Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 22

Глава 22

19 декабря 1941 года

Утро

Бледное холодное солнце заглядывало в узкий коридор перед спуском в подвал гостиницы «Москва», почти не разгоняя царящий здесь полумрак. Стены служебного хода были покрыты трещинами и лоскутами отвалившейся краски — совсем не похоже на верхние этажи, украшенные лепниной и ковровыми дорожками. Воздух здесь стоял спертый, насыщенный запахами сапожной ваксы и мази от натоптышей. Судя по черным отпечаткам на полу, это место солдаты комендатуры использовали для чистки обуви. Из–за обитой дерматином двери в конце коридора доносился приглушенный гул голосов и лязг жестяной посуды — немцы изволили трапезничать в солдатской столовой.

Мы с Петей быстро рассовали по карманам оружие и патроны — я сунул в левый карман «Вальтер Р38», а Петя забрал привычный «ТТ» и «Наган» с глушителем. Теперь у каждого из нас было по три ствола — включая «штатные» «Парабеллумы».

— Итак, пионер, резюмируем, — сказал Петя, почти не шевеля губами. — Прямой проход на второй этаж закрыт. Вариант проникновения номер один — отправляется в топку. Но у нас внезапно появился вариант номер два…

— Да, дымоход, — так же тихо отозвался я. — Камин в том салоне явно не топили со времен последнего губернаторского бала. Но труба скорее всего осталась на месте. И идет со второго этажа на крышу. Значит, на третьем этаже, в помещении прямо над салоном, прикрытом какими–то фальшпанелями, мы можем найти кирпичную трубу, кладку которой попробуем расковырять. Даже если спуститься по дымовому каналу вниз не получится — то, как минимум — попытаемся спустить вниз «гостинец». Десять килограммов тротила разнесут половину этажа и уж точно нарушат спокойное течение совещания генералов.

— Логично, — Петя едва заметно кивнул. — Значит, тогда сейчас идем наверх, на третий этаж. Если спросят зачем — скажем, что забыли какие–нибудь вещи в спальне. Но для работы с кирпичом нужен инструмент. Что–то типа ломика. И веревка, чтобы спуститься по дымоходу.

— Ты вчера в котельной что–нибудь подходящее видел?

— Там много всякого интересного было, в том числе и пара ящиков с какими–то слесарными и столярными инструментами. Я схожу после завтрака, покурю с фрицами, пожалуюсь на жизнь и «одолжу» на время необходимое. Ты же, тем временем, наверх. Проверь помещения. Главное — разберись, в какой комнате спрятана труба.

— Договорились, — сказал я, чувствуя, как меня наполняет знакомое чувство предбоевого состояния — холодная сосредоточенность.

Мы толкнули тяжелую дверь и спустились по скользким каменным ступеням в подвал. Столовая предстала в своем обычном, унылом виде: длинное, низкое помещение с почерневшими от времени и копоти стенами, заставленное грубыми столами. Смердело подгорелой овсяной кашей, цикориевым эрзац–кофе и немытыми телами. Человек тридцать солдат и унтеров молча, с апатичными лицами, поглощали свой завтрак. Мы получили от лысого повара свои порции и пристроились в дальнем углу.

И тут Петя включил своего «Келлера».

— Ой–ой–ой! Да тут, я погляжу, не каша, а самая натуральная шпатлевка! — заголосил он на весь подвал, растягивая слова мягким швабским говорком. — Я, конечно, не штукатур, но, по–моему, этой массой можно стены выравнивать! Или сапоги клеить!

Несколько солдат хмыкнули. Унтер со шрамом на щеке криво усмехнулся.

— Завали, Келлер, и жри, что дают. А то наш кулинар — парень с юмором, в следующий раз пеплом из печки приправит.

— Да я не против! — заливисто заржал Петя, с видимым, наигранным аппетитом впихивая в себя безвкусную массу. — Пепла в России, я смотрю, больше, чем соли!

Его громкий, простодушный хохот, и последовавший за этим новый поток тупых, соленых солдатских шуточек постепенно растопил лед унылого утреннего молчания. Фрицы стали подсаживаться поближе. А Валуев небрежно сыпал дурацкими прибаутками, виртуозно отыгрывая роль безобидного дурачка–силача.

Я же сидел напротив, отрешенно ковыряя кашу, изображая молодого офицера, угодившего в солдатский сортир. Но краем глаза я фиксировал реакцию немчуры: кто смеется, кто просто тупо лыбится, кто нервно теребит ложку, кто смотрит в пустоту. Петя, доскоблив миску, шумно встал, и потянулся так, что кости хрустнули.

— Ну, я, пожалуй, пойду, господин оберфенрих, навещу своих новых камрадов в котельной. Перекурим малость.

— Только чтобы к восьми был у машины, Келлер, — отрезал я с подобающей строгостью.

— Будьте уверены! — Петя щелкнул каблуками с таким комичным усердием, что вокруг снова пробежал смешок, и, размахивая руками, как прусский гвардеец на параде, комично заковылял к дальнему выходу из столовки, ведущему в котельную.

Я, выждав пару минут, неспешно поднялся, закинул на плечо ранец со взрывчаткой и направился к лестнице. Моя цель была наверху.

Третий этаж «Москвы» в утренние часы напоминал опустевшие казармы. Длинные, слабо освещенные, пустые коридоры, с вереницей одинаковых дверей — большинство обитателей уже разбрелись по своим служебным делам.

Я прошел по коридору, мысленно прикидывая планировку. Музыкальный салон находился в центре здания, прямо над главным входом. Мне была нужна комната прямо над ним. Проблема была в отсутствии окон — было трудно сориентироваться, пришлось отсчитывать шаги от служебной лестницы.

Дверь искомого номера ничем не отличалась от соседних — та же темная древесина, такая же фарфоровая ручка. Я осторожно надавил на нее, потом энергично подергал. Заперто на ключ. Я приложил ухо к холодному, шершавому полотну. Из–за него не доносилось ни звука — ни храпа, ни шагов, ни шороха. Глухая, мертвая тишина.

Взломать без шума массивную толстую дверь было невозможно. Надо ждать Петю — авось он принесет какой–нибудь инструмент. Я отступил и огляделся. Коридор был пуст. И в этот момент услышал легкие, почти кошачьи шаги сзади. Рука сама по себе нырнула в карман, нащупала рукоять «Браунинга». Спокойствие. Только спокойствие.

— Господин оберфенрих? Фридрих? — донесся за спиной знакомый голос.

Я обернулся. В скупом свете тусклых потолочных светильников на меня смотрел Ганс, конопатый писарь из канцелярии. На его юном лице играла странная, заискивающе–заговорщицкая улыбка. Он был без головного убора, и его светлые, непослушные вихры торчали, как пух цыпленка. В руках он держал какой–то бумажный сверток, покрытый масляными пятнами.

— О, Ганс! Привет! — сказал я. — Ты чего тут делаешь? Что–то случилось?

— О, нет–нет! — он сделал шаг ближе, почти уперевшись в меня. От него пахло чем–то приторно–сладковатым, словно дешевые женские духи. — Я поднялся наверх, чтобы отнести в свою комнату… кое–какие вкусняшки. Мне иногда перепадает нечто с офицерского стола. А вы что тут делаете? Ищете что–то?

Его взгляд, показавшийся мне липким, скользнул по моему лицу, потом быстро опустился ниже. Затем Ганс высунул кончик языка и облизал свои тонкие бледные губы. Меня от этого зрелища чуть не стошнило мерзкой овсяной кашей. Так писарь и правда — пидорок. И, похоже, положивший на меня глаз.

— Да так, — пожал я плечами, с трудом удержав содержимое желудка внутри. — Жду своего водителя. Он, растяпа, что–то забыл в спальне, пошел искать. А я туда не стал соваться — мерзкая атмосфера общей казармы действует мне на нервы.

— О, как я вас понимаю, Фридрих. Мне повезло, что здесь в мое распоряжение выделили отдельную комнату, — Ганс таинственно понизил голос и кивнул именно на ту дверь, которая была мне нужна. — Места там не очень много, но зато уютно. И можно спрятаться от… людей. От всей этой… суеты.

— Вот как? — как можно более равнодушным тоном сказал я, делая вид, что не заинтересовался. — У тебя своя каморка? Неплохо. В нашей части даже у командира роты такого нет.

— Да, мне повезло, — Ганс достал ключ, щелкнул замком и распахнул дверь. Из комнаты, освещенной серым светом из единственного окна, пахнуло пылью, подгнившей едой и тем же сладковатым запахом женских духов. — Хотите… заглянуть? Я могу угостить вас кое–чем вкусным.

Его предложение повисло в воздухе, густое и неловкое. Он смотрел на меня не как солдат на офицера, а как завсегдатай гей–клуба на новичка.

Ага, вот прямо бегу, волосы назад, чтобы угоститься объедками с офицерского стола в компании вонючего пидора. Но вслух я сказал другое, постаравшись, чтобы в голосе прозвучала легкая, снисходительная благосклонность:

— Почему бы и нет. Посмотрю, как живут люди с тонким вкусом.

Ганс вспыхнул от восторга и пропустил меня вперед.

Комната была крошечной, узкой и вытянутой, как вагонное купе. Окно, завешенное грязной, когда–то синей тканью, едва пропускало скудный свет зимнего утра. Слева стояла железная кровать, застеленная серым, армейским одеялом, в дальнем углу примостился грубый деревянный стул и небольшой столик, заставленный тарелками с какими–то высохшими ошметками пищи — похоже, что Ганс любил в одиночестве хомячить «вкусняшки» с барского стола. Но главное, на что я обратил внимание — небольшие вертикальные выступы на голой стене напротив койки. Именно за этой стеной, по моим расчетам, и должен был находиться дымоход.

— Ну, вот… мой скромный уголок, — проговорил Ганс, закрывая за нами дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине гулко, как выстрел. Он повернулся ко мне, и его лицо изменилось. Заискивающая улыбка сменилась жадным, нетерпеливым выражением. — Я сразу понял, Фридрих… ты не такой, как все. Ты… понимающий.

Он положил сверток на стол и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на запертую дверь, ранец соскочил с плеча и рухнул к ногам. Ганс был уже совсем близко, его дыхание, с запахом чего–то кислого, обожгло мне лицо. Твою мать, а поговорить? Не ожидал, что писарь вот так сразу, без прелюдий, перейдет к действиям.

— Ганс, подожди… — начал говорить я, но было поздно.

Он вдруг прижался всем телом, его губы, влажные и липкие, впились в шею. Одной рукой он обнял меня, другой… другой потянулся к гульфику брюк. Его пальцы принялись судорожно шарить по ткани, и наткнулись на угловатый предмет в моем правом кармане.

Ганс на мгновение замер, его губы оторвались от моей шеи. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— Что это у тебя… такое твердое? — похотливо промурлыкал писарь, и его ладонь, уже целенаправленно, принялась ощупывать карман. Удивление сменилось недоумением. Машинально, как бы проверяя, он потянулся рукой к левому карману.

Сообразив, что нащупал оружие, Ганс резко отступил на шаг. Его лицо побледнело, пошлая томность исчезла, уступив место страху.

— Пистолет… — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — У тебя в кармане брюк пистолет. И… еще один. Немецкие офицеры так оружие не носят. Это… это не по уставу. Кто ты такой, Фридрих?

И тут его взгляд упал на лежащий у ног ранец, из которого вывалились два брикета с толом.

— Ты… ты диверсант? — просипел Ганс.

Время замерло. Губы писаря уже начали открываться для вопля о помощи, когда из моего рукава в ладонь выскользнул нож. Я резко ударил снизу вверх под ребра, как учил Антон Иванович, перерезая брюшную аорту. Ганс даже не успел ничего понять. Он лишь почувствовал резкий толчок, сменившийся жгучей, разрывающей болью в животе. Его глаза округлились от шока и непонимания, а изо рта, вместо крика, вырвался лишь тихий хрип. Он посмотрел на меня с каким–то детским недоумением и начал медленно оседать.

Я не стал вынимать из тела клинок — знал, что это вызовет фонтан крови. Я аккуратно обхватил писаря и осторожно уложил на кровать, повернув на левый бок, лицом к стене. Его тело еще пару раз дернулось в конвульсиях, а затем окончательно обмякло.

Я стоял над ним, прислушиваясь к окружающей обстановке — ровный спокойный стук собственного сердца этому не мешал. Из коридора не доносилось ни криков, ни шагов. Значит, пронесло, подумал я с удовлетворением — одной проблемой меньше. Теперь нужно максимально выгодно воспользоваться предоставленными возможностями.

Убрав тол в ранец, и сдвинув тот в сторону, я подошел к глухой стене и начал простукивать ее костяшками пальцев. Между вертикальных выступов, под частично отклеившимися обоями, звук был звонким — там, под деревянной обшивкой, явно была пустота. Я попробовал сдвинуть фальшпанель, но она не поддавалась, сидела крепко. Нужен был инструмент. Где же Петя?

Я подошел к двери, приоткрыл ее на несколько сантиметров, и выглянул в коридор. Он был пуст, лишь в дальнем конце виднелась полоса слабого света из окна. И как раз в этот момент Валуев появился из–за угла, от лестницы и неспешной, но уверенной походкой двинулся в мою сторону, держа в руке сверток из грязной мешковины. Увидев мою голову в щели, он едва заметно кивнул и ускорил шаг.

— Всё чисто? — тихо, почти беззвучно спросил он, поравнявшись с дверью.

— Не совсем, — так же тихо ответил я, отступая и давая ему войти.

Петя переступил порог, его быстрый, опытный взгляд скользнул по безжизненному телу на койке, по свежему «засосу» на моей шее, и кривая усмешка тронула его губы.

— Это кто?

— Писарь Ганс из канцелярии. Это его комната. Он меня в гости пригласил и чуть не изнасиловал, — объяснил я, закрывая дверь. — Пришлось его… нейтрализовать. Никто ничего не заметил.

— Ладно, дело житейское. Главное, что без шума обошлось, — равнодушным тоном, словно говорил о раздавленном таракане, ответил Валуев. — Ты здесь нашел что–нибудь?

— Фальшпанель вот здесь, между выступами, — показал я.

Петя кивнул, поставил сверток прямо на ноги мертвого писаря, развернул мешковину. Под грубой тканью блеснула сталью длинная отвертка с толстым, в палец толщиной, жалом и бакелитовой рукояткой. Вместе с ней лежал моток пеньковой веревки. Валуев подошел к стене, провел по ней ладонью, оценивая, затем постучал костяшками.

— Похоже, что доски набиты на рейки, а сверху обои. И этот щит закрывает полость между двух вертикальных столбов, — резюмировал Петр.

Он быстро провел концом отвертки по обоям вдоль выступа, обнажив щель между столбом и щитом. Затем вставил в эту щель жало и навалился всем весом, используя выступ, как точку опоры рычага. Раздался скрип старых досок, потом сухой треск — и панель целиком отошла от стены на несколько сантиметров.

— Помогай, пионер! — сказал Валуев, ухватившись за край фальшпанели.

Один решительный рывок — и мы сорвали щит с места, обнажив массивную, почти метровой толщины, трубу дымохода, сложенную из бордовых кирпичей, покрытых тонким слоем черной, как деготь, сажи. Труба уходила вверх, в потолочное перекрытие, и вниз, в пол.

— Попалась! — пробормотал Петя, облегченно выдыхая. — Теперь дело за малым — проделать в этой трубе дыру, в которую можно либо просунуть заряды, либо, в идеале, протиснуться самим.

Он взял отвертку и начал расковыривать известковый раствор между кирпичами. Скрежет металла по окаменевшей кладке показался мне оглушительным в гробовой тишине комнаты.

— Слишком много шума, засекут, — констатировал я.

— По–другому не выйдет, пионер, — сквозь зубы процедил Петя, не прекращая работы. — Кладка старая, но держится. Иди, на шухере постой. Если кто появится — дай сигнал, стукни три раза.

Я вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, и встал рядом, приняв позу человека, просто ожидающего кого–то или о чем–то задумавшегося. Шум из–за двери был еле слышен, но в тишине пустого коридора, он казался заметным, как тиканье часов или капание воды из крана.

Примерно четверть часа нас никто не беспокоил. Хотя каждая минута тянулась, как резина. И вот, когда Петя внутри, судя по звукам, уже выковыривал первый кирпич, в дальнем конце коридора появилась фигура. Высокая, сутулая, в очках и с длинными черными нарукавниками поверх потертого мундира…

«Старина Дирк» шел неспешной, старческой походкой, что–то негромко бормоча себе под нос и на ходу разглядывая бумаги, которые держал в руках. Изредка он поднимал голову, смотрел на таблички с номерами на дверях, и что–то отмечал карандашом на разлинованном листе. Увидев меня, Дирк медленно, но уверенно направился прямо ко мне. На его худом, желтоватом лице появилось выражение раздраженного недоумения.

А вот сейчас мое сердце прореагировало — пропустило удар, но зато мозг заработал с бешеной скоростью. Я быстро, постучал в дверь, сигнализируя Валуеву, что надо прекратить шум. Скрежет в комнате писаря сразу стих.

Гефрайтер Дирк подошел вплотную. От него пахло табачным дымом и кислым потом.

— Оберфенрих Браун, вы чего тут стоите? — удивленно произнес он. — Впрочем, неважно… Вы, случайно, не видели моего помощника, Ганса? Он вышел почти час назад, сказал — на пять минут. И до сих пор не вернулся. У нас работа стоит, график сбит.

Мозг заработал на пределе, перебирая варианты. Нужен был ответ, который объяснил бы и мое присутствие здесь, и отсутствие Ганса, и, по возможности, притупил бы любопытство старика, направив его мысли в другое, менее опасное для нас русло.

— Ганс? — я слегка пожал плечами. — Да, я его видел совсем недавно.

— Погодите, Браун, ведь это его комната? — Дирк решительно шагнул к двери, уже протягивая ладонь к ручке, но я успел загородить ему путь.

— Да, Ганс там… в своей комнате. Он… отдыхает. После… небольшого приключения.

Дирк замер. Его острый, как бритва, взгляд канцелярской крысы буквально впился в мое лицо. Но через пару секунд до него, что называется, «дошло» — тонкие, бескровные губы медленно искривились в мерзкой улыбочке, обнажив желтые, неровные зубы.

— Ах, вот оно что… — протянул гефрайтер, и в его голосе послышались скабрезные нотки. — Отдыхает, значит, после… э–э–э… приключений. Любовных приключений, наверное?

Он шагнул еще ближе, его лицо с дряблой кожей и глубокими морщинами оказалось совсем рядом. В его глазах читалось не столько осуждение, сколько грязное, похотливое любопытство и какая–то странная, ревнивая злость.

— Выходит, ты, Браун, поддался его обаянию? Да и сам… Юный красавчик с хорошими манерами… — Дирк сказал это с нотками омерзительного сладострастия. — Я, Браун, в общем–то, не против таких… приключений, но… — канцелярист сделал паузу и вдруг рявкнул: — Не в служебное время! Ну–ка, пусти!

Резким движением оттолкнув меня, Дирк распахнул дверь. Я, отшатнувшись от неожиданного толчка, успел заметить, как напряглась спина гефрайтера, когда он увидел тело писаря и Петра, замершего с отверткой в руках у зияющей дыры в кирпичной стене. Не раздумывая, я выхватил из кобуры тяжелый «Парабеллум» и со всей силы ударил пожилого канцеляриста рукояткой по затылку, точно в основание черепа. Раздался звук, похожий на треск ломающейся сухой ветки. Дирк беззвучно рухнул ничком на пол рядом с кучкой вывороченных кирпичей. Его очки слетели с носа и, звякнув, откатились под кровать.

Петр посмотрел на новое тело, появившееся в комнате, и устало вздохнул.

— По–другому нельзя было, пионер? — тихо, без эмоций спросил он.

— Извини, не вышло, — так же тихо ответил я, пряча пистолет обратно в кобуру. — Он шустрый оказался. А что там у тебя, есть успехи?

— Дырку проделал. Пока в четыре кирпича, — Петр отложил отвертку, и посветил внутрь дымохода карманным электрическим фонариком. — Вижу дымовой канал. Приличный по размеру — почти полметра. Даже, пожалуй, чуть больше. Я продолжу расширять дырку, теперь полегче пойдет, я приноровился.

Обернувшись ко мне, Валуев ухмыльнулся и добавил:

— Ну, чего стоишь столбом? Давай снова на шухер. Только сначала убери этого старого хрыча с порога, чтобы под ногами не мешался.

Я ухватил тело Дирка под мышки и оттащил вглубь комнаты, к кровати. Затем вышел в коридор, и прикрыл за собой дверь. Снова мучительно медленно потянулись минуты ожидания. За это время по коридору прошли несколько солдат комендатуры — кто–то шел с ведром и тряпкой, кто–то просто куда–то спешил. Но никто не обратил на меня особого внимания — просто еще один прикомандированный. Шум из–за двери по моему сигналу стихал, и возобновлялся с новой силой, после ухода посторонних — Петя методично, кирпич за кирпичом, расширял проход в дымовой канал.

Нервное напряжение от ожидания начало ощущаться как физическая боль — мне было бы куда легче прикончить еще десяток фашистов, чем вот так стоять в коридоре у всех на виду, как третий «тополь на Плющихе». Внезапно в комнате раздался особенно сильный грохот, вероятно от падения на пол сразу нескольких кирпичей, и тут, как назло, из–за угла коридора, ведущего к лестнице, стремительно, почти бегом, выскочил оберфельдфебель Мюллер.

Его одутловатое, обычно самодовольное лицо было сейчас красным от раздражения. Увидев меня, он не сбавил шага, а лишь рявкнул, еще не дойдя:

— Браун! Хорошо, что я тебя встретил! Я уже людей собирался за тобой посылать!

Подать сигнал Пете я не успел — оберфельдфебель уже подошел впритык, и от него пахнуло перегаром.

— Механики в гараже наконец–то освободились, готовы твою «Шкоду» смотреть. Где твой водила–болван? Опять бухает с охранниками⁉ А еще этот тупица Дирк пропал, вместе со своим подручным! Весь график подготовки к встрече командования полетел к чертям! Ничего не найти, никого не дозваться! А ты чего здесь торчишь? Почему…

В этот самый момент из–за двери снова донесся глухой, но явственный грохот падающих на пол кирпичей. Звук был вполне отчетливый, недвусмысленный.

Мюллер замер на полуслове. Его маленькие, свиные глазки, сузились, взгляд стал острым. Он повернул голову к двери, прислушиваясь. На его лице раздражение сменилось настороженностью, а затем подозрительностью. Старый служака почуял неладное.

— Что за черт? — пробормотал он.

— Послушайте, господин оберфельдфебель… — начал было я, пытаясь заслонить дверь, но Мюллер уже не слушал — алкаш и взяточник, но отнюдь не дурак и не новичок в армии, сумел за пару секунд сообразить, что странный шум из комнаты пропавшего подчиненного вполне может быть диверсией.

Он не стал кричать. Он не стал вступать в бой. Он развернулся на каблуках с неожиданной для его толщины ловкостью и кинулся бежать по коридору к повороту на лестницу.

Я выхватил «Парабеллум», но указательный палец так и не лег на спусковой крючок. Выстрел поднимет на ноги всю гостиницу, вызовет тревогу в каждом углу этой «крепости», привлечет охрану со всех постов.

Нож! Но я оставил его в теле Ганса, чтобы не забрызгать всю комнату кровью.

Это промедление оказалось роковым. Мюллер, громко топая, уже почти достиг спасительного поворота.

И тут из двери выскочил Валуев. В его правой руке блеснул потертым воронением «Наган» с толстой трубкой глушителя на стволе. Петя, мгновенно оценив обстановку, выстрелил навскидку, даже не пытаясь прицелиться.

Прозвучал характерный, хорошо знакомый мне звук — негромкий, глухой «пш–тык», похожий на хлопок вылетающей из бутылки шампанского пробки.

Мюллер споткнулся, сделал еще один короткий шажок и, с глухим стуком, рухнул на потертую ковровую дорожку.

Петр, не опуская оружия, огляделся по сторонам, выискиваю другую опасность, потом обернулся ко мне. Его лицо, покрытое слоем серой пыли и сажи, было абсолютно спокойным, каменным от предельной концентрации. В его глазах не было ни капли паники.

— Тащи его сюда, пионер! — тихо, но отчетливо скомандовал он. — Я страхую!