Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 19

Глава 19

18 декабря 1941 года

Полдень

Трехэтажное, массивное здание из темно–красного кирпича, явно дореволюционной постройки, с узкими высокими окнами и покатой крышей, покрытой снегом, выглядело почти невредимым. Оно доминировало над пространством, как каменный утес. Но не оно привлекло наше первое внимание.

Вся площадь перед гостиницей была превращена в укрепрайон. Центральное крыльцо «Москвы» напоминало крепостной бастион. Его обнесли «стенами», сложенными из мешков с песком, в два ряда, из амбразур торчали стволы пулеметов «МГ–34». Посередине, за массивными дерево–земляными брустверами, торчали четыре длинных ствола, направленных в зимнее небо — знаменитые «ахт-комма-ахт», 88–мм зенитные орудия «Flak 18/36». Возле них суетились расчеты в шинелях с оранжевыми петлицами. Причем орудия стояли так, чтобы простреливать прямой наводкой все три выходящие на площадь улицы. Выезды на которые перекрывали баррикады из тех же мешков, густо увитые колючей проволокой.

Наш грузовик был остановлен у первого же такого поста. Здесь проверка проходила гораздо серьезнее. К машине подошел не рядовой солдат, а унтер–офицер, высокий и худой, с красным лицом, в круглых интеллигентских очках. Он внимательно, не торопясь, изучил наши документы, сверил номера на машине с бумагами, заглянул в кузов. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Куда едете? — вроде бы лениво спросил унтер, но после вопроса впился глазами мне в лицо.

— У нас приказ: доставить мебель и предметы обихода для обустройства помещений в гостинице, — четко ответил я.

— Да, мебели там явно не хватает! — с нотками сарказма сказал унтер.

— В штабе лучше знают, чего там не хватает, солдат! — с легкой пренебрежительной интонацией молодого офицера, произнес я.

Унтер–офицер что–то пробормотал себе под нос, еще раз глянул на бумаги и отдал их мне.

— Где нам найти представителей квартирмейстерской службы? — спросил я.

— К большому крыльцу не суйтесь. Подъезд к нему для грузового транспорта запрещен. Обогните здание справа, в задней стене увидите арку, ведущую во внутренний двор. Там получите дальнейшие указания. Понятно?

— Понятно, — кивнул я, сделав вид, что немного раздражен этой волокитой.

Валуев плавно тронул, и мы поехали вокруг площади, внимательно рассматривая укрепления на ней и фасад гостиницы. Я пытался запомнить каждую деталь, каждую мелочь. Арка во двор оказалась узкой, словно специально созданной для контроля. Здесь проверка была еще более дотошной — нас остановили, заставили выйти из кабины, два солдата тщательно осмотрели грузовик снаружи и внутри, откинули рогожу с мебели, открыли ящик с посудой. Документы проверял молодой унтер с озабоченным лицом. Он записал номер машины и номера накладных в толстую книгу–гроссбух. Мне казалось, что каждая секунда этого обыска отнимает у меня год жизни. Пару раз я ловил себя на том, что начинаю непроизвольно похлопывать ладонью по лежащему в кармане «Браунингу». Но внешне я старался выглядеть как можно более дружелюбно — улыбался и отпустил пару примитивных шуточек. А Петя изображал простого туповатого «водилу» — глядел на всех коровьими глазами, приоткрыв рот. Только что слюну не пускал.

Наконец, солдат спрыгнул из кузова и что–то сказал унтер–офицеру. Тот кивнул и махнул рукой.

— Въезжайте. Во дворе вас встретит оберфельдфебель Мюллер.

Мы въехали под темную арку и оказались в замкнутом дворе–колодце. Сюда почти не проникал солнечный свет. Воздух был неподвижен и наполнен выхлопными газами. Здесь стояли несколько машин: пара «Опель–Блитц», «Хорьх–901», «Кюбельваген», и еще одна «Шкода–903» — все с тактическими знаками 10–й моторизованной дивизии. Увидев наш приезд, из дверей служебного входа, под низким чугунным козырьком, вышел толстый немец лет сорока с погонами оберфельдфебеля. На его широкой одутловатой морде светилась доброжелательная улыбка, но маленькие пронзительные глазки буквально «прошили» нас, как рентгеновские лучи. Он поприветствовал меня, небрежно бросив к виску ладонь в неуставной кожаной перчатке.

— Оберфельдфебель Мюллер, помощник коменданта, — представился толстяк. — Кто такие?

— Оберфенрих Браун, административный взвод штаба десятой моторизованной, — выйдя из кабины и вытянувшись, ответил я.

— Вы опоздали! Мы ждали вас утром! Где вас носило? — брюзгливо спросил Мюллер.

— Прошу прощения, господин оберфельдфебель, — отчеканил я, замирая по стойке «смирно». Формально мы были равны по званию, но помощник коменданта — это правая рука «царя и бога». — Заблудились в этом проклятом варварском городе! Подверглись обстрелу из развалин.

— Вот как? — хмыкнул Мюллер, мельком глянув на дырку от пули в стекле кабины, — сами–то целы?

Я кивнул, продолжая тянуться в струнку.

— А груз не пострадал?

Я молча мотнул головой.

— Ладно… — смилостивился Мюллер. — Разгружайтесь здесь.

Он крикнул что–то в приоткрытую дверь служебного входа, и оттуда вышли два немолодых солдата, явных тыловика — какие–то опухшие, с небритыми щеками, в помятых и засаленных мундирах. Оберфельдфебель Мюллер, скривившись при их виде, указал на наш грузовик.

— Разгрузите машину, бездельники. Только поаккуратней, балбесы, там хрупкие вещи.

Солдаты нехотя поплелись к кузову. Я быстро сориентировался и предложил максимально уважительным тоном:

— Господин оберфельдфебель, разрешите, я сам понесу ящик с фарфором. Вы абсолютно правы — он требует самого пристального внимания.

Мюллер благожелательно улыбнулся, оценив мой «прогиб» и, с видом императора, кивнул.

— Похвальное усердие, юноша! Как вас… э–э–э… зовут?

— Браун, господин оберфельдфебель, Фридрих Браун, — вытаскивая из кузова ценный груз, с угодливым поклоном, повторно представился я.

— Следуйте за мной, Браун! А, ты, здоровяк, — Мюллер обратился к Валуеву, — бери этот столик.

Помощник коменданта развернулся и зашагал к служебному входу. Мы потянулись за ним. Я тащил тяжеленный ящик, из которого доносился тонкий звон фарфоровой посуды. Валуев нес на вытянутых руках кофейный столик из красного дерева. Следом плелись тыловики, кряхтя под тяжестью здоровенных кресел.

Интерьер гостиницы «Москва» хранил следы былой, дореволюционной роскоши: темный дубовый паркет (местами сильно поцарапанный), красные ковровые дорожки (кое–где протертые до дыр), высокие потолки с лепниной (с отвалившейся позолотой). Но реальность войны давала о себе знать — в коридорах пахло табачным дымом, дешевым одеколоном, какой–то гнилью. Вдоль стен, с квадратными пятнами от снятых картин, были протянуты провода полевой связи. Из–за прикрытых дверей номеров доносились голоса, жужжание телефонов, стук печатных машинок. Что удивительно, внутри было относительно тепло — видимо, немцы сумели запустить котельную.

По широкой лестнице с коваными перилами и мраморными ступенями мы поднялись на второй этаж. Там оберфельдфебель свернул направо и распахнул двустворчатую дверь с бронзовой табличкой, на которой было выгравировано: «Музыкальный Салонъ».

Салон оказался просторным залом, под сто «квадратов», с тремя высокими, от пола до потолка, «французскими» окнами, полуприкрытыми тяжелыми портьерами из пунцового бархата. Сквозь щели между ними пробивался холодный дневной свет, подсвечивая пляшущие в воздухе пылинки. У стены слева стоял небольшой, «кабинетный» рояль с поднятой черной лакированной крышкой. Пол был покрыт выцветшим, с вытертым узором ковром.

— Ставьте всё сюда, к правому окну, — приказал Мюллер. — Столик посередине, кресла — по бокам. Ящик — рядом, аккуратно.

Мы начали расставлять мебель. Я поставил ящик на пол, и сделал вид, что проверяю его устойчивость, тем временем изучая детали обстановки. За роялем виднелась почти незаметная, узкая, покрашенная в цвет стены, дверца, без ручки. Скорее всего, она вела в кладовку или в гримерку для музыкантов. За окнами оказалось нечто вроде длинного и широкого балкона, расположенного на козырьке главного входа. А за балясинами перил виднелись стволы зениток на площади.

— Готово? — спросил Мюллер, когда мы закончили. — Тогда свободны. Браун, вы можете отдохнуть здесь до завтрашнего утра, ваше начальство я уведомлю. В канцелярии штаба, в номере два на первом этаже получишь талоны на питание и койки для сна. Машину оставьте во дворе.

— Спасибо, господин оберфельдфебель, — сказал я, делая вид, что вытираю пот со лба.

Мы вышли из салона, и спустились по лестнице на первый этаж. По пути я машинально фиксировал длину коридора, расположение номеров, расстояния между дверями. В голове складывался приблизительный план помещений гостиницы.

Гостиничный номер, занятый канцелярией, уже успел провонять бумажной пылью, чернилами и ваксой для сапог. У двери сидел молодой солдат, вихрастый и конопатый. За столом в углу сгорбился пожилой гефрайтер с длинными черными нарукавниками поверх мундира. На наше появление они никак не отреагировали, продолжая что–то аккуратно писать в толстых тетрадях с разлинованными страницами.

— Добрый день! — поздоровался я, чтобы привлечь их внимание, но фрицы даже не подняли головы. Тогда я «выложил на стол главный козырь»: — Оберфельдфебель Мюллер велел нам встать на постой до утра.

Только тогда гефрайтер оторвался от выписывания закорючек и поднял на меня глаза.

— И что такого вы, оберфенрих, сделали старине Мюллеру, раз он решил проявить несвойственное ему гостеприимство? — с иронией спросил канцелярист. — Он вроде бы мальчиками не интересуется, хотя… может я уже отстал от жизни.

— Всего лишь проявил вежливость, господин гефрайтер! — честно признался я, слегка опуская подбородок в подобии поклона — эта канцелярская крыса явно страдал от недостатка внимания к своей персоне — ничего страшного, «прогнусь» еще раз, раз так нужно для дела, с меня не убудет.

— Вежливый, значит… — скривил губы канцелярист, рассматривая меня с головы до ног, как невиданная зверушку. — Да, похоже на то… Ладно, будет вам постой!

Он полез в ящик стола и вытащил оттуда какие–то бумажки.

— Это два талона на ужин в солдатской столовой. Она находится в подвале, левый коридор. Кормят до семи, не проспите. А вот бланки для размещения. Как вас зовут, оберфенрих?

— Я Фридрих Браун, десятая моторизованная. А это мой водитель унтер–офицер Келлер.

Гефрайтер быстро записал наши имена на бланках и протянул бумажки мне.

— Чтобы не болтались в штабе до ужина, я выписал вам пропуска на выход в город. Но к шести вечера вы должны быть здесь, иначе охрана не пропустит, — сказал канцелярист. — В городе все равно ничего смотреть — населения почти нет, большинство сбежало на восток еще до нашего наступления. Доступных девочек вы здесь точно не найдете — лучше даже не начинать. И будьте осторожны — в развалинах до сих пор прячутся недобитые русские солдаты.

— Мы это уже поняли, господин гефрайтер, нас обстреляли по дороге сюда. Мне чуть башку не отстрелили! — вдруг сказал Петя, превосходно имитируя мягкий, «мямлящий» швабский акцент. Ого, за те три месяца, что мы не виделись, сержант заметно прогрессировал в овладении языком противника.

— Ну, значит вы уже «ученые», на рожон не полезете! — сказал канцелярист. — Откуда ты родом, сынок?

— Из Штутгарта, господин гефрайтер! — отчеканил Валуев, вытягиваясь во весь рост и расправляя плечи. Мне показалось, что я слышу треск рвущегося сукна на спине товарища.

— Моя матушка тоже родом из Штутгарта, — благожелательно, словно добрый дядюшка, улыбнулся Пете гефрайтер. — Такому здоровяку одной порции на ужин явно будет мало. Вот вам еще один талон на питание, поскольку я сегодня добрый.

— Данке шён, господин гефрайтер! — Валуев наклонил голову в благодарственном поклоне.

— Ганс! — внезапно рявкнул «добрый дядюшка».

Конопатый солдатик за столом у двери мгновенно «подорвался» со своего места.

— Ганс! Проводи товарищей, покажи им столовую и спальню! — строго глядя на подчиненного, приказал канцелярист.

В коридоре Ганс посмотрел на нас со смесью удивления и страха.

— Я первый раз вижу, чтобы зануда Дирк так распинался перед простыми солдатами! — сказал конопатый. — Без обид, камераден, но обычно он проявляет хоть какое–то уважение только к начальству. У него очень злобный характер, испорченный язвой желудка, а с оберфельдфебелем Мюллером они враждуют со времён Польской кампании.

Ганс провел нас по коридорам, показал столовую для нижних чинов в подвале. Потом повел в «спальню» — общую комнату для прикомандированных на третьем этаже — бывшее помещение для отдыха горничных, где на железных койках, застеленных серыми одеялами, уже храпели и ворочались человек двадцать.

— У вас же есть машина, камераден? — уточнил Ганс, после показа всех «удобств». — Вам лучше поставить ее на соседней улице — из ворот сразу направо. Ту стоянку круглосуточно охраняют солдаты комендантского взвода. А то русские весьма активно угоняют любой одиночный транспорт.

Поблагодарив юного солдатика, мы вышли во двор, и подошли к своему грузовику. И только тут с облегчением выдохнули, словно поднявшись с враждебной глубины на поверхность, пусть более холодную, но «свою». Валуев, прислонился к еще теплому капоту «Шкоды» с совершенно измотанным видом.

— Не привык я, пионер, к такому плотному контакту с этими тварями, — сквозь зубы пробурчал Петя. — Поражаюсь тебе — как ты всё это терпишь. У меня руки чесались пристрелить эту мерзкую жабу в канцелярии.

— Я тоже мечтал придавить «зануду Дирка»! — признался я. — Тоже мне, «пуп земли», главнюк навозной кучи. Спасибо, что подыграл!

— Не стоит благодарности! Надо же и мне попрактиковаться в немецком, не всё одному тебе фрицев убалтывать, — усмехнулся Петя. — Ладно, пионер, полюбовались мы на вражеское логово изнутри… А теперь пора ноги уносить, пока не стемнело.

Я огляделся. Двор погружался в синие предвечерние сумерки. Где–то хлопнула дверь, простучали по брусчатке сапоги, рыкнул мотор отъезжавшего «Кюбельвагена». Вроде бы тихая, спокойная обстановка. Но риск нашего нахождения здесь был колоссальным. Одно неверное слово, один внимательный взгляд, и наша легенда рассыплется, как карточный домик. Однако для успеха ликвидации фон Бока и Гудериана необходимо задержаться в этом опасном месте.

— Нет, Петя, — сказал я тихо. — Уходить сейчас — значит перечеркнуть всё. Мы уже вошли, нас приняли за своих, нас запомнили, нас записали в книгу прикомандированных. Если мы поужинаем в их вонючей столовке, поспим на их скрипучих койках, утром получим свою порцию эрзац–кофе… Мы станем частью пейзажа. Мы примелькаемся. Нам будут кивать, как старым знакомым. С нами поздороваются за завтраком. Мы превратимся из подозрительных незнакомцев в «тех двух, что с мебелью приезжали». И этот статус, Петя, — наше оружие. Это поможет нам выйти на дистанцию пистолетного выстрела на завтрашнем «сходняке».

Валуев помолчал несколько минут, взвешивая все «за» и «против» безумного плана. Шанс на успех был призрачным, но мы вплотную приблизились к рубежу, с которого можем нанести удар, сравнимый с уничтожением целой вражеской дивизии.

— Рискованно, — наконец сказал Петя. — Очень рискованно, Игорь. Один случайный вопрос за ужином, один не в меру бдительный унтер, одна дотошная проверка документов… И нас скрутят ночью прямо на тех самых скрипучих койках. Мы даже пикнуть не успеем.

— Поэтому постараемся особо не отсвечивать, стать тенями, — настаивал я. — Ты — уставший, неразговорчивый водила. Я — молодой, надменный и потому необщительный оберфенрих, который считает ниже своего достоинства трепаться с нижними чинами. Мы едим, мы спим, мы молчим.

— А что ты предлагаешь делать утром, когда нас «попросят на выход»? — прищурился Валуев.

— Всеми силами постараемся задержаться! Скажем, что машина не заводится. Нам нужно всего несколько часов продержаться…

Я поднял голову и посмотрел на стену здания. Внутри гостиницы горел свет, слышались приглушенные голоса, жизнь текла своим чередом. Но теперь для меня в этом потоке был слышен лишь один звук — тиканье невидимого часового механизма, отсчитывающего мгновения до судьбоносной встречи. И самым трудным сейчас было сохранять хладнокровие, притвориться безобидной букашкой. Я снова непроизвольно похлопал по карману, чувствуя под грубой тканью знакомые угловатые формы «Браунинга». В колючем морозном воздухе мне вдруг почудились запахи крови и пороха, которые завтра наполнят этот двор и здание.

— Ладно, черт с тобой, — сдался Валуев, и в его голосе прозвучала не усталость, а холодная решимость. — Раз уж влезли в логово, лезем до конца.