Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 11

Глава 11

17 декабря 1941 года

Раннее утро до рассвета

С меня сорвали пояс с кобурой и автомат. А потом бесцеремонно, схватив за руки, потащили волоком по грязно–серой корке утоптанного снега, окончательно превращая шинель в убогое рубище. В этот момент мне показалось, что стало гораздо холодней — ледяной воздух резал легкие, словно лезвия ножей. Лучи фонариков метались вокруг, как взбесившиеся светлячки. Я изо всех сил вырывался и орал во всю глотку:

— Вы с ума сошли, тупые уроды! Я лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной! Вам голову оторвут за такое обращение с офицером! Я требую немедленно позвать командира части! Я подам на вас рапорт!

В ответ последовало несколько пинков сапогами. Били, не особо разбирая, куда придется. И, конечно, угодили по ране в боку. Острая боль разлилась по всему телу, перехватывая дыхание. Я захрипел, мгновенно обмякнув.

Один из сопровождающих, мелкий плюгавый паренек с плоским, как лопата, лицом, врезав мне прикладом в солнечное сплетение, прошипел:

— Еще одно слово, русская свинья, и я проверю, насколько крепки у тебя зубы!

От последнего удара я откровенно «поплыл». Сквозь пелену перед глазами успел заметить, что меня затаскивают в то самое трехэтажное здание, где разместился какой–то штаб. Это был явно дореволюционный доходный дом, построенный с претензией на роскошь: высокий цоколь, широкие окна, массивная дубовая дверь, а внутри лепные карнизы и пилястры.

По длинной парадной лестнице мое бездыханное тело, подхватив в восемь рук за руки и ноги, понесли на второй этаж. Здесь почему–то несло резким химическим запахом проявителя для фотопленок. Путь был недолог — меня внесли в бывшую квартиру, стены которой украшали бледные акварели с видами Смоленска в легких светлых рамках, и усадили на «венский» стул с причудливо изогнутыми ножками.

Я осторожно огляделся. Комнату, явно бывшую гостиную, устилал ковер с густым ворсом — вероятно дорогой, но сейчас загаженный до абсолютно непотребного состояния — даже рисунок на нем уже не просматривался. Посередине стоял массивный письменный стол из темного дерева, принесенный, похоже, из другого помещения, поскольку совершенно не подходил по стилю к общей обстановке — легким и воздушным стульям вдоль стен, изящной оттоманке в углу, светлым занавескам.

Освещалась комната двумя керосиновыми лампами под зелеными абажурами, стоящими на монументальной столешнице. Их свет падал на руки сидевшего за столом человека. Были видны лишь ладони с длинными нервными пальцами, лицо оставалось в тени. Я не смог разглядеть своего «визави», но чувствовал на себе его тяжелый, изучающий взгляд.

Здесь было относительно тепло — плюс десять–двенадцать градусов, ледяные иглы перестали колоть легкие и я смог, наконец, отдышаться. Пахло в «кабинете–гостиной» чем–то сладковатым, похожим на турецкий или болгарский табак. На столе были аккуратно разложены картонные папки, стояли бронзовый письменный прибор, большая хрустальная пепельница и аппарат полевого телефона.

Двое солдат с «МП–40» встали по бокам от меня, отступив на два шага назад. Они расположились очень грамотно, не перекрывая друг другу секторы обстрела и не держа на линии огня хозяина кабинета. Я заметил, что каждое движение автоматчиков было скупым и точным — они явно были не простыми пехотинцами. Рыпаться в такой обстановке было бы чистой воды самоубийством, поэтому я «покорно» затих, ожидая подходящего момента для нападения на конвой.

Ладонь в круге света дернулась. Повинуясь этому жесту, притащившие меня фрицы молча вышли из помещения, положив на край стола снятый с меня ремень с кобурой и автомат. Напоследок тот самый плюгавый немчик натянул мне на голову оброненную в схватке с часовым фуражку.

Наступила относительная тишина, в которой я услышал попискивание рации в соседней комнате и тихий голос, повторяющий «Granit, Granit, antworte dem Basalt…»

Из глубокой черной тени в углу вышел фельдфебель. Молодой, около двадцати пяти лет, с аскетичным, худощавым лицом, напоминающим морду добермана, и очень спокойными карими глазами. Он двигался легко, словно танцуя, как хороший боксер на ринге. Без единого слова он приступил к обыску. Его быстрые и твердые руки прошлись по карманам мундира и извлекли оттуда «зольдбух» на имя лейтенанта Ганса Риделя, «Браунинг», запасные магазины, складной нож, и носовой платок. Все это фельдфебель аккуратно разложил на краю стола, а потом опустился на корточки, ощупал голенища сапог, обхлопал подмышки, прощупал боковые швы на брюках. Чтобы «помочь» ему, я поднял руки, поэтому нож в правом рукаве он не заметил.

Закончив обыск, фельдфебель выпрямился, и замер рядом, ожидая дальнейших указаний.

Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Слышно было лишь тихое потрескивание фитилей в лампах и бормотание радиста за стенкой. На меня, как всегда бывало в таких ситуациях, напал кураж, и я тихонько запел, безмятежно глядя в темноту за окном.

Du, du hast, du hast mich

Du, du hast, du hast mich

Du, du hast, du hast mich

Du hast mich

Du hast mich gefragt

Du hast mich gefragt

Du hast mich gefragt

Und ich hab' nichts gesagt

Слова песни очень подходили к данной ситуации:

Ты, ты получил, ты получил меня

Ты, ты получил, ты получил меня

Ты, ты получил, ты получил меня

Ты получил меня

Ты спросил меня

Ты спросил меня

Ты спросил меня

И я ничего не сказал

Мой «визави» медленно, не спеша, придвинулся вперед, и свет настольной лампы упал на его лицо.

Я узнал его сразу, хотя с момента нашей последней встречи прошло полгода. Тогда, летом, в конце июня, под Ровно, когда я взял его в плен, он еще был гауптманом. Теперь передо мной сидел майор. Черты лица стали жестче, резче, темные круги под серо–стальными внимательными глазами выдавали усталость. Волосы, темно–русые с проседью, были безупречно зачесаны на прямой пробор. На тонких, бесцветных губах играла едва уловимая, недобрая усмешка.

— Дорогой Игорь Глейман, — произнес он на безупречном русском языке, ровным, спокойным голосом. — Спектакль с переодеванием тебе не помог! Игра окончена!

Внутри у меня все оборвалось и провалилось в пустоту. Но вместе с тем пришло и странное спокойствие. Я откинулся на мягкую спинку стула, закинул ногу на ногу, снял с головы фуражку, сложил руки на груди и уставился на майора с видом человека, которого оторвали от чего–то важного.

— Милый Вольфганг фон Вондерер, рад видеть, что ты жив–здоров и даже получил очередное звание! — в тон собеседнику ответил я. — Я искренне полагал, что твоя карьера сотрудника Абвера оборвалась в нашем плену. Увы, недооценил твою изворотливость.

На лице майора мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Он ожидал всего: паники, отрицания, вспышки агрессии, попытки бегства. Но не этой скучающей расслабленности.

— Ми–и–илый Во–о–ольфганг, — сказал я, слегка растягивая гласные. — Расскажи, пожалуйста, как ты умудрился выкрутиться из железных лап нашей контрразведки? Сдал всех подельников и подписал со следователем договоренность о работе на НКВД? Интересная же история, наверное. Вот и фельдфебель с удовольствием ее послушает.

Но фон Вондерер уже пришел в себя и даже не моргнул в ответ на такой «заход». Он достал из золотого портсигара длинную, тонкую сигарету с золотым ободком и закурил. По комнате поплыл пряный дым турецкого табака.

— Ничего интересного, Игорь. Я банально сбежал. К моему счастью, на поезд, в котором меня везли из Киева в Москву, сделала налет наша авиация. В суматохе мне удалось скрыться. Все очень просто.

— И ты спокойно пересек Днепр, а потом линию фронта? — я сделал задумчивое лицо. — Верится с трудом. Неужели сделок с нашим командованием не было?

Фон Вондерер спокойно смотрел на меня, выпуская дым колечками. Сладковатый, приторный дым медленно заполнял комнату, смешиваясь с более резкими и неприятными ароматами — моего пота и мокрой шинели. Свет от двух ламп под зелеными абажурами не столько освещал, сколько лепил из мрака островки призрачной реальности: полированную столешницу, бронзовые чернильницу и пресс–папье, бледную, почти прозрачную руку майора с тлеющей сигаретой. Остальное тонуло в зыбких тенях — размытые очертания мебели, стволы автоматов конвоя, темные прямоугольники окон, за которыми царила зимняя ночь.

— Зря стараешься, Игорь! — после длинной паузы сказал майор. — Здесь никто, кроме меня, не говорит по–русски.

Я только улыбнулся в ответ, стараясь выглядеть как можно более безмятежным. Передо мной сидел не просто враг. А человек, не раз мною битый, наверняка затаивший обиду, и при этом умный, коварный и облеченный властью. И сейчас его холодные, серо–стальные глаза не отрывались от моего лица, изучая каждое непроизвольное движение мускулов.

Фон Вондерер с видимым удовольствием сделал длинную затяжку, выпустил струйку дыма в мою сторону и сказал на своем безупречном, практически «академическом» языке:

— Дорогой Игорь, признаюсь, я испытал… настоящее потрясение, когда увидел тебя на улице десять минут назад. Я был уверен, что ты погиб. Еще летом, на дороге между Житомиром и Киевом. Наши диверсанты устроили тогда неплохую засаду на вашу колонну. Ты выскочил из автобуса, как ужаленный, и бросился в бой. Довольно безрассудно, надо сказать. И не вернулся. Конвойные сказали, что ты просто исчез. Бесследно пропал. И вот — о чудо! Ты жив, здоров, да еще и в мундире лейтенанта Вермахта прогуливаешься по ночному Смоленску возле штаб–квартиры моего отдела. Это больше чем неожиданность. Это — сюжет для приключенческого романа.

Он говорил спокойно, размеренно, как будто рассказывал за чашкой кофе занимательную историю. Его пальцы постукивали по столешнице в такт словам. Я позволил себе расслабить плечи, приняв еще более небрежную позу.

— Милый Вольфганг, твоя забота тронула меня до глубины души, — ответил я, доброжелательно улыбаясь. — А я–то думал, что после той нашей беседы, когда ты так неудачно прислонился своим красивым арийским лицом к моему варварскому кулаку, ты будешь лелеять в своем сердце исключительно чувства обиды и злобы. А ты, оказывается, переживал. Надеюсь, не слишком? А то я буду чувствовать себя виноватым.

На лице майора мелькнула едва уловимая судорога. Упоминание об унижении явно задело его за живое, но он мгновенно взял себя в руки. Лишь уголки его тонких губ дрогнули, превратившись в еще более язвительную усмешку.

— О, не беспокойся, дорогой Игорь. Я человек практичный. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас гораздо интереснее настоящее. И будущее, разумеется. Но давай вернемся к вопросу: что ты делал ночью возле здания моего штаба?

— Ты не поверишь, милый Вольфганг, но я просто проходил мимо! — пожал я плечами. От моего движения автоматчики по бокам ощутимо напряглись, но фельдфебель жестом успокоил их.

— Ты прав, дорогой Игорь, не поверю! — абсолютно серьезно сказал фон Вондерер.

А зря — я реально не знал, кто обитает в этом доме, когда шел угонять грузовик. Скорее всего, и Ерке не знал, иначе подыскал бы цель с более сонной охраной.

— На какую структуру ты работаешь? На НКВД или военную разведку? Откуда вы узнали, где мы остановимся в Смоленске? Что вам известно о нашей деятельности?

Вопросы висели в воздухе, острые и неотвратимые. Я понимал, что просто молчать нельзя — ничего не мешало майору мигнуть своим подручным и те быстро превратят меня в отбивную. Мне нужно заболтать вражину, заставить его впустую сотрясать воздух.

— Ладно, давай поговорим серьезно, — произнес я задумчиво, глядя на спиральки дыма, поднимающиеся к потолку. — Я — курсант военного училища. В Смоленск приехал, чтобы навестить родственника. А тут как раз ваше наступление. Я остался один в незнакомом городе. Что же касается немецкого мундира… — Я снова пожал плечами, изобразив легкое смущение. — Снял с мертвого офицера. Пришлось импровизировать. Когда нужно слиться с окружающей средой, приходится идти на… творческие решения. Особенно в городе, кишащем твоими соотечественниками. Просто хотел выбраться к своим. Неужели непонятно?

— Очень даже понятно, — кивнул фон Вондерер, и в его глазах вспыхнул охотничий азарт. — Слишком понятно. Настолько, что не верится. Простой курсант не стал бы так рисковать. Не обладал бы такой… выучкой. И уж тем более — не владел бы немецким языком на уровне образованного берлинца. Ты не «сливался с окружающей средой», Игорь. Ты действовал как профессионал. Как разведчик. Или диверсант.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить его слова. За стеной снова зашипела рация, и чей–то голос, приглушенный, доложил что–то короткой, отрывистой фразой. Майор не обратил на это внимания, его взгляд был прикован ко мне.

— И знаешь, что самое интересное? — продолжил он, притушив сигарету в массивной хрустальной пепельнице. — Ты попал прямо в руки к тем, кто лучше всего разбирается в таких, как ты. Видишь ли, это здание сейчас является временной резиденцией одной из наших оперативных групп. Абвергруппы, если тебе это о чем–то говорит. А я имею честь возглавлять Третий отдел Штаба «Валли». Мы занимаемся, среди прочего, поиском и обезвреживанием шпионов и диверсантов. Так что твое появление здесь, Игорь, — это не просто неудача. Это — высшая степень иронии судьбы. Ты пришел прямо в логово к охотникам.

Внутри у меня все похолодело, но внешне я лишь приподнял бровь, изобразив вежливое любопытство. Теперь картина прояснялась. Это был не просто «какой–то штаб», а настоящее гнездо контрразведчиков. Людей, обученных выявлять ложь, знающих методы работы советской разведки. И «милый» Вольфганг фон Вондерер — не просто следователь, а высокопоставленный специалист. Дело принимало совсем скверный оборот.

— «Валли–3», — кивнул я. — Слыхал. Значит, ты здесь не просто так, проездом. Работа кипит. Штаб Западного фронта, говорят, оставил вам богатое наследство — документы, карты… И, конечно, люди. Те, кто не успел эвакуироваться.

— О, да! — Майор оживился, его лицо озарилось каким–то странным восторгом, словно у сладкоежки, получившего в подарок огромный торт. — Наследство поистине бесценное. Мы уже извлекли массу полезной информации. А что касается людей… — Он снова закурил, неспешно, наслаждаясь процессом. — Да, некоторые сотрудники штаба попали в наши руки. В основном, конечно, младший состав. Писаря, связисты, машинистки… И переводчики. Но и они могут быть полезны. Всякая мелочь иногда складывается в цельную картину.

Он смотрел на меня сквозь дым, и в его взгляде читалось ожидание. Он ждал реакции на слово «переводчики». И я, видимо, не смог удержать «покер–фэйс». Слегка напряглись мышцы челюсти, взгляд на секунду стал острее. Опытный майор это заметил. Его усмешка стала шире.

— Среди них, кстати, есть одна довольно интересная особа, — продолжил он, как бы между прочим. — Переводчица. Фамилия… Глейман. Надежда Васильевна. Не та родственница, часом, которую ты приехал навестить?

Вопрос прозвучал как удар хлыста. Тихий, почти ласковый, но от этого не менее болезненный. Кровь с шумом ударила в виски. Я заставил себя расслабиться, медленно выдохнул и даже позволил себе скептически хмыкнуть.

— Глейман? — переспросил я, делая вид, что перебираю в памяти знакомых. — Фамилия, конечно, довольно редкая. Но я несколько раз встречал однофамильцев. У нас в части был повар Глейман, так он вообще эстонец. А эта твоя переводчица — откуда? Из Смоленска?

Я смотрел ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. Игра была смертельно опасной. Любая дрожь в голосе — и он дернет за крючок. Но внутри, в глубине сознания, что–то бешено колотилось и рвалось наружу, шепча: «Она здесь. Она рядом. Эти твари держат ее здесь».

Вондерер внимательно изучал мою физиономию, его взгляд скользил по чертам, словно пытаясь найти трещину в каменной маске. Секунд через тридцать он разочарованно вздохнул.

— Нет, не из Смоленска. Из Москвы, кажется. Впрочем, не важно. Просто curious coincidence, как говорят англичане. Любопытное совпадение. — Он махнул рукой, вроде бы закрывая тему, но я знал — он ее не оставил. Просто отложил в сторону, как откладывают ключ от нужного замка. — Вернемся к тебе. Я так понимаю, что свое отношение к… неким спецслужбам ты признаешь? Сомневаюсь, что простые солдаты вашей армии слышали про «Валли–3».

— Ладно, признаю, — я кивнул с самым горестным видом. — Ты угадал.

— Я не угадал, а четко вычислил, — с ноткой торжества в голосе, сказал майор. — У меня отличные аналитические способности.

— Аналитические способности? — я усмехнулся. — Я помню твои блестящие прогнозы в Житомире, когда ты обещал, что к августу Красная Армия развалится как карточный домик и войска фюрера торжественно вступят в Москву. Август, Вольфганг, давно закончился!

На этот раз я попал в цель. Лицо майора на мгновение исказила судорога злобы. Он ненавидел, когда ему напоминали о провалах, о том, что его прогноз оказался пустышкой. Но он был слишком хорошим профессионалом, чтобы сорваться. Лишь пальцы, сжимавшие сигарету, побелели на костяшках.

— Ошибся на пару месяцев, с кем не бывает? — насмешливо фыркнул он, выпустив дым через нос и рот одновременно. — Москва уже в кольце. Еще немного, совсем немного — и она падет. Твоя армия обескровлена, деморализована, брошена некомпетентными генералами на убой. Да, были некоторые… тактические задержки. Сопротивление оказалось более ожесточенным, чем мы ожидали. Но это лишь продлило агонию. Исход войны предрешен. Сила арийского духа, дисциплина, техническое превосходство — что недочеловеки могут этому противопоставить? Только тупое упрямство и презрение к смерти. У вас не армия, Игорь, а толпа фанатиков, которую комиссары гонят под пули. Взгляни на Смоленск!

Он жестом указал в сторону окна, за которым постепенно начинал разливаться тусклый, свинцовый свет раннего зимнего утра. Очертания разрушенных зданий проступали из тьмы, как могильные плиты на заброшенном кладбище.

— Город взят. Фронт прорван. Наши войска развивают наступление. А что делают ваши? — Голос майора зазвенел холодным, металлическим презрением. — Оставшиеся в тылу крысы кусают нас за пятки. Убивают наших солдат и офицеров из–за угла. Взрывают штабы, минируют дороги. Это не война. Это — бандитизм. Терроризм слабых, которые не могут сразиться в честном бою. Только вчера вечером ваши диверсанты устроили чудовищный взрыв в здании бывшего Горкома. Погибли десятки наших товарищей. А сегодня ночью — новая выходка. Два часа назад произошло наглое нападение на лагерь для военнопленных под городом.

Я насторожился, стараясь не выдать ни единым мускулом своего интереса — удалась ли парням капитана Мишанина их отчаянная атака?

— Нападение? — повторил я с наигранным безразличием. — А я слышал, что ваши охранники уснули на посту, и пленные просто разбежались.

— Уснули на посту? — Вондерер язвительно рассмеялся, коротко и сухо. — Нет, дорогой Игорь. Это была хорошо спланированная операция. Целый батальон ваших головорезов, вооруженных автоматическим оружием, на грузовиках, не нашли себе более достойной цели и обрушились на солдат взвода охраны, которые в тот момент заботливо кормили пленников. Бандиты перебили охранников, захватили лагерь, освободили пленных и ушли на юг. Мы уже выслали за ними погоню и скоро нагоним. Но факт остается фактом: даже в захваченном городе, даже в полном окружении, вы находите силы и средства для таких дерзких вылазок. Это… раздражает. И доказывает мою правоту. Вы не сражаетесь. Вы — вредоносные насекомые, которых приходится давить по одному. И знаешь, что самое забавное? Мне кажется, эта ночная вылазка как–то связана с твоим появлением. Слишком уж удобное совпадение по времени. Не находишь?

Майор пристально впился в меня взглядом, ожидая вспышки, отрицания, чего угодно. Но я лишь устало потер переносицу, изображая полное безразличие к его теориям.

— Вольфганг, Вольфганг… — вздохнул я. — Ты страдаешь манией величия. Или манией преследования. Что я, по–твоему, командовал этим нападением? Сидел возле твоего штаба, и по радио отдавал приказы? Ты переоцениваешь мои возможности. Я просто одинокий, заблудший «унтерменш», который хотел выбраться из этого ада. А вы, «сверхлюди», меня поймали. Вот и вся связь.

Майор откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел на меня долго и пристально, а в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием ламп и далекими, приглушенными звуками просыпающегося немецкого гарнизона: где–то завелся мотор, потом второй, третий…

— Ты не «унтерменш», Игорь, а этнический немец, фольксдойче, — наконец произнес он. — К тому же умен и хладнокровен. Из тебя мог бы получиться ценный сотрудник Абвера. Жаль, что ты уперся в своей глупой верности режиму, который обречен. Жаль, что ты тратишь свой потенциал на безнадежное дело.

— Ценный сотрудник? — Я позволил себе громко рассмеяться, и этот смех прозвучал искренне и горько. — Ты предлагаешь мне работать на тебя? Снова? Уже забыл, чем закончилась твоя последняя вербовочная беседа? Ты получил по морде, Вольфганг. И сейчас получишь, если подойдешь поближе. У меня память хорошая.

Фельдфебель, стоявший в тени у стены, сделал едва заметное движение, но Вондерер жестом остановил его. На лице майора не было ни злобы, ни раздражения. Лишь холодное, расчетливое любопытство.

— Нет, Игорь. Я не предлагаю. Констатирую факт. Ты мог бы быть полезен своей изначальной родине. Но ты не будешь. Потому что ты — фанатик. Как и все они. И с фанатиками есть только один способ разговора. — Он потушил сигарету, вдавливая ее в пепельницу с такой силой, словно это было мое сердце. — Но у нас еще есть время. Ты никуда не денешься. Мы можем поговорить еще. Обо всем. О войне. О будущем. О твоей… предполагаемой родственнице, переводчице Глейман. Может быть, ты передумаешь. Увидев, например, как с ней будут разговаривать мои подчиненные, если я им прикажу. Они, знаешь ли, не такие… сентиментальные, как я.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Это была уже не игра, не интеллектуальный поединок. Это была прямая, голая угроза. И он наслаждался этим, наблюдая, как под его словами дрогнет мое хладнокровие. Я сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. И в этот момент, когда я готов был сорваться со стула и броситься на него, несмотря на автоматчиков, снаружи, со двора, донеслись звуки.

Сначала — короткая, отрывистая очередь из «МП–40». Потом, почти сразу — еще одна, более длинная и скорострельная, явно из «ППД». Затем — несколько одиночных выстрелов из винтовки. И тут же раздался крик. Громкий, протяжный, полный боли и ужаса.

Майор Вольфганг фон Вондерер непроизвольно вздрогнули обернулся к окну.