Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 5

Глава 5

16 декабря 1941 года

Утро

Сердце учащенно забилось в груди, уже не от страха, а от азарта охоты. Мы нашли след. Первую ниточку, ведущую к нашей цели. Знак казался совсем свежим, его еще не размыло снегом. Вадим был где–то рядом, и, возможно, наблюдал за этой перестрелкой прямо сейчас, откуда–то из укрытия. Получается, что он каким–то образом заметил наше появление. Да, право было наше командование, когда отправило для встречи с разведчиком нас с Витей — людей, которых Ерке отлично знал в лицо.

— В доме никого нет! — доложил унтеру вернувшийся солдат из взвода охраны. — Только россыпь стреляных гильз. Русский успел уйти.

Тем временем в дверях штаба появился дежурный оберлейтенант. Он окинул взглядом площадь, залитую светом фар, увидел тело гефрайтера на ступенях, потом покосился на автомат в моих руках и мрачно хмыкнул.

— Господа офицеры! — крикнул он нам. — Благодарю за содействие. Полагаю, инцидент исчерпан. Прошу вернуться внутрь, я доложу майору фон Вицлебену о вашем участии в отражении атаки.

Мы с Виктором переглянулись. Возвращаться прямо сейчас в штаб было последним, чего мы хотели. Нам нужно было идти по следу Ерке, пока он не остыл.

— Господин оберлейтенант, с вашего разрешения, мы осмотрим тот дом, — сказал я, делая вид, что колеблюсь между долгом и опасением. — Вдруг там остались какие–нибудь улики, которые позволят найти русского диверсанта? А то ваши солдаты, с их прямым подходом, могли их пропустить.

Оберлейтенант задумался на секунду, затем пожал плечами.

— Хорошая мысль, лейтенант Шварц. Действуйте. Но будьте осторожны — в развалинах могут быть мины–ловушки или другие сюрпризы. Возьмите с собой пару солдат для подстраховки.

— Не стоит, — поспешно парировал я, укладывая «одолженный» «МП–40» на труп его владельца. — Мы справимся вдвоем. Не будем отвлекать ваших людей от охраны штаба.

Дежурный, казалось, был лишь рад снять с себя лишнюю ответственность.

— Как знаете. Докладывайте о находках.

Мы внешне неторопливо, стараясь не выглядеть подозрительно поспешными, направились через площадь к дому, на котором был нарисован знак. Свет фар погас, и пространство впереди снова залила непроглядная тьма. Пришлось подсвечивать себе фонариками, чтобы просто не переломать ноги в переплетении сломанных балок и перекрученных листов кровельного железа. Возле угла лежала груда битого кирпича, лишь слегка припорошенная снегом. Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что за нами никто не поглядывает, я поковырялся в куче носком сапога. И через пару секунд из нее выкатилась пустая консервная банка. Еще раз оглянувшись, я быстро подхватил жестянку и потянул Виктора в переулок. Там, полностью скрывшись от глаз любых наблюдателей, я внимательно осмотрел находку при свете карманного фонарика.

Яркая, почти нетронутая этикетка. «Килька в томате». «Крышка» вскрыта чрезвычайно аккуратно и загнута внутрь.

— Совсем свежая, этикетка не облезла, ни одного пятна ржавчины, — тихо сказал Виктор, заглядывая мне через плечо. — Ее тут кто–то бросил недавно.

Я ковырнул пальцем зубчатую кромку загнутой «крышки». Она поддалась с легким скрипом. Под ней лежал клочок газеты. Довольно чистый, словно банку тщательно вытерли от остатков содержимого. Я осторожно извлек его и развернул. Бумага была грубой, серой, с обрывком напечатанного текста, а на белом «поле», неровно, простым карандашом, была выведена тарабарщина: «рккф ось над цать».

— Что это? — прошептал Виктор, вглядываясь в каракули. — Шифровка? РККФ… это же Рабоче–Крестьянский Красный Флот? Какое отношение флот имеет к Смоленску?

Я сжал бумажку в кулаке, чувствуя, как внутри закипает нечто, похожее на азарт детектива, взявшего след. Это послание мог оставить Вадим. Но смысл написанного ускользал, превращаясь в бессмысленный набор букв.

— Черт его знает, — проворчал я, пряча записку в карман шинели. — Может, ерунда какая? Но банку здесь оставили специально. Идем, осмотрим дом.

Мы принялись прочесывать полуразрушенный дом комната за комнатой. Внутри воняло гарью и мокрой штукатуркой. Лучи наших фонарей скользили по разбитым половым доскам, вывороченным дверным коробкам, осколкам стекла. Поднявшись на второй этаж по скрипучей лестнице, мы наткнулись на огневую позицию русского пулеметчика. Возле дальней стены большого помещения, видимо бывшего когда–то гостиной, лежал массивный дубовый шкаф–сервант. За ним, на полу, сверкала россыпь стреляных гильз. Я наклонился, поднял одну. Латунная, пахнущая едким дымом бездымного пороха.

— Почти под сотню штук, не меньше, — тихо прокомментировал Виктор, вороша гильзы носком сапога. — Два полных диска к «ДП» отстреляли.

Я оглянулся по сторонам. Позиция была выбрана блестяще. Отсюда, из глубины комнаты, пулеметчик был практически невидим с улицы. Шкаф служил отличным прикрытием от ответного огня и осколков. А три широких оконных проема, лишенных стекол и рам, обеспечивали прекрасный сектор обстрела — всю площадь перед бывшим Горкомом, парадный подъезд и стоянку машин. Всё это четко указывало, что нападение на штаб 227–й дивизии было осуществлено опытным профессионалом, а не отчаявшимся окруженцем.

— Смотри, — Артамонов направил луч фонаря в угол за шкафом.

Там валялось несколько окурков и пустая коробка от папирос «Беломорканал». Я пригляделся — картонные мундштуки бычков были смяты по–разному. Похоже, что пулеметчик был не один. И они провели здесь достаточно времени, чтобы спокойно покурить, дожидаясь подходящей цели.

Сердце забилось чаще. Это был не спонтанный выстрел в спину врагу. Это была тщательно спланированная и хладнокровно исполненная диверсия. Призванная привлечь наше внимание к нужному зданию. На стене которого начертали знак «Е», а рядом прикопали банку с запиской. Все это было частью продуманного плана — чувствовалась рука Вадика.

Мы провели в развалинах около получаса, промерзнув в своих тоненьких шинелях до костей, но больше ничего существенного не нашли. Немецкие солдаты прочесали здание после боя — и ничего ценного не оставили. Холод стал невыносимым, и мы решили вернуться в штаб, пока наше отсутствие не вызвало лишних вопросов.

Дежурный, оторвавшись от бумаг, приветливо кивнул нам, как старым знакомым.

— Нашли что–нибудь интересное, господа офицеры?

— Нашли огневую позицию пулеметчика. Он явно хорошо подготовился к обстрелу. Нам повезло, что потери оказались такими небольшими — с той точки он мог положить гораздо больше наших солдат.

— Наверное вы, Шварц, сбили ему прицел своим ответным огнем! — вроде как похвалил оберлейтенант. — Идите отдыхать. Гефрайтер, проводи господ офицеров в свободную комнату.

Автоматчик, практически брат–близнец убитого часом ранее, провел нас на третий этаж, в небольшой кабинет какого–то мелкого партийного функционера. Комната была загромождена массивным письменным столом и огромным кожаным диваном с высокой вертикальной спинкой.

— Располагайтесь, господа офицеры, — сказал сопровождавший нас солдат, подавая два тонких солдатских одеяла, колючих на ощупь. — Утром разбудим.

Дверь закрылась. Я, сбросив шинель и фуражку, плюхнулся на диван. Пружины жалобно заскрипели, взметнулось облачко пыли. Виктор, скинув сапоги, устроился прямо на столе, завернувшись в одеяло с головой. Снаружи доносились отдаленные выстрелы, редкие пулеметные очереди. Оккупированный город не спал. Он выл от боли и ненависти. И где–то там, среди развалин, прятался Вадик Ерке, неся на себе груз секретов, которые могли стоить жизни десяткам наших людей.

Я уже начал проваливаться в легкую, нервную дремоту, когда до меня донесся голос Артамонова. Он говорил очень тихо, словно для себя, но при этом, не забыв о конспирации, на немецком.

— Знаешь, Игорь… летом, во время боев… мне было страшно. Но, в то же время была ясность… я был среди своих… А враги были впереди. Я стрелял в них, они стреляли в меня. Здесь же… здесь всё иначе.

Витя замолчал, прислушиваясь к очередному отдаленному выстрелу.

— Я только сейчас понял, что такое настоящий страх. Когда видишь врагов не в прицел, а рядом с собой. И сидишь не в окопе, а ходишь среди них. В городе, который они буквально сожрали, медленно разжевав. Тогда, в Лозовой, я, если честно, не успел этого осознать — все прошло довольно быстро, да и старик прикрывал нас надежно, как скала. А здесь я словно голый… Я был готов к перестрелке, к прорыву с боем… но я не был готов к этому. К этому ощущению, что ты среди врагов, которые так похожи на обычных людей…

Он снова замолчал, и было слышно, как он сглатывает.

— Там, на КПП, когда тот автоматчик смотрел наши документы… у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Я думал: Сейчас он что–то заподозрит. Скажет что–то не то. И мне придется… мне придется убить его. Просто потому что наша легенда важнее его жизни. А он ведь мой ровесник, совсем молодой парень… И это… это гораздо страшнее, чем идти в атаку — там не видишь их лиц.

Его голос дрогнул. Он рывком сел на столе, кутаясь в одеяло.

— В этом и есть весь ужас войны, Витя, — что нам приходиться убивать… этих… тварей. Брать грех на душу, — вздохнул я, глядя в темный потолок. — Не мы выбрали такую судьбу — они решили сами, когда напали на нашу страну. И теперь вопрос стоит так: или мы их, или они нас. Причем, если победят они, то уничтожат на нашей земле всё живое. Убьют всех, кого ты знал — девушек, женщин, стариков, детей… Их надо остановить, даже ценою своей жизни, ценою своей души!

Витя молчал почти минуту, но потом продолжил тем же сбивчивым шепотом.

— Я боюсь не смерти, Игорь. Я боюсь ошибиться. Боюсь подвести тебя, подвести командование. Боюсь, что мой немецкий язык не будет достаточно хорош, что меня выдаст акцент. Боюсь, что взгляд будет не тот. Боюсь, что не смогу выдержать этого давления, этой лжи, в которой мы живем каждую секунду.

— Это нормально, Витя, — успокоил я напарника. — Не боятся только умалишенные, не осознающие опасности. Мы делаем тяжелую, но очень нужную работу. Просто пойми это и работай спокойно.

Витя медленно лег и вроде бы действительно успокоился. Но минут через пять, когда я снова начал проваливаться в сон, Артамонов снова начал шептать, уже не обращаясь ко мне, а просто выплескивая всё накопившееся на душе.

— Эти люди на улицах… их взгляды… Они смотрели на нас, на эти мундиры, и я кожей чувствовал их ненависть. Она была физической, как жар от огня. Они видели во мне чудовище. И по–своему они правы. Мы притворяемся теми, кто убивал их семьи, сжигал их дома. Мы носим вражескую форму, вражеское оружие, даже вражеские лица. И я не могу оправдаться перед ними, не могу сказать: «Я свой! Я не тот, за кого себя выдаю!»

Он, наконец, умолк, исчерпав себя.

— Просто помни: те взгляды, эта ненависть — они не к тебе лично. Они к мундиру, — тихо сказал я, хотя напарник не ждал ответа — я говорил для самого себя, испытывая схожие эмоции. — А под немецким мундиром мы остаемся теми, кто мы есть. И мы здесь для того, чтобы таких мундиров на нашей земле стало меньше.

Я повернулся на скрипучем диване спиной к Артамонову и почти мгновенно уснул, словно провалился в черный омут. Нам обоим нужно было хоть немного отдохнуть. Завтра предстоял новый день в аду, где мы были вынуждены играть роль демонов.

Утром мы проснулись от гула моторов и приглушенных команд, доносящихся с улицы. В окно пробивался серый, зимний свет. В половине седьмого молодой солдат в мешковатой форме принес завтрак — две кружки жидкого, горького эрзац–кофе, по вареному яйцу и по ломтю серого хлеба, смазанного тонким слоем маргарина. Еда была скудной, но горячий кофе хоть немного разогрел окоченевшие тела — температура в помещении не превышала пятнадцати градусов тепла.

Пока мы ели, я снова достал злосчастную записку. Разложил ее на столе рядом со скорлупой.

— Давай еще раз, — сказал я Виктору. — РККФ. Красный Флот. Что у флота есть в Смоленске? Флотские экипажи? Матросы?

— Могли сформировать отряд моряков для сухопутного фронта, — предположил Виктор, с юношеским аппетитом жуя плохо пропеченный хлеб с безвкусным маргарином. — Например из Днепровской флотилии. Я слышал, что так делали. Но при чем тут «ось над цать»? Ось… как у телеги? Над чем?

— Ос — это такой полосатый мух! — вспомнил я старый анекдот. И тут у меня в голове что–то щелкнуло. — «Ось над цать»… это же наше русское, просторечное, «осьнадцать»! Восемнадцать! Выходит, что это… число!

Я замер, уставившись на бумажку.

— Постой–ка, — медленно сказал я, словно боясь спугнуть догадку. — А если это… адрес? Восемнадцать — номер дома, а «РККФ» это… Название улицы?

Я достал из–за пазухи карту Смоленска, которую нам выдали в «Сотке». Мы развернули ее на столе, заваленном крошками. Мой палец заскользил по улицам города. И почти сразу нашел. Небольшая улица, идущая параллельно Днепру. «Краснофлотская».

— Вот черт! — выдохнул Виктор. — Похоже, ты прав! Краснофлотская! Краснофлотская, восемнадцать!

Ощущение было сродни удару током. Все встало на свои места. Простейший, но гениальный шифр, понятный только носителям русского языка! Ерке указал нам место встречи.

— Значит, он ждет нас там, — в голосе Виктора зазвенела надежда. — Идем?

— Немедленно, — я уже натягивал шинель. — Пока немцы не опомнились и не отправили нас на фронт.

Мы быстро собрались и вышли в коридор, намереваясь проскользнуть к выходу. Но удача отвернулась от нас. У лестницы нас перехватил тот же дежурный оберлейтенант.

— А, господа лейтенанты! Как раз вас ищу. Господин майор фон Вицлебен готов вас принять. Прошу за мной.

Отступать было некуда. Мы последовали за ним по длинному, продуваемому сквозняком коридору на второй этаж. Кабинет майора оказался просторным, с высокими окнами, заклеенными крест–накрест полосками бумаги. Воздух был густым от сигаретного дыма — и это в семь утра. За столом, заваленным картами и донесениями, сидел болезненно худой офицер лет сорока. Кожа на его лице имела нездоровый, желтоватый оттенок, как у человека с больной печенью.

— Лейтенанты Шварц и Беккер? — голос фон Вицлебена оказался тихим и безжизненным, как у смертельно уставшего. — Ваше участие в отражении вчерашней атаки на штаб не осталось незамеченным. Приятно видеть таких молодых, но отважных офицеров.

— Спасибо, господин майор, — мы вытянулись и щелкнули каблуками.

— У меня есть для вас назначение, — майор внезапно закашлялся, и, схватившись за правый бок, скривился от боли. — В вашем предписании указаны должности взводных во второй и третьей ротах первого полка. Но вчера вечером большие потери в командном составе понес второй полк. Третий батальон полностью лишился офицеров. Учитывая вашу вчерашнюю отвагу, я решил назначить вас ротными командирами. Ваша часть ведет бои за расширение прорыва в пятидесяти километрах отсюда, восточнее Ярцево.

Ого, подумал я, мы только вчера прибыли в расположение дивизии, немного постреляли, а карьера уже в гору пошла! Впрочем, основная заслуга в это принадлежит нашим бойцам на фронте, сумевшим уничтожить столько фрицев, что им приходится затыкать потери сопливыми лейтенантами.

— Попутная машина с боеприпасами отправляется на фронт через два часа! — продолжил фон Вицлебен. — Вы поедете на ней. Ваш долг — принять командование своими солдатами как можно быстрее.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Мы козырнули и молча вышли из кабинета. В коридоре я прислонился к прохладной стене, чувствуя, как бешено стучит сердце.

— Что будем делать? — прошептал Виктор. — За два часа мы не успеем найти Ерке.

— Придется бежать, — сквозь зубы пробурчал я.

— Объявят дезертирами, — Витя нервно прикусил губу. — И уже через три часа все патрули в городе будут нас искать.

— Не страшно! Просто поменяем легенду, — решительно сказал я. — Будут искать лейтенантов Шварца и Беккера. Значит, их не должно остаться. Устроим взрыв, чтобы все подумали, что мы погибли.

— Взорвем штаб? — глаза Виктора расширились от удивления. — Но как?

— У нас есть грузовик, в кузове которого лежат противотанковые мины. Почти полторы тонны. «Tellermine 35» — прекрасная, мощная штука. Рванет так, что даже обугленных трупов двух глупых лейтенантов не останется. Шварца и Беккера просто спишут, как героически погибших при исполнении своего воинского долга.

Мы спустились в вестибюль. Дежурный оберлейтенант что–то писал, лишь приветливо кивнув нам. Мы вышли на крыльцо. Утро было морозным, серым. Воздух по–прежнему щипал глаза гарью. Наш «Мерседес», покрытый инеем стоял там же, где мы его и оставили — на самом краю стоянки. Соседние места были пусты — часть машин утром разъехались.

Мы подошли к грузовику. Я открыл дверцу кабины. Запах табака и парфюмерии все еще витал внутри. Я сел на сиденье водителя, и попытался завести движок. Стартер с натугой крутанулся пару раз и замолк. Оно и понятно — чтобы запустить дизель после морозной ночи, надо устроить настоящие «танцы с бубнами» — прогреть картер паяльной лампой, залить горячую воду в систему охлаждения, присоединить свежий аккумулятор. Но нам, в принципе, не было нужды куда–то ехать — до фасада здания штаба было всего метров тридцать. А от взрыва тонны тротила у них не только стекла вылетят.

Я забрался в кузов. Под брезентом аккуратно стояли деревянные ящики. Я вскрыл один из них. Внутри, утопленные в стружке, покоились две тяжелые, круглые, темно–серые сковородки. Рядом лежали стандартные капсюли–детонаторы «Zündschraube 35». Все было как на блюдечке. Осталось лишь придумать, как всё это заставить работать.

Я выпрямился и огляделся по сторонам. Немецкие солдаты сновали вокруг, занимаясь своими делами. Никто не обращал на нас особого внимания. Витя тоже залез в кузов и зачем–то пощупал ледяной корпус мины.

— Ну, и как мы это сделаем? — спросил Виктор. — Тут же детонатор нажимного типа. К тому же, если мне память не изменяет, рассчитанный на вес в девяносто килограммов.

— Есть одна идея, — я ухмыльнулся. — Детонатор я сделаю из подручных материалов. Не зря занятия по минно–взрывному делу посещал. Вить, слушай внимательно. Сходи в штаб, и принеси кусок мыла. А лучше два. И найди какой–нибудь шнурок. Или тонкую бечевку. Метра три длиной. Еще нужен обычный карандаш.

— Мыло? Шнурок? Карандаш? — Артамонов смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Давай, Вить, шустрее двигай булками! У нас мало времени! Вопросы потом!

Чтобы не маячить у всех на виду, я накрыл мины брезентом и спрыгнул с кузова. Затем открыл капот «Мерседеса» и принялся с задумчивым видом изучать двигатель, покрытый темными ледяными каплями замерзшего конденсата. Внезапно за спиной раздался сдавленный смешок. Я оглянулся — рядом стояли два молодых солдатика. Один из них, с конопатой рожей, улыбнулся и спросил с едва заметной издевкой в голосе:

— Проблемы с техникой, господин лейтенант? Помощь требуется?

Второй, с ярким румянцем на щеках и ярко–голубыми глазами, сказал более серьезным тоном, незаметно пихнув в бок своего товарища:

— В такой мороз, господин лейтенант, эти дизели — сущее наказание. Нужно паяльной лампой прогреть. У нас в парке есть…

— Спасибо, солдат! Я буду благодарен за любую помощь! — усмехнувшись в ответ, сказал я. — Не ожидал, что за ночь его так прихватит. Думал, что теперь придется ждать оттепели.

Конопатый улыбнулся еще шире, явно наслаждаясь видом офицера–недотёпы.

— Так мы сейчас мигом всё нужное принесем, господин лейтенант! — обрадовал голубоглазый.

Солдаты быстрым шагом ушли куда–то за здание штаба. Вернулись минут через десять с паяльной лампой и двумя ведрами горячей воды. Началось самое настоящее «колдовство». В моей прошлой жизни мне как–то довелось «оживлять» дизель на сорокаградусном морозе — ярчайшие воспоминания о двухчасовом мытарстве навсегда врезались в память.

Витька появился только через час.

— Мыло я в уборной взял, карандаш в чьем–то кабинете стянул, но вот с бечевкой пришлось повозиться! Еле нашел! Носили бы они ботинки, шнурки бы с кого–нибудь снял, — тихо сообщил Артамонов, передавая мне «компоненты» для монтажа «детонатора».

— Следи за солдатами! — велел я. — Чтобы они от работы на меня не отвлекались!

С этими словами я полез в кузов и принялся собирать «адскую машинку». Сердце колотилось как бешеное. Каждый скрип шагов поблизости заставлял меня вздрагивать. Но «русский бог» был милостивым — никто меня не побеспокоил. Я быстро закончил работу, тщательно замаскировал заряд под брезентом и спрыгнул на землю, машинально отряхивая руки.

— Готово, — тихо сказал я напарнику. Виктор вздрогнул так, что фуражка чуть не упала с головы. — Пора валить. Рванет минуты через три.

— А эти? — Витя кивнул на увлеченных реанимацией двигателя солдатиков.

— А эти станут лейтенантами Шварцем и Беккером, — ответил я, доставая зольдбух и бросая его под «Мерседес».

Витя последовал моему примеру. И мы неторопливо, прогулочным шагом двинулись прочь со стоянки. Однако, когда мы проходили мимо парадного подъезда, на крыльцо выскочил знакомый оберлейтенант.

— Лейтенанты Шварц и Беккер! — резко окликнул он. — Где вас черти носят? Вас майор фон Вицлебен ищет! Бегом в штаб! Колонна снабжения в ваш полк уходит через полчаса.

Это был провал. Еще минута и грузовик взлетит на воздух. Я инстинктивно сунул руку в карман штанов и потащил наружу «Браунинг», мысленно готовясь к перестрелке с часовыми у колоннады — начал прикидывать в кого буду стрелять после оберлейтенанта, куда побегу, где укроюсь…

Но в этот момент с другой стороны площади раздался взрыв. Негромкий, явно от ручной гранаты, но совсем рядом. Окна в здании штаба задребезжали, часовые у входа тут же присели, вскидывая винтовки.

— Диверсанты! — закричал кто–то. — С северной стороны!

Оберлейтенант мгновенно забыл о нас с Виктором. Его лицо исказилось яростью, он громко скомандовал:

— К бою!

Воспользовавшись всеобщей паникой, я схватил Артамонова за рукав и потащил за собой. Мы рванули в противоположную от взрыва сторону, вглубь разрушенного города, оставляя за спиной немецкий штаб и грузовик с притаившейся внутри смертью.

Руины Смоленска приняли нас в свои объятия. Мы шли быстрым шагом, не оглядываясь, и уже миновали полтора квартала, углубляясь в лабиринт разрушенных улиц, когда сзади рвануло так, что дрогнула земля. С окружающих развалин слетел покрывающий их слой снега, воздушная волна сбила нас с ног и протащила несколько метров по обломкам.

Мы с трудом привстали и обернулись. Над площадью поднимался грибовидный, словно от атомной бомбы, столб черного маслянистого дыма. Затем показались гигантские, многометровые языки красно–оранжевого пламени.

Сработало. Лейтенанты Вернер Шварц и Клаус Беккер только что героически погибли при взрыве боеприпасов.