Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 9

Глава 9

16 декабря 1941 года

Ночь

Я вернулся в бункер, так и не приняв решения. Прилег на топчан рядом с сопящим Артамоновым и задумался. Мозг продолжал обрабатывать данные и, в какой–то момент я понял: в принципе, наличие точек для эвакуации за городом и «охрана» из бойцов разведроты давали Вадиму надежный «мост» для возвращения к своим. Я, передав Ерке координаты для встречи с группами Осназа, становился как бы уже ненужным. И вполне мог заняться освобождением прабабушки. Оставалось придумать, как это сделать, не угробив себя и объект спасения.

От этих мыслей меня отвлекло появление в бункере нового персонажа — пришел боец, которого капитан называл «заслуженным и опытным». Он оказался самым старшим из всех, лет сорока, с сединой на висках и спокойным, даже каким–то «каменным» лицом, с которым резко контрастировал огонек бешенства, полыхающий в его глазах. Было видно, что старшину тут уважают — сразу три парня «подорвались» с топчанов, помогли ему снять оружие и изгвазданный в саже маскировочный комбинезон, поднесли остывшего чая. Ветеран, тяжело вздохнув, присел к столу и надолго припал к кружке.

— Ну, Петрович, что скажешь? — спросил Мишанин, дождавшись, когда старшина слегка «отойдет».

— Беда, товарищ капитан, — голос у Петровича был глухим и усталым. — Большая беда. В пяти километрах от Смоленска, в бывшем колхозе «Путь Ильича», они лагерь устроили. Для наших пленных. И сгоняют туда всех, кого захватили в городе. В том числе всех раненых из госпиталя и медицинский персонал.

В бункере воцарилась мертвая тишина. Все взгляды устремились на Петровича. А он, жестом попросив налить еще чая, продолжил говорить упавшим, каким–то неживым голосом.

— Коровники там большие, и даже кирпичные. Колхоз явно богатым был. И фрицы туда наших людей, как скот, загнали. По рассказам местных, их там несколько сотен. Может, тысяча. На дворе мороз, а они их в неотапливаемые сараи. Еды не дают, только воду в бочке пару раз привезли. Выжить там… — Петрович тяжело сглотнул и покачал головой. — Выжить там шансов мало. К утру там просто гора заледенелых трупов будет.

В гробовой тишине подвала я отчетливо услышал зубовный скрежет — сразу несколько разведчиков до хруста сжали челюсти. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок от знакомой, леденящей ненависти. Эти твари… Они не просто воевали, они уничтожали. Методично и хладнокровно. Чтобы немного успокоиться, я снова похлопал себя по карману, где лежал «Браунинг».

— Какая там охрана? — медленно спросил капитан.

— Около взвода, при двух пулеметах, — с надеждой вскинув на командира глаза, быстро проговорил Петрович. — Они только и успели, что «колючку» по периметру скотного двора натянуть, да одну вышку сколотить и у ворот поставить.

— Рота, подъем! — тихо, но четко произнес Мишанин.

Спящие на топчанах красноармейцы по этой команде вскочили и, не спрашивая «что случилось», сразу начали одеваться.

— Сергей, я вижу, что ты хочешь освободить пленных, и полностью твой замысел поддерживаю! — сказал Ерке, подходя к столу. — И уверен, что с задачей справишься. Но ты подумал, куда ты потом такую толпу народа денешь? Как их поведешь к своим? А ведь там, по словам старшины, раненые из госпиталя. И, насколько я знаю, на момент захвата города там только лежачие оставались, остальные успели эвакуироваться. Что ты с неходячими ранеными делать станешь — на руках понесешь? А продовольствие? А оружие, для всех, кто способен его держать? А боеприпасы? А маршрут отхода?

Мишанин со всей дури хлопнул ладонью по столу. Звук напоминал пистолетный выстрел и все присутствующие непроизвольно вздрогнули.

— Ты прав, Вадим! Не будем пороть горячку и хорошенько продумаем наши действия! — после небольшой паузы, сказал капитан.

— Для начала, вам понадобится транспорт, — сказал Ерке. — Хотя бы три–четыре грузовика.

— Тут рядом, возле взорванного моста, встала на ночевку немецкая колонна! — сказал лейтенант Борис. — Там шесть грузовиков. А личного состава всего человек двадцать — водители и экспедиторы. Мы их чисто возьмем — в ножи!

— Годится! — кивнул капитан. — А оружие можем взять на складе, куда фрицы свои трофеи собирают. Там тоже охрана небольшая.

— А кто поведет захваченные машины в концлагерь? — спросил Ерке. — Нужен человек, говорящий на немецком. Иначе вас остановят на первом же блок–посту.

— Я думал — ты поможешь! — в упор посмотрел на Ерке капитан.

— Я… я не могу! — отвернулся Ерке. На его щеках вспухали желваки. — У меня есть свое задание.

— Важнее освобождения наших людей? — мрачно спросил Мишанин.

— Я поеду! — вперед вышел Артамонов.

Увидев его форму в свете лампы, Петрович мгновенно выхватил из–за пазухи ватника «ТТ», но Мишанин успел схватить его за руку и выкрутить пистолет.

— Это свой, старшина! — прошипел капитан. — Парень прибыл из Москвы.

— Извини, не знал! — слегка наклонил голову старшина, с любопытством глядя на Витьку. — Да, если такой красавец поведет колонну, у фрицев будет гораздо меньше вопросов.

Вадим хотел что–то сказать, и уже было открыл рот, но, покосившись на меня, передумал. Для его замысла было достаточно одного сопровождающего. А я снова впал в отчаяние — план спасения прабабушки рухнул, не успев толком сформироваться. Теперь, когда доблестные бойцы разведроты отправляются на «святое дело», мне придется следовать за Ерке — ему в одиночку, с ранением, забрать из тайника досье и добраться до точки эвакуации будет невозможно.

— Так, хорошо… — медленно произнес Мишанин и, достав карту города, разложил ее на столе. — Давайте продумаем, как будем действовать.

Вадим, схватив меня за руку, отволок в сторону и прошептал в ухо:

— Игорь, ну хоть ты–то не лезь! Иначе мы досье не вынесем! Пойдем втроем — я, ты и Кожин. Оно и к лучшему, если ребята лагерь освободят — нам под шумок скрыться проще будет!

План, рожденный в душном подвале, был дерзким до безумия. Сначала разведчики шли захватывать грузовики, затем уже на них ехали на склад немецких трофейщиков за оружием. И только потом выдвигались к лагерю военнопленных. На каждом этапе их мог ждать провал, но ребята буквально лучились уверенностью.

Воздух в бункере сгустился, наполнился обрывками слов, металлическим лязгом оружия и тяжелым дыханием людей, идущих на смертельный риск.

Я молча наблюдал, как Виктор натягивал поверх немецкого кителя и шинели белый маскировочный халат. Он тщательно проверил свое оружие — «Парабеллум» и «Вальтер П38», переложил поудобнее запасные магазины. Его лицо было бледным, но решительным. Он ловил каждое слово Мишанина, кивал, задавал уточняющие вопросы.

— Вить, — тихо окликнул я его, когда он на мгновение остался один.

Он обернулся, и в его глазах я увидел не привычный мандраж, а что–то иное, какую–то сосредоточенность. Как сутками ранее, перед прыжком с парашютом.

— Игорь, прости! Но без меня им не справиться! — сказал Артамонов.

— Я знаю, Витя, я знаю! И я бы обязательно пошел с вами, но…

— Задание. Я понимаю. — Он коротко кивнул. — Тогда… удачи!

— И тебе. Смотри в оба. И постарайся там пулю не словить, а то обижусь! — я криво улыбнулся.

— Постараюсь, — он улыбнулся в ответ. — А ты… береги себя. И его, — он мотнул головой в сторону Ерке, который сидел на лавке, позволяя Кожину заново перебинтовать ему плечо. — Без этого досье все наши жертвы будут напрасны.

Я, поддавшись внезапному порыву, обнял Артамонова, чувствуя под грубой тканью маскхалата напряженные мышцы. Больше говорить было не о чем. Мы оба понимали, на какие весы брошены наши жизни.

Тем временем капитан Мишанин закончил подготовку к выдвижению. Его бойцы, похожие на призраков в своих белых комбезах, с «ППД» и «МП–40» на груди, построились у входа в тоннель, ведущий к Днепру. Попрыгали на месте, проверившись на стук и бряк, дружно сказали «К черту» на пожелание удачи.

— Ну, пошли, соколики! — тихо скомандовал Мишанин. — Степа головным, я замыкаю!

Сержант Вихров бесшумно скользнул в черный провал тоннеля. За ним исчезли в темноте остальные бойцы. Артамонов шел в середине колонны. На прощанье он лишь мельком взглянул на меня и кивнул. Совместные действия закончились. Теперь у каждого из нас был свой путь.

Через несколько секунд в бункере воцарилась звенящая тишина. Нас осталось трое: я, Ерке и Кожин. Вадим выглядел изможденным. Темные круги под глазами, влажный блеск на лбу. Потеря крови давала о себе знать.

— Ну что, ребята, не будем тянуть время и тоже пойдем! — он с трудом поднялся с лавки. — Помогите одеться!

Кожин, уже облаченный в белый комбинезон, отложил в сторону «ППД», который он проверял и молча принялся натягивать на Вадима ватные штаны и стеганку. Ерке морщился от боли и тихонько постанывал сквозь зубы. Сейчас лейтенант был в нашей команде самым уязвимым звеном. Его ранение не позволяло ему полноценно действовать с оружием. Он повесил на грудь «МП–40», но было ясно, что стрелять из него он сможет лишь с огромным трудом. А перезарядиться не сможет вообще.

— Итак, давайте посмотрим маршрут, — сказал Ерке, тяжело дыша после затянувшегося процесса одевания и снаряжения, опираясь здоровой рукой на стол с разложенной на нем картой. — Выходим подземным ходом к Днепру. Оттуда — на юг. Краеведческий музей — это бывшее здание Городской Думы, на холме, недалеко от крепостной стены. Идти около сорока минут, дворами и переулками. В бой не вступать. При контакте с противником — отходить. Вопросы?

— Нет вопросов, — ответил Кожин.

— Тогда потопали, товарищи! — Ерке посмотрел на меня и Кожина, словно пытаясь запомнить напоследок наши лица. — Володь, потуши лампу! Я первым, вы за мной.

Мы вошли в подземный ход, ведущий к реке. Воздух здесь был спертым, пахнущим сырой землей и плесенью. Шли согнувшись, чтобы не удариться головой о низкий кирпичный свод, покрытый кристалликами льда. Идти пришлось, казалось, вечность, хотя на деле до берега было не больше ста метров. Наконец впереди я почувствовал движение воздуха — слабый поток холодного ветерка. Тусклый луч фонарика Вадима уперся в деревянную преграду.

Ерке отодвинул сколоченный из трухлявых досок щелястый щит и выбрался из тоннеля. Я последовал за ним и оказался в набитом хламом небольшом помещении с дырявой крышей.

Свет пробивался через щели в грубо сколоченной из досок двери. Я осторожно выглянул наружу и увидел заснеженный берег и темную ленту Днепра. Никакого движения вокруг не наблюдалось.

Мы выбрались из покосившегося заброшенного сарая, стоящего в коротком ряду таких же убогих строений. Крупные хлопья снега падали с неба, заметая следы, оставленные разведчиками. С противоположного берега реки доносился приглушенный расстоянием лай собак. Где–то очень далеко, на востоке, небо отсвечивало багровым заревом.

Вадим, попав на свежий воздух, прислонился к ободранной стене сарая и закрыл глаза, переводя дух.

— Давайте передохнем минуту, — прошептал он.

Мы замерли в тишине, вглядываясь в окружающую нас тьму. Было холодно. Дул пронизывающий ветер. Я привычным жестом похлопал себя по карману, ощущая под тканью твердые грани «Браунинга». Это движение успокаивало.

— Погода на руку, — тихо заметил Кожин, наблюдая за падающим снегом. — Следы заметет. И видимость хуже.

— Да, — согласился я. — Только и нам идти будет тяжелее.

Мы постояли так еще несколько минут, слушая, как оккупированный город тихо постанывает во сне. Где–то далеко хлопнул одиночный выстрел. Потом еще один. Потом все стихло.

— Ладно, двинем, — Ерке оттолкнулся от стены. — Сейчас направо. Держимся берега, пока не упремся в остатки деревянного моста. Там свернем в город.

Мы вышли из–под прикрытия сараюшек и, пригнувшись, начали продвигаться вдоль берега, проваливаясь по колено в снег. Днепр лежал по левую руку, темный и безмолвный. Справа поднимался крутой, заснеженный откос, увенчанный темным частоколом разрушенных зданий. Мы шли молча, прислушиваясь к каждому шороху. Кожин шел первым, я вторым, а за мной, опираясь на мое плечо, брел Ерке. Каждый шаг давался с трудом. Мороз усиливался, обжигая щеки, снег набился в сапоги, промерзшие кожаные подметки перестали гнуться.

Примерно через двадцать минут такого пути впереди показались темные, искореженные конструкции. Это были остатки деревянного моста, взорванного при отступлении. Расщепленные бревна торчали изо льда, как сломанные спички.

— Здесь немного передохнем, — Ерке остановился, тяжело дыша. — Потом — в город. Вон по той тропинке.

Он показал на едва заметную тропу, ведущую вверх, по откосу. Мы начали подниматься. Идти стало еще тяжелее. Вадим спотыкался на каждом шагу, и мне приходилось буквально тащить его на себе.

Наконец, мы выбрались на улицу, заваленную битым кирпичом. По обеим сторонам чернели остовы домов. Воздух здесь сильно пах гарью и чем–то едким, от чего першило в носу. Мы прижались к закопчённой стене одного из домов, стараясь слиться с темнотой.

— Теперь прямо, — прошептал Ерке, вытирая пот со лба. — Два квартала, потом налево. Музей будет на площади.

Мы снова двинулись в путь, превратившись в тени, скользящие вдоль стен. Город был мертв — ни людей, ни одного огонька. Один раз мы чуть не наткнулись на немецкий патруль — четверо солдат шли посередине улицы с винтовками наизготовку. Мы успели юркнуть в проем выбитой двери и затаиться в промерзлом подъезде, пока их шаги не затихли вдали. Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Рука сама потянулась к «Браунингу» в кармане. Убить их было бы несложно. Четыре выстрела в спину с дистанции в пятнадцать метров… Но на шум прибежит подмога и это будет провалом всей операции. Пришлось сдержаться.

Когда патруль ушел, мы снова вышли на улицу и продолжили свой путь, передвигаясь от укрытия к укрытию. Наконец, впереди показалась небольшая пустынная площадь, по периметру которой стояли мрачные, разрушенные дома. Посреди нее валялась опрокинутая телега, а рядом — темное пятно, похожее на труп лошади. На противоположной стороне высилось массивное, темное здание с колоннами и высоким фронтоном, на котором даже в темноте угадывались очертания больших часов. Краеведческий музей. Бывшая Городская Дума. Наша цель.

— Нам нужна ниша за часами, — тихо сказал Ерке, показывая на фронтон. — Пролезть туда можно через чердак. Зайдем с тыла, там не осталось целых окон, пробраться можем в любом месте. Здание разрушено уже давно, до немецкого наступления, так что фрицев там быть не должно. Но всё равно, действовать будем предельно осторожно.

Мы простояли еще несколько минут у выхода на площадь из переулка, наблюдая обстановку. Ничто не шелохнулось. Лишь ветер гулял, поднимая вихри снежной пыли и завывая в пустых глазницах окон.

— Тихо вокруг, — Ерке глубоко вздохнул. — Пошли, парни!

Мы, пригибаясь, одним быстрым рывком пересекли площадь и обогнули здание, прижимаясь к грубо отесанным камням высокого цоколя. Задний фасад музея выглядел еще более плачевно — стена была частично обрушена, вероятно, от прямого попадания снаряда или бомбы.

— Вот, — Кожин, шедший первым, ткнул пальцем в темный провал окна, к которому вплотную примыкала груда кирпича. — Почти готовый пандус.

Мы осторожно пролезли внутрь, мгновенно окунувшись в чернильную, непроглядную темень. В воздухе витал запах штукатурки, пыли и старой бумаги. Я достал фонарик, прикрыл ладонью его стекло, чтобы оставить лишь тонкую полоску света, и осветил пространство перед собой.

Мы оказались в большом зале. Свет скользнул по стенам, и я невольно вздрогнул. На меня смотрели пустые глазницы висевшего на стене оскаленного черепа. Чуть дальше из разбитой витрины навстречу потянулись лапы огромного волка, чучело которого замерло в вечном прыжке. Его стеклянные глаза отсвечивали в луче фонаря, словно живые.

Этот зал явно был посвящен «природе края» — чучела лосей, кабанов, лисиц и птиц были сброшены с постаментов и искалечены — у кого–то оторваны конечности, у кого–то отбиты рога. Огромный бурый медведь лежал на боку, с выпотрошенным брюхом. От этого зрелища по спине пробежали мурашки.

— Ну и атмосферка, — проворчал я, стараясь ступать как можно тише. Но каждый шаг сопровождался скрежетом битого стекла и штукатурки под подошвами. — Прямо готовая декорация для хоррора. Не хватает только зомби.

— Хоррора? Зомби? — переспросил Ерке, с трудом перебравшись через медведя. — Это еще что?

— А, это из американского кинофильма про оживших мертвецов, — отмахнулся я, понимая, что ляпнул лишнее. — Страшная сказка для взрослых.

— У нас и без всякого кинофильма каждый день страшная сказка, — мрачно заметил Кожин, не отрывая взгляда от дальнего конца зала, где царила мгла. — Вадим, куда дальше?

Ерке махнул рукой, показывая направление, и мы выбрались в длинный коридор, стены которого были «украшены» картинами с порванными полотнами и расколотыми рамами. Какие–то мужчины в разноцветных военных мундирах грустно выглядывали из–под свисающих ошметков холста.

— Здесь поднимемся, — прошептал Ерке, указывая на узкую лестницу с кривыми перилами в конце коридора. — Служебный ход.

Подниматься было страшно. Каждая ступенька скрипела и стонала под нашими ногами, и этот звук казался невероятно громким в гробовой тишине музея. Мы прошли второй этаж — там были залы истории и этнографии. На полу валялись разбросанные кокошники, порванные сарафаны, старинные ружья с расщепленными прикладами. Висевшие на стенах огромные полотна, на которых изображались батальные сцены Отечественной войны восемьсот двенадцатого года, были исполосованы осколками. Русские гренадеры и французские кирасиры смотрели на нас с одинаковым упреком.

Наконец, мы добрались до третьего этажа. И здесь нас ждало первое серьезное препятствие.

— Вот черт! — тихо, но с отчаянием пробурчал Ерке, освещая фонариком лестницу наверх.

Собственно, лестницы, как таковой, уже не было — верхний пролет, ведущий к узкой чердачной двери, просто обвалился.

— Этого вчера не было! — с искренним недоумением прошептал Вадим. — Я проходил здесь! Лестница была относительно целой!

— Видимо, конструкция уже была повреждена, вот и сложилась после твоего ухода, — предположил Кожин, оглядывая завал. — Или немцы что–то искали? Но вроде я следов сапог по пути сюда не видел. А ведь в пыли остались бы четкие отпечатки.

— Неважно, — отрезал я. — Нужно искать другой путь на чердак. Это большое здание, наверняка здесь не одна служебная лестница.

Мы пошли по этажу, осматривая помещения. Здесь, судя по обстановке, были кабинеты сотрудников — небольшие комнатушки были заставлены письменными столами, стеллажами с папками, тумбочками и шкафами. Пол густо устилали рассыпанные бумаги, шевелящиеся от сквозняков из разбитых окон.

— Вот! — вдруг торжествующе прошептал Кожин.

В потолке одного из кабинетов зияла огромная дыра. Края ее были неровными, рваными, обрамленными острыми щепками расколотых досок перекрытия — а прямо под ней возвышалась куча хлама, из которой торчал угол письменного стола. Я не стал гадать, что тут произошло, и от чего образовался пролом в потолке, а сразу попытался подняться вверх. Но обломки досок и куски штукатурки немедленно разъехались под ногами, и я грузно шлепнулся на пятую точку, попутно уронив этажерку.

— И как ты собирался туда влезть? — Хмыкнул Кожин. — До дыры метра три!

— Построим пирамиду из мебели! — предложил я, осматриваясь. — Ищем, что можно подставить.

Вадим одобрительно кивнул и, отойдя к окну, устало присел в простенке, баюкая раненую руку. А мы с Кожиным принялись таскать из соседних кабинетов тяжеленую мебель. На письменный стол водрузили массивный шкаф, а поверх него тумбочку. Конструкция получилась шаткой и ненадежной.

— Володя, ты остаешься здесь, — приказал Ерке, оглядывая нашу импровизированную лестницу и прикидывая, как будет подниматься. — Прикроешь нас!

Кожин кивнул, перекинул со спины на грудь свой «ППД» и вышел в коридор, чтобы найти удобное место для наблюдательного пункта.

— Давай, Игорь, — Вадим кивнул на «пирамиду», — лезь первым. Потом мне поможешь.

Я довольно ловко взобрался наверх, подтянулся и вкатился на чердак. В правом боку привычно кольнуло, но я уже перестал обращать на это внимание. Затем, перевернувшись, я опустил в пролом руки и приготовился страховать лейтенанта.

Ерке, превозмогая боль в плече и общую слабость, начал нелегкий подъем. «Пирамида» под ним начала опасно раскачиваться. К счастью, не рухнула — в последний момент я успел поймать потерявшего равновесие Вадима за рукав и буквально втащил его к себе. На этот раз вспышка под ребрами была гораздо сильнее и продолжительней.

Мы почти две минуты лежали на покрытом толстым слоем опилок полу чердака, пытаясь отдышаться. Здесь, под самой крышей, царила абсолютная, беспросветная тьма. Воздух был ледяным и сухим, пахнущим, казалось, пылью веков. Луч моего фонарика выхватывал из мрака толстые балки перекрытий, сплетенных в сложную конструкцию, и свисающие с них «гирлянды» паутины.

— Игорь, тут надо быть осторожными — доски перекрытий трухлявые, — прошептал Ерке, вставая. — Могут не выдержать нашего веса. Старайся идти по балкам.

Это было легче сказать, чем сделать. Все пространство чердака было засыпано толстым слоем опилок, видимо, для теплоизоляции, и разглядеть балки в тусклом свете фонарика с севшими батарейками, было практически невозможно. Я двигался, как канатоходец, сперва ощупывая носком сапога поверхность, и лишь потом перенося на ногу вес тела. Ерке медленно шел впереди, дыша тяжело и прерывисто.

Мы медленно, метр за метром, пробирались вглубь «лабиринта». Внезапно раздался оглушительный треск, похожий на ружейный выстрел. Ерке взмахнул руками и провалился вниз. Из дыры, куда он упал, выбросило облако пыли.

— Вадим! — крикнул я, забыв о соблюдении тишины.

— Я… жив, — донесся снизу приглушенный, сдавленный от боли голос. — Черт… Нога…

Я приблизился к краю пролома и посветил вниз. Ерке лежал на груде мусора, в которой с трудом угадывалась раздавленная при падении тумбочка, в одном из кабинетов третьего этажа. Он попытался подняться, но ноги не слушались.

— Ты как? — спросил я, чувствуя, как холодный комок страха застревает у меня в горле.

— Нога… болит, как черт, — сквозь зубы прошипел Ерке. — Кажется, не сломал, но… Игорь, слушай! Иди сам. Тебе еще метров десять–двенадцать осталось. Там увидишь дощатый короб с небольшой дверцей. Именно в нем размещается механизм часов. Слева от него, в кирпичной кладке наружной стены, есть ниша. Там и лежит портфель, завернутый в брезент. Давай, друг, на тебя вся надежда.

— Понял, — кивнул я. — Держись.

Развернувшись, я буквально пополз дальше, двигаясь теперь еще осторожнее, буквально ощупывая каждый сантиметр пути перед собой. Наконец, луч фонаря выхватил из темноты то, что я искал. Похожий на собачью будку большой деревянный ящик. Густо покрытый паутиной и пылью. В него вела невысокая и узкая дверка, на медных петлях и почему–то с причудливой литой ручкой из бронзы.

Я подобрался ближе, и потянул за ручку, только сейчас поняв — она сделана в форме китайского дракона. Дверца распахнулась со скрипом. Внутри «будки» громоздились огромные шестерни часового механизма. И в небольшой нише рядом, как на полке шкафа, лежал темный плоский сверток. Я аккуратно развернул прорезиненный брезент, под которым блеснули вороненные пряжки замков солидного кожаного портфеля. Внутри него была спрятана толстая картонная папка, раздувшаяся от бумаг. Заглядывать внутрь нее я не стал, и так было понятно — я нашел, что искал. Досье, в котором собраны сведения о наших агентах в тылу врага.

И вот вроде бы наступил он — момент триумфа. Но ничего, кроме усталости я не ощутил. К тому же, было сделано всего полдела. Теперь предстояло доставить досье в Москву. Я быстро упаковал содержимое обратно в том же порядке и внезапно почувствовал тяжесть — сверток как будто прибавил в весе килограмм пятнадцать. Похоже, что эта нелегкая ноша нашла нового носителя и легла на его плечи морально и физически.

Помотав головой от этой мистики, я начал пробираться обратно. Большой пролом решил не искать — спрыгнул вниз через дыру, проделанную упавшим Вадимом. Приземлился удачно, мягко спружинив ногами.

— Нашел? — сразу спросил Ерке, морщась от боли.

— Нашел! — я показал ему сверток. — Все на месте. Как нога?

— Лодыжку вывихнул! — скрипя зубами, ответил Вадим. — Не пройду и метра.

В этот момент в дверном проеме возникла тень Кожина. Его лицо было напряжено до предела.

— Ребята, нам крышка! — прошептал он, подбегая к нам. — Мимо патруль проходил — они услышали шум, который вы устроили. И идут к музею, чтобы всё проверить!

Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику.

— Надо уходить, сейчас же! — я потянул Ерке за руку, пытаясь помочь ему встать.

— Я не могу, Игорь! — с отчаянием в голосе выдохнул Вадим. — Ты же видишь! Тащить меня — значит погубить всех и потерять досье! Уходите с Володей!

— Бросить товарища? Ты с ума сошел? — возмутился Кожин.

— Это приказ, товарищ младший лейтенант! — голос Ерке внезапно стал твердым. — Задание важнее одной жизни. Вы с Игорем уходите. Я… я задержу их.

Он подтянул к себе откатившийся при падении «МП–40», и перевел оружие в боевое положение, вытянув рукоять взведения затвора из прорези в ствольной коробке (что заменяло на этом немецком автомате предохранитель). В глазах Ерке зажегся огонек решимости.

Я смотрел на Вадима, и внутри у меня все переворачивалось. Лейтенант был прав. Абсолютно, на все сто процентов прав — с ним нам далеко не уйти. Но я ненавидел эту правду.

И в этот самый момент, когда слова застревали у меня в горле, с юго–востока донесся приглушенный расстоянием, но абсолютно четкий и понятный звук — длинная пулеметная очередь. Судя по высокой скорострельности — из немецкого станкового пулемета. За ней прозвучала еще одна. Потом еще и еще. Интенсивность стрельбы нарастала — в дело вступили винтовки и автоматы, долбили не менее двадцати стволов одновременно.

Мы замерли, переглянувшись. Никаких сомнений не было — это разведрота капитана Мишанина начала бой за освобождение пленных из лагеря.