Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 17

Глава 17

18 декабря 1941 года

Утро

Время ожидания в ледяном подвале тянулось мучительно медленно. Мы с Володей договорились нести поочередную вахту — один дремлет на стопке досок у «очага», второй охраняет, прислонившись к стене у двери,вслушиваясь в мир за толстыми каменными стенами. Каждый резкий звук снаружи заставлял внутренне сжиматься, руки сами тянулись к оружию.

Костерок грел лишь в радиусе метра от себя, за пределами этого круга холод пробирался к телу даже через толстый слой войлока на валенках и тяжелый полушубок. Я, сидя у входа с автоматом на коленях, ежился, пытаясь сохранить остатки тепла, и думал о Пете и Хуршеде. Как они там? В лабиринте занесенных снегом улиц и дворов, с рыскающими вокруг нервными патрулями на мотоциклах и бронетранспортерах. Шансы вернуться казались призрачными. Мысль о том, что они уже могли лежать в каком–нибудь сугробе с пулей в голове, вызывала почти физическую боль.

Около семи утра я выглянул наружу — ночь отступала, уступая место хмурому, зимнему рассвету. Небо на востоке из черного превратилось в бледно–серое, с тонкой розовой полоской восходящего солнца. Вокруг железнодорожных путей было пустынно.

— Светает? — спросил Кожин, приоткрыв веки. Его лицо в полумгле казалось осунувшимся, землистым, тени под глазами легли глубокими фиолетовыми синяками. Он сел на «ложе» из досок и потер ладонью грудь, где красовался чудовищный синяк.

— Да, — кивнул я. — Знаешь, Володя, я всегда ненавидел раннее зимнее утро… Вроде бы только что закончилась ночь, а уже пора вылезать из теплой постели и топать на работу.

Кожин, после слов о работе, посмотрел на меня с удивлением, но промолчал. Тяжело поднявшись, он потянулся, скривившись от боли в ушибленных ребрах.

— Будем ждать еще или пойдем? — спросил Володя, и в его голосе послышалась неуверенность — он помнил приказ Альбикова уходить на рассвете, но не хотел в одиночку принимать это решение.

Я взвесил все в уме. Солнце скоро поднимется над горизонтом и видимость станет лучше, но уже сейчас достаточно светло и мы будем представлять отличные мишени для любого патруля. Так что не имеет значение когда именно мы отправимся в путь. Один хрен немцы после ночных перестрелок будут бдительными, злыми и начнут палить по любой движущейся цели.

— Еще час, — принял решение я. — До восьми. Если они не вернутся к восьми — уходим. Сидеть здесь днем — чистой воды самоубийство. Рано или поздно фрицы начнут прочесывать местность, прилегающую к «железке». У тебя есть идеи куда направиться?

— Идеи? — Кожин сел на ящик, и принялся методично перекладывать «улитки» к «МГ–34». Его движения были точными, неторопливыми, руки не дрожали. — Есть одна… — Володя на мгновение оторвался от патронов, уставившись в пространство, будто просматривая в уме карту. — Весь прошлый месяц, задолго до оккупации, я рыскал по городу, в поисках укрытий и мест для тайников. Проверял погреба, подвалы, коллекторы. Тогда же нашел тот бункер на Краснофлотской. Но сейчас до него не добраться. Однако есть одно подходящее местечко совсем рядом — в подвале разрушенного вокзала. Там просто лабиринт технических коридоров. Половина завалена после бомбежек, но часть подходит для кратковременного пребывания — там сыро, холодно, но безопасно. Можно пересидеть до наступления темноты.

— А потом? Ночью снова по дворам шнырять?

— Нет, как стемнеет, попробуем вернуться на Краснофлотскую. Если немцы не нашли вход в бункер, то это идеальное место, чтобы спрятаться надолго. Три выхода, запас тушенки, сухарей, медикаментов, патронов.

Я в сомнении поджал губы.

— Думаешь, фрицы его по следам на снегу не нашли? Они же должны носом землю рыть. Особенно после вчерашней истории.

Кожин пожал плечами, но в его глазах мелькнула уверенность в успехе.

— Входы очень хорошо замаскированы внутри сарайчиков. Что на берегу Днепра, что во дворе. В самом доме его вообще почти невозможно обнаружить. Ну, пройдут немцы по следам, зайдут внутрь и что дальше? Решат, что глупые русские хотели в сарае пару часов на морозе перекантоваться. Риск, конечно, есть. Но альтернатива — болтаться по городу как перекати–поле, пока нас не засекут и не прижмут к стенке.

Я не стал спорить. Это был, хоть и зыбкий, но все–таки вполне осмысленный план. Всяко лучше, чем полная импровизация. Мы снова замолчали, ожидая возвращения товарищей. Минуты ползли, каждая длиннее предыдущей. Чтобы немного отвлечься, я снова разобрал трофейный «МП–40», и тщательно, с помощью обрывка ткани и щепочки, выскоблил все следы порохового нагара из затворной группы и ствольной коробки. Механизм двигался плавно, без малейших заеданий. А Кожин, закончив перебирать боезапас к пулемету, принялся точить финку, проверяя остроту на ногте большого пальца, срезая тонкую стружку.

— Эх, ребята… — вдруг тихо, больше для себя, выдохнул Володя, глядя на кончик своего клинка. — Говорил же — не геройствуйте. Если с ними что–то случилось — я себе этого не прощу.

— Они сами сделали свой выбор, — сказал я его, собирая автомат. Щелчок возвратной пружины, встающей на место, прозвучал в каменном подвале четко и звонко, как выстрел. — Мы все здесь по собственной воле. И выкладываемся по полной, не жалея жизни. Ни своей, ни чужой. Потому что эта война за само существование нашего народа. Война с инфернальным злом. Проиграем — сгинем все до единого.

Кожин посмотрел на меня, моргнул, переваривая странное слово «инфернальное», но ничего не сказал.

Без четверти девять мы начали готовиться к походу. Проверили оружие, патроны, одежду. Встали у выхода. Решение было принято. Оставалось только действовать.

Но тут снаружи донесся негромкий стук в дверь, — три быстрых, два медленных удара.

Володя встрепенулся, глаза его расширились, в них вспыхнула надежда, тут же погашенная осторожностью. Он молниеносно отскочил за стопку досок, снял с предохранителя пулемет. Я же, наоборот, шагнул ближе к двери, хотя сердце колотилось где–то в горле — это могли быть и немцы, поймавшие наших товарищей и выпытавшие условный сигнал.

— Стой! — прошипел Кожин, прильнув к прицелу «МГ–34». — Не открывай!

— Не глупи, — ответил я, с приглушенным лязгом отодвигая тяжелый засов. Дверь распахнулась, впустив в подвал вихрь ледяного, колючего воздуха и серый, унылый свет зимнего утра.

Первым внутрь просочился Альбиков. Его комбинезон окончательно утратил первоначальную белизну — настолько густо он был перемазан кирпичной крошкой, известкой, и чем–то бурым, похожим на засохшую кровь. Смуглое лицо узбека оставалось невозмутимым, каменным, только в темных, раскосых глазах мелькнула радость при виде нас.

За ним, сгорбившись, чтобы вписаться в низкий проем, втиснулся Валуев. Он тащил на плече, словно тушу убитого зверя, человека в немецкой форме. Руки и ноги пленного были туго связаны ремнями у щиколоток и запястий, рот забит комком темной ткани. Петя аккуратно, но без лишних церемоний сбросил свою ношу на пол у потухшего «очага». Тело мягко шлепнулось на камни, раздался сдавленный стон.

— Скучал без нас, пионер? — усмехнулся Валуев, снимая шапку–ушанку и вытирая пот со лба рукавом комбинезона. Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта густыми, белыми клубами. Его широкое лицо было бледным от усталости, но глаза горели. — Простите, что задержались. Но мы вернулись с подарком.

— Вы его не сильно покалечили, говорить сможет? — утрированно брюзгливым тоном спросил я, чувствуя при виде друзей острое, почти болезненное облегчение. — Чего у него нога бинтом замотана?

— Не переживай, жить будет! Но, скорее всего, плохо и недолго, — сказал Альбиков, закрывая за собой дверь и снова погружая подвал в полумрак, нарушаемый лишь слабым светом от тлеющих в ведре угольков. Он подошел к пленному, потыкал его стволом своей винтовки и пояснил: — Нога прострелена выше колена, навылет, кость, кажется, не задета. Перевязали, как могли. Остальное цело.

Я подошел ближе, опустился на корточки, разглядывая «языка». Молодой парень, лет двадцати, с холеным лицом. Русые волосы, прямой, нос, надменный взгляд. На офицерской шинели — почему–то погоны оберфельдфебеля, да и сапоги, высокие и узкие, явно не солдатского образца.

Он лежал на боку, глядя на меня выпученными, полными чистой, неразбавленной ненависти глазами, и что–то беззвучно, но яростно бубнил сквозь тряпичный кляп.

— Какой интересный образец! — поднявшись, сказал я. — Его просто распирает от злости. Где вы такое «чудо» поймали?

Кожин, перестав тискать приклад пулемета, бросил в ведро горсть сухих щепок. Они вспыхнули почти мгновенно, по подвалу пошла волна тепла. Валуев присел на ящик рядом, сунув свои огромные ладони чуть ли не в само пламя.

— С патрулями ничего не вышло. Он, твари, маршруты меняли, и интервалы между заездами были хаотичные, непредсказуемые. Просидели в засаде до рассвета, замерзли как собаки. Решили уже сваливать, как вдруг по параллельной улице едет легкий грузовичок «Шкода». И зачем–то медленно сворачивает в наш квартал, будто что–то ищет. На дверце — всё тот же незнакомый тактический знак. Мы бросаемся за ним, а он, к нашей удаче, вскоре упирается в завал. И начинает сдавать назад.

— Все эти перемещения выглядели очень подозрительными, словно какая–то ловушка, — добавил Альбиков. — Я в кабину заглянул, а там всего двое — водитель и этот красавец рядом. Тогда мы решили рискнуть…

— Хуршед водителя с одного выстрела снял. Точно в голову пулю положил, — продолжил Петр. — А этот выскочил и побежал, отстреливаясь на ходу из «Вальтера». Я ему в бедро короткую очередь из «ППД» дал, он упал. Машину мы в ближайший двор загнали, ворота закрыли. В кузове — смех да и только: мебель. Кофейный столик красного дерева, два глубоких кресла, в рогожу завернутые. И ящик, забитый стружкой, а в нем фарфоровый сервиз на шесть персон, хрустальные бокалы. Видимо, какому–то очень большому начальнику на новую квартиру везли.

— Странно всё это, — задумчиво сказал я. — На подставу похоже.

— Мы тоже так подумали, — пожал могучими плечами Валуев. — Поэтому на обратном пути страховались, как могли, следы путали. И вроде бы чисто ушли. Ну что, Игорь, познакомишься поближе с господином оберфельдфебелем? Глянь, что он за птица!

С этими словами Петя протянул мне зольдбух. Я поднес книжку к слабому свету костерка. Пленника звали Фридрих Браун. Звание: оберфенрих. Часть: 10–я моторизованная дивизия. Ага, несоответствие с формой прояснилось: оберфенрих — выпускник офицерского училища, кандидат в офицеры, имеющий право носить офицерскую форму, но с унтер–офицерскими погонами, пока не получит звание лейтенанта.

— Ну, милый Фриц, — сказал я по–русски. — Пора познакомиться и поговорить по–взрослому.

Я наклонился и вытащил изо рта пленного кляп — им оказалась его же пропитанная слюной шерстяная перчатка. Браун сделал глубокий, судорожный вдох, набирая воздух в легкие, и заорал что было мочи:

— Alarm! Alarm! Hilfe, Kameraden!

Я легонько ударил ребром ладони прямо по окровавленной повязке на его бедре. Крик оборвался, трансформировавшись в какие–то булькающие звуки. Браун скривился, из глаз брызнули слезы, смешавшиеся с грязью на щеках. Он затих, тяжело и прерывисто дыша, глядя на меня уже не только с ненавистью, но и с ужасом. Боль — великий учитель.

— Здесь его все равно никто не услышит! — спокойно сказал Кожин.

— Что он орал? — с интересом спросил Альбиков.

— Тревогу объявлял, товарищей на подмогу звал, — перевел я, не отрывая взгляда от Брауна, и спросил по–немецки:

— Zu welchem Zweck ist deine Zehnte Motorisierte Infanterie–Division nach Smolensk beordert worden?

Браун посмотрел на меня с немым недоумением — его смутило мое идеальное берлинское произношение. Взгляд оберфенриха скользнул под расстегнутый полушубок, где виднелся мундир офицера Вермахта. Искаженное болью и грязью лицо пленника вдруг начало выражать презрение и отвращение. Он решил, что я — немец, предатель и перебежчик.

Через мгновение Браун буквально выплюнул в меня длинную тираду грязных ругательств:

— Hurensohn! Missgeburt! Verpiss dich! Fick dich ins Knie! Verräter!

— Halt die Fresse, Wichser! — на полном автомате ответил я и от души долбанул наглого немчика по ране.

Браун моментально заткнулся, ловя воздух перекошенным от боли ртом.

В подвале повисла напряженная, густая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием пленного и потрескиванием огня. Валуев и Альбиков, не понимая слов, но отлично считывая интонацию, универсальный язык ненависти, мрачно переглянулись. Кожин вопросительно поднял бровь, его пальцы постукивали по холодному металлу пулемета.

— Ну? Что он лопочет? — спросил Володя.

— Оскорбляет, — усмехнулся я. — Называет меня сыном шлюхи, уродом, посылает на хер. Чувствуется армейское воспитание.

— Воспитанный, значит, — с виду спокойно сказал Петя, но я видел, как нервно дернулся уголок его рта.

— Сейчас мы его перевоспитаем, — холодно ответил я, доставая из рукава нож.

При виде клинка Браун сжал губы в тонкую белую полоску, и отвернулся, всем видом показывая презрение. Я не стал торопиться. Медленно, с театральной демонстративностью поднес нож к лицу пленного, давая тому возможность рассмотреть каждую царапину на стали, бритвенно–острую кромку лезвия.

— Ты не понял ситуацию, Фриц, — заговорил я тихим, почти ласковым голосом, снова переходя на безупречный немецкий. — Мы получим от тебя информацию любым путем. Сначала я отрежу тебе нос. Аккуратно, у самого основания. Потом, по одному, начиная с мизинцев, пальцы на руках. Когда пальцы на руках закончатся — перейдем к ногам. А когда и пальцы на ногах закончатся… — я, неотрывно глядя ему в глаза, опустил клинок к паху. — Отрежем кое–что еще. То, что делает тебя мужчиной. Будет больно. Невыносимо больно. Ты будешь кричать, умолять, рыдать, просить нас о смерти. И всё равно расскажешь нам всё, что знаешь.

Я говорил спокойно, ровным тоном, с ледяной, нечеловеческой убедительностью хирурга, объясняющего ход операции. И это сработало в тысячу раз лучше любых других угроз. Браун побледнел, его щеки и лоб приобрели землисто–серый, восковой оттенок. Его глаза, еще минуту назад полные слепой ненависти, вдруг наполнились чистым, животным, первобытным страхом, тем самым, что стирает все идеалы и установки. Он увидел в моих глазах пустоту. Увидел, что я не блефую. Что для меня он — не человек, а просто источник информации, объект, и я без малейших угрызений совести, методично и беззлобно, превращу его в окровавленное, бесформенное месиво, если это будет нужно для дела. Его офицерская гордость, фанатичная преданность фюреру, идея расового превосходства — всё это испарилось, как утренний туман, перед угрозой мучительной смерти.

Я понял, что он сломался и повторил свой первый вопрос:

— Зачем твою десятую моторизованную дивизию ввели в Смоленск?

— Усиление… для гарнизона… — прохрипел Браун.

— А где вы дислоцировались до этого? — уточнил я.

— В Минске, — буркнул Браун. — Мы относились к резерву Группы Армий «Центр».

— Здесь и без вас стоят две дивизии. Зачем пригнали еще одну из резерва группы армий? Какой прок от усиления гарнизона? — спросил я. — Это явный перебор. Фронт стабилизировался в сорока километрах восточнее. Гарнизону Смоленска не угрожает ничего, кроме диверсантов вроде нас. Зачем понадобилась целая, свежая, да еще и моторизованная дивизия?

Браун молчал, его глаза бегали по нашим лицам, ища хоть каплю жалости, хоть проблеск человечности, которых не было. Он колебался. Я физически почувствовал, что он знает что–то важное. За разглашение чего его расстреляет собственное командование. Я быстрым движением приложил лезвие ножа к носу немчика. Холодная сталь коснулась кожи. Браун вздрогнул всем телом, как от удара током, и, зажмурившись, простонал.

— Нет, нет, нет! Не надо резать! Я всё скажу, всё! Охрану решили усилить из–за… гостей! Больших гостей!

— Каких еще, к черту, гостей⁈ — рявкнул я, слегка усиливая нажим. Из–под лезвия потекла кровь. Браун завизжал. Моя интуиция подсказывала, что я стою на пороге чего–то грандиозного. Способного переломить ход битвы за Москву.

— В город должны приехать фельдмаршал Федор фон Бок и генерал–полковник Гейнц Гудериан! — выпалил оберфенрих. — Мне было поручено доставить мебель и посуду для их беседы и совместного ужина.

Браун зарыдал, прекрасно понимая, что подписал себе смертный приговор — если его не прикончим мы, то казнят свои за выдачу военной тайны. Я медленно выпрямился и замер. Глаза Валуева, Кожина и Альбикова, впились в меня, требуя перевода. Воздух в подвале стал густым, как желе.

— Что он сказал? — тихо, без тени обычной шутливости, спросил Валуев.

Я обвел их взглядом, все еще пытаясь осознать масштаб полученной информации.

— Кажется, у нас есть шанс немного проредить верхушку немецкого командования.