешения у старшего по званию. — Могу я сходить с ребятами… покурить?

— Только не задерживайся допоздна, Келлер, — отозвался я с подобающей снисходительностью. — Утром рано вставать.

— Не извольте сомневаться, господин оберфенрих, я буквально на полчасика, а потом в кроватку! — заржал Петя и, незаметно вытащив из ранца две бутылки водки и две банки тушенки, сунул их себе под шинель.

Кивнув мне на прощание, он решительно направился вдогонку «новым друзьям».

Я же, с оставшимся в ранце коньяком, шоколадом и пачкой папирос «Казбек», поднялся по лестнице на первый этаж, и двинулся в сторону канцелярии. Сердце стучало ровно, я был абсолютно спокоен и сосредоточен — начиналась моя часть работы.

Комната номер два была освещена чуть лучше, чем подвал. На столе горела керосиновая лампа под зеленым абажуром, отбрасывая остроугольные тени. За столом, сгорбившись, сидел гефрайтер Дирк в своих длинных нарукавниках, что–то быстро строча в толстом журнале–гроссбухе. Рядовой Ганс, конопатый и вихрастый, дремал на стуле у двери, опустив голову на грудь.

Я постучал костяшками пальцев о наличник двери. Дирк вздрогнул и поднял голову. Его лицо, кажущееся изможденным в свете лампы, выразило мгновенное раздражение, сменившееся узнаванием.

— Оберфенрих Браун? Вам чего? Документы на продление постоя?

— Нет, господин гефрайтер, — я вошел и встал по стойке «смирно», хотя и не сковывая себя излишне. — Я пришел поблагодарить вас. За вашу помощь сегодня.

Дирк отложил перо, снял очки и протер переносицу. Его взгляд стал менее колючим.

— Пустяки. Работа у меня такая — всем помогать. Садитесь, Браун. Что–то случилось?

Я осторожно присел на краешек стула напротив, положив ранец на колени.

— Ничего особенного. Просто… смотрю на вас, на ваш порядок здесь, на вашу работу, и понимаю, что это — настоящая служба. Я мечтаю о четкой и ясной штабной работе. А не о фронтовой грязи и неразберихе, в которой я сейчас, увы, вынужден, крутиться. — Я вздохнул, изображая юношескую тоску. Затем, как бы невзначай, открыл ранец и вытащил оттуда картонную пачку папирос «Казбек» с узнаваемым силуэтом всадника на этикетке. Положил ее на край стола. — Нашел сегодня в одном опустевшем доме. Я, как вы, наверное, заметили, не курю. А вам, господин гефрайтер, для работы, для концентрации, думаю, пригодится. Говорят, русский табак крепкий, но ароматный.

Дирк уставился на пачку. В его глазах вспыхнула жадная искорка. Он молча взял папиросы, понюхал, не вскрывая, и неожиданно улыбнулся — сухо, по–стариковски.

— Я слышал про эти папиросы… «Казбек»… Знакомый говорил, что это не то дерьмо, что нам выдают. Спасибо, оберфенрих. Вы… не похожи на большинство ваших ровесников. Те только и жаждут кинуться в бой, за орденами. А вы — о порядке думаете.

Он быстро, ловкими движениями вскрыл пачку, достал папиросу, прикурил от лампы и затянулся с таким наслаждением, что его худое лицо на мгновение помолодело. Дым, густой и пряный, заполнил пространство между нами.

— Вы правы, молодой человек, — заговорил он, уже без прежней официальности. — Штаб — это мозг армии. А мозг должен работать в чистоте и порядке. Я еще при кайзере служил канцеляристом, я знаю, как должно быть!

Похоже, что «старине Дирку» давно хотелось выговориться перед кем–то «понимающим» — из него хлынул такой словесный поток, словно прорвало плотину на горной реке. Он жаловался на глупость коменданта, на груз бумажной работы, на безграмотность молодых офицеров, которые не могут толково составить рапорт. Я кивал, вставлял короткие, почтительные реплики: «Неужели?», «Вот это да!», «Совершенно с вами согласен, господин гефрайтер». А сам ловил каждое слово, выуживая крупицы информации. Выяснилось, что служащие комендатуры жили на третьем этаже, а по второму, где находился музыкальный салон, им было «ходить не рекомендовано» — там готовили помещение для важной встречи. Что дежурства охраны сменялись в шесть утра, два часа дня и десять вечера. Что комендант, майор какого–то тылового полка, человек нервный и мнительный, панически боится диверсантов. Что фон Бок и Гудериан — да, это правда — должны были приехать еще сегодня утром, но из–за каких–то задержек на фронте их визит переносился уже дважды.

Почтительно выслушав весь этот «словесный понос», я встал и вежливо испросил разрешения идти на отдых. Гефрайтер милостивым жестом отпустил меня. Перед тем как уйти, я повернулся к Гансу, который уже проснулся и с интересом слушал наш разговор.

— А это тебе, солдат, — сказал я, доставая из ранца шелковый платок нежного, бирюзового цвета с вышитым цветочным узором по краю. — Нашел в городе. Думаю, твоей девушке дома будет приятно получить такой сувенир из России. Или сестре.

Ганс покраснел до корней волос, взял платок с благоговением, как святыню.

— О–о–о… Данке шён, господин оберфенрих! Данке! У меня… у меня как раз невеста в Дрездене. Она будет так рада!

— Не за что, — улыбнулся я этому мелкому немчику, хотя мне очень хотелось до хруста сжать его тонкую цыплячью шейку. Ишь ты, невеста у него… А он, мразь, приперся в мою страну, чтобы грабить и убивать.

Покинув канцелярию, я направился к «кабинету» Мюллера. Как мне сказал Дирк, помощник коменданта разместился в бывшей кладовке, где до войны хранили постельное бельё. Дверь в каморку была слегка приоткрыта,оттуда лился свет и слышалось какое–то подозрительное сопение. Я постучал.

— Войдите! — после длинной паузы, сопровождаемой скрипом мебели и шуршанием одежды, прогремел знакомый голос.

Мюллер сидел за небольшим столом, заваленном бумагами, прямо на которых красовалась бутылка шнапса и тарелка с объедками. Его одутловатое лицо было раскрасневшимся. Увидев меня, он кивнул.

— А, Браун. Ну, садитесь. Пришли за советом по использованию… э–э–э… бытовых предметов?

Я тщательно закрыл дверь и вытащил из ранца свои главные козыри: бутылку коньяка «Юбилейный» с яркой этикеткой, и две плитки шоколада в золотой фольге.

— Господин оберфельдфебель, разрешите от чистого сердца и в знак благодарности за ваше гостеприимство, вручить вам этот скромный подарок. Без вас здесь, в этом хаосе, нам было бы совсем тяжко. Вы — как каменная глыба, о которую разбиваются все невзгоды.

Лесть была густой, как патока, но Мюллер ее проглотил, даже не поперхнувшись. Его маленькие глазки загорелись при виде подношения. Он взял бутылку, покрутил ее в руках, попытался прочитать буквы на этикетке, но не преуспел в этом. Тогда он ловко откупорил коньяк, понюхал и удовлетворенно крякнул.

— О! Это какой–то русский бренди? Пахнет неплохо! — Он достал из ящика стола две граненых стопочки, налил в каждую по доброй порции, грамм по пятьдесят. — Это уже уровень, Браун, уровень! Шнапс — это для черни. А это… это для понимающих. Присаживайтесь, юноша. Прозит!

— За победу! За нашу победу! — сказал я, чокнувшись и, сделав небольшой глоток, растер напиток языком по нёбу, как полагалось. Коньяк был действительно хорош, мягкий, не обжигающий горло, оставляющий послевкусие дуба и миндаля. Мюллер, на словах корчащий из себя знатока, выпил драгоценное творение ереванских мастеров залпом, словно дешевую водку, закусил шоколадом, откусывая прямо от плитки, и тут же снова налил.

Тут я понял, что Мюллер — просто алкаш, которому остро не хватало собутыльника. Употребление горячительного стало катализатором для словесного потока, аналогичного «струе», извергнутой на меня «стариной Дирком». Получалось, что я выступаю настоящим психоаналитиком для этих мелких фашистских гадов, страдающих от отсутствия общения. Только, в отличие от гефрайтера, Мюллер не жаловался, а хвастался. Как я догадался — мнимыми подвигами. Он «в лицах» рассказал, как во время Польской кампании лично взял в плен десяток польских улан. Затем, путая детали и сбиваясь, начал рассказывать длинную историю о «покорении» какой–то «русской крепости», в которой с трудом угадывался приграничный ДОТ «Линии Молотова».

Я слушал, поддакивал, незаметно подливал, сам только пригубливая свою стопку. А потом, когда Мюллер был уже достаточно «разогрет», осторожно направил разговор в нужное русло.

— Вы знаете, господин оберфельдфебель, я сегодня, когда разгружал мебель в салоне, подумал: высшее начальство оценит такую подготовку?

— Оценит, не оценит… Насрать на них! — Мюллер махнул рукой с зажатой в ней стопкой, пролив на себя коньяк. — Они приедут, потреплются, кофейку выпьют и умотают. Как будто нельзя было по телефону всё обсудить! А нам тут расхлебывай — усиление охраны по всему городу и лишняя головная боль комендатуре. Совещание–то уже второй раз переносят. Должно было быть сегодня, потом перенесли на пять вечера завтра, теперь на два часа дня назначили. Чтобы успеть до темноты, видимо, разъехаться! — оберфельдфебель залпом выпил коньяк и в сердцах грохнул стопкой об стол, окончательно изгваздав лежащие там бумаги.

Сердце екнуло. Время изменилось. Это была критически важная информация.

— В два? В музыкальном салоне? — уточнил я как можно небрежнее.

— Ага. Там уже мебель поставили, флаги повесили. И полностью закрыли вход на второй этаж, там теперь на лестнице постоянно два автоматчика дежурят. Как будто русские диверсанты через все кордоны прорвутся прямо к ним! — Он фыркнул, выражая презрение к излишней, на его взгляд, бдительности. — А ведь на втором этаже множество комнат, где комендатура могла разместить своих сотрудников. Сейчас мои люди сидят на первом этаже по два–три человека в одном помещении.

И Мюллер принялся жаловаться на неудобства, связанные с приездом высокого начальства, рассказывая кого и куда пришлось пересадить, и где поставить дополнительные посты. Мы просидели еще около часа. Я имитировал опьянение, тщательно запоминая каждую деталь. Наконец, сославшись на усталость и ранний подъем, я встал и откланялся. Мюллер, уже изрядно навеселе, потрепал меня по плечу и сказал:

— Ты славный малый, Браун! Даже жаль, что ты утром уезжаешь. Если что случится, обращайся ко мне, помогу, чем смогу!

— Спасибо, господин оберфельдфебель! — я щелкнул каблуками в последний раз за этот день и вышел.

Коридоры гостиницы погрузились в полумрак. Дежурные лампочки под потолком давали слабый свет. Где–то за стеной хрипела полевая рация. Давящее ощущение, что ты находишься в брюхе огромного спящего зверя, стало почти физическим. Я быстро поднялся на третий этаж и прокрался в общую спальню. В длинной комнате с двумя рядами железных коек, застеленных серыми одеялами, уже храпели, ворочались и попёрдывали во сне человек двадцать. Я нашел свою койку, скинул сапоги, шинель, мундир и забрался под одеяло. В помещении было прохладно — от тела шел легкий пар. Привычно похлопав по лежащему в кармане брюк «Браунингу», я закинул руки за голову и, глядя на темный потолок, принялся прокручивать в голове добытую информацию.

Время совещания — 14:00. Место — музыкальный салон. Незаметно на этаж не проникнуть — на лестницах, основной и двух запасных, стоит охрана. Значит, надо придумать какой–то «обходной путь». Мысль работала четко, холодно, отсекая эмоции. Усталость навалилась, как черное облако, но я боролся с ней, как с еще одним врагом.

Валуев вернулся глубокой ночью, около двух. Я услышал, как скрипнула входная дверь, как его массивная фигура неслышно проскользнула между койками. Он сбросил сапоги и шинель, и рухнул на соседнюю кровать с таким стоном облегчения, что я не выдержал и тихо прошептал:

— Живой?

— Еле–еле, — последовал такой же тихий ответ. От него несло перегаром и дымом дешевого табака. — Погудели, мать их…

Больше мы не разговаривали, почти мгновенно уснув.

Утро наступило серое и морозное. Ровно в шесть, под резкий крик дежурного, спальня взорвалась кашлем, зевками и стуком сапог. Мы с Петей, как и все, сполоснулись ледяной водой из умывальника в коридоре, поправили форму и, не завтракая, вышли на улицу. Нам нужно было «проверить машину» и наконец–то обменяться информацией наедине.

Воздух был таким морозным, что обжигал легкие. Небо, низкое и свинцовое, сулило новый снег. На охраняемой стоянке наш грузовик стоял, покрытый инеем, как сказочные санки Снежной Королевы. Мы подошли к нему, и Валуев сразу же открыл капот, делая вид, что проверяет уровень масла и охлаждающей жидкости.

— Ну, как твои успехи? — тихо спросил я, стоя к нему спиной и наблюдая за охраняющим стоянку часовым, приплясывающим от холода на противоположной стороне переулка.

— Ох, пионер… — Петя глухо засмеялся. — Эти ребята в котельной… У них там своя республика. Водку мою они осушили за полчаса. Потом достали свою, какую–то польскую сивуху. Играли в «17 и 4»… Немецкая разновидность «очка». Я нарочно немного проигрывал, поддавался. Сказал, что у меня с арифметикой всегда плохо было. Они ржали. Зато теперь я для них — «здоровяк Келлер, парень хоть куда, но в карты играет как лох». Узнал все, что нужно. Кто когда заступает на пост, кто из унтеров любит выпить, а кто стукач. Говорят, сегодня после обеда комендантский патруль будет проверять все машины на стоянке — ищут контрабанду спиртного. Надо быть готовыми к проверке.

— Хорошая работа, — отозвался я. — У меня тоже кое–что есть. Встреча перенесена с пяти на два часа дня. В том же салоне. Для нас перенос срока особой роли не играет — Хуршед уже, наверное, на «точке», а остальные выйдут на позиции к полудню. Однако, есть проблема посерьезней: на всех лестницах теперь постоянные посты — по два автоматчика. Прямой проход на второй этаж закрыт. Значит, нам с тобой нужен иной путь. Чердак? Смежные комнаты? Вентиляция?

— Печная труба! — усмехнулся Петя.

Я тоже улыбнулся, но тут сержант добавил:

— Я не шучу! Бледного солдатика помнишь? Он в комендатуре за связь отвечает. Сказал мне, что, когда тянул линию телефона на третьем этаже, наткнулся на кирпичный короб в стене, закрытый деревянными панелями. Поковырялся там и понял — это печная труба. Вернее — дымоход камина! Топка которого находится… Та–дам! В музыкальном салоне!

— Мы же были в салоне, и камина я там не видел! — удивился я.

— Думаю, что он давно не действует и потому отгорожен перегородкой, сооруженной уже после революции. Буквально заперт в небольшой комнатке. Помнишь дверь за роялем? — огорошил Петя, и в этот момент из–за угла переулка вышли трое немцев — патруль. Один унтер–офицер и два рядовых с «Маузерами» на плече. Они сразу увидели нас, и пошли в нашу сторону.

— Твою мать, — тихо выругался Валуев. — Вроде бы рановато для проверки на контрабанду.

Он наклонился над двигателем и громко, смачно, на чистом солдатском немецком, обложил «Шкоду» трехэтажным матом, обвиняя ее во всех смертных грехах и проклиная день, когда сел за руль «этого пылесоса». Я отошел в сторону и принялся постукивать сапогом по снегу, изображая нетерпеливого офицера.

Патруль приблизился. Унтер, немолодой, с усами и шрамом на щеке, строго спросил:

— В чем дело? Почему шумите?

Я собрался было предъявлять документы, но один из рядовых, молодой паренек с синими от холода губами, вдруг сказал:

— Да это же Келлер! Тот самый, что вчера мне двадцать марок проиграл в «семнадцать»! Что, камрад, железный конь подвел?

Валуев выпрямился, вытер руки о полы шинели и с дурацкой ухмылкой развел руками.

— Да хрен его знает… Стартер крутится, а мотор — ни в какую. Как будто топлива нет. Может, замерзло все нахрен? Не подскажете, камрады, к кому тут по части моторов обратиться? А то мы, похоже, застряли.

— Обратись к оберфельдфебелю Мюллеру, — сказал унтер–офицер уже без прежней строгости. — У него свои механики в гараже. И запчасти есть. Если с «подарком» к нему подойдете — он поможет.

Солдатское братство, особенно подкрепленное вчерашней попойкой, сработало безотказно.

— Спасибо, камрад! — Валуев бодро кивнул.

Патруль, даже не попросив наши документы, пошел дальше. Мы переглянулись.

— Действуем по плану, — сказал я. — Я иду к Мюллеру.

Войдя во двор гостиницы, я пожаловался часовым на посту у арки на нашу поломку и получил в ответ слова поддержки. Что характерно — документы у меня снова не спросили — похоже, что мы с Петей реально примелькались и стали почти своими.

Затем я направился к каморке помощника коменданта. Мюллер уже был на ногах, краснолицый и бодрый, несмотря на вчерашние возлияния, перебирал перепачканные бумаги. Увидев мой озабоченный вид, он хмыкнул:

— Ну, Браун? Опять что–то стряслось?

— Господин оберфельдфебель, мы подвели вас! — начал я с искренним, насколько это было возможно, огорчением. — Машина не заводится. Келлер копался, говорит, то ли топливный насос замерз, то ли с зажиганием беда. Нам нужен механик, не могли бы вы помочь? Мы очень торопимся…

Мюллер покрутил головой, но злости на его лице не было. Вчерашний коньяк сделал свое дело.

— Успокойся, юноша. Не первая и не последняя машина, которая встает в этой проклятой России. У нас свои механики есть в гараже. Я скажу, пусть посмотрят. А пока идите в столовую, позавтракайте. Талоны на питание возьмите у Дирка — скажите, я разрешил.

— Большое спасибо, господин оберфельдфебель! Вы нас выручаете!

— Пустяки, пустяки, — буркнул Мюллер, возвращаясь к своим заляпанным бумагам.

Гефрайтер Дирк встретил меня приветливой улыбкой, покуривая папиросу «Казбек».

— А, Браун, мне уже донесли о вашей беде. Задерживаетесь? — спросил он, и в его голосе звучала не формальность, а что–то вроде участия.

— Да, к сожалению. Машина капризничает.

— Ну, бывает, — Дирк быстро выписал талоны на питание. — На, держи. Сразу на завтрак, обед и ужин. Мало ли как там с ремонтом пойдет. Чтобы не бегать каждый раз. Ганс, после завтрака проводи оберфенриха и его водителя в гараж.

Ганс, почему–то сияющий от радости, вскочил из–за стола. Под воротником его мундира я вдруг заметил бирюзовый уголок подаренного накануне платка. Вот тебе раз — он соврал, выходит, насчет девушки в Дрездене.

Теперь нужно было вернуться к Валуеву и войти в здание с «инструментами». Петя ждал меня у своей «неисправной» «Шкоды», держа в руке брезентовый ранец. Только теперь в нем лежали пистолеты, патроны и плоские, брикеты взрывчатки, завернутые в вощеную бумагу.

Мы подошли к посту у арки.

— Застряли? — с сочувствием спросил один из караульных.

— Похоже на то, — криво усмехнулся Валуев.

— Келлер, если вы тут надолго задержитесь — приходи вечером в котельную! Я тебя еще на десять марок облегчу! — со смехом сказал второй караульный.

— Да пошел ты, Штюрмер! — в тон ему ответил Петя, — еще кто кого облегчит! Мне вчера просто не повезло!

Теперь заржали уже все солдаты на посту. На ранец в руках у Валуева никто даже не взглянул.

— Идите жрать, камрады! А то завтрак через полчаса заканчивается, — посоветовал унтер–офицер. — Лысый опять какую–то мерзость приготовил, но брюхо набьете. Только постарайтесь потом по коридорам попусту не шляться — у коменданта сегодня нервы на взводе — большое начальство едет.

— Постараемся не отсвечивать, — сказал я и первым пошел к служебному входу.

Валуев последовал за мной, звонко цокая подковками на подошвах сапог по брусчатке двора. Мы снова были внутри. Но теперь все было иначе. Мы прошли через систему. Нас узнавали в лицо. Нам доверяли. Мы стали своими.

Операция вступила в активную стадию.