Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 8

Глава 8

16 декабря 1941 года

Вечер

Капитан, убедившись, что убежищу ничего не грозит, отдал несколько тихих распоряжений Кожину и скрылся в подземном ходе, ведущем к Днепру, — координировать действия своих бойцов. Володя ушел через полчаса после него, сказав, что идет проверять посты.

Мы с Артамоновым остались одни. В бункере время текло иначе, чем наверху, в развалинах Смоленска. Оно замедлилось, стало тягучим и плотным, наполненным ожиданием чего–то плохого. Приглушенный свет лампы отбрасывал на сводчатый потолок причудливые тени, которые колыхались в такт пламени. Воздух был спертым, пахло сырой землей, керосином и человеческим потом.

Я сидел на одном из топчанов, спиной к холодной кирпичной стене, и чистил разобранный «Парабеллум». Механические, доведенные до автоматизма движения действовали успокаивающе. Виктор нервно прохаживался по помещению, его сапоги мягко шаркали по полу.

— Витя, хватит мотаться туда–сюда, как маятник! — сказал я, когда напарник пошел на двадцатый круг.

— Как думаешь, Игорь, мы сумеем выбраться? — мрачно спросил Артамонов, остановившись напротив меня.

— Конечно, Витя! Сумерки уже сгущаются. Передвигаться по городу станет проще. — Я собрал пистолет, вщелкнул на место магазин и убрал «Парабеллум» в кобуру.

— А если Ерке попал в засаду? Был застрелен или убит? Как мы будем искать досье?

— Вадим — профессионал. Выживал в таких переделках, которые нам и не снились. И наверняка что–нибудь придумал на случай своей смерти — необычный знак или сигнал. Найдем досье, не волнуйся! И сядь уже, Витя, душевно прошу, не маячь!

Артамонов выдохнул и присел на край топчана. Затем, покрутившись на месте пару минут, прилег и закутался в колючее солдатское одеяло. И вскоре спокойно засопел — молодой усталый организм взял своё, отправив будущего разведчика в сон.

Вскоре в бункере стало оживленнее. Один за другим, бесшумно появляясь из темноты подземных ходов, возвращались бойцы разведроты Мишанина. Они входили молча, с усталыми лицами, испачканными сажей и пороховой копотью. Скидывали с себя белые маскхалаты, под которыми была стандартная советская полевая форма — телогрейки, ватные штаны, шапки–ушанки. Оружие — в основном «ППД» и несколько трофейных «МП–40», у двоих — обмотанные бинтами винтовки с оптическими прицелами: «СВТ» и «мосинка», причем ствол «трехлинейки» был увенчан толстой трубкой глушителя. Всего собралось человек десять. Остальные, видимо, оставались на внешних постах, прикрывая подступы к убежищу.

Разведчики не обращали на нас с Виктором, облаченных в немецкую форму, особого внимания — Кожин, похоже, уже всех предупредил. Бойцы молча раскладывали свое нехитрое имущество по углам, снимали сапоги, меняли портянки на сухие. Некоторые, сразу после этих процедур ложились на топчаны и засыпали, сраженные смертельной усталостью. Остальные, присев за стол, обсуждали что–то вполголоса.

Последними в бункер вернулись капитан Мишанин и младший лейтенант Кожин. Мишанин скинул свой комбинезон прямо на пол и, потирая переносицу, окинул взглядом своих людей.

— Ну что, орлы, как обстановка? — его голос был хриплым от морозного воздуха.

Один из бойцов, коренастый старший сержант с шрамом через левую бровь, поднялся с топчана.

— Докладываю, товарищ капитан. Город кишит фрицами, как тараканами. В центре, в уцелевших каменных домах, они штабы понатыкали. Мы насчитали три полковых и один, похоже, дивизионный — в здании бывшего реального училища. Охрана, после утреннего взрыва Горкома усиленная, двойные посты, пулеметные гнезда у входов, патрули каждые пятнадцать минут.

— Склады? — коротко спросил Мишанин.

— Склад боеприпасов организовали в подвалах разрушенного универмага на Советской. Горючее — в бочках на железнодорожной станции. Охрана такая, что близко не подойти. А еще… — старший сержант помолчал, выбирая слова. — Они захваченное у нас оружие свозят в отдельное место. В большой сарай на окраине, возле кожевенного завода. Там, в основном, «трехлинейки», но я видел и несколько «ДП». И вот как раз это хранилище караулят всего полтора десятка человек.

— Спасибо, Степа, хорошо поработали! — похвалил бойца Мишанин. — А где Петрович? Он же был с тобой.

— Старшина Макаренко отправился за город проверять информацию, полученную от местного жителя, — почему–то вытянувшись по стойке «смирно», ответил сержант.

— Петрович, конечно, человек заслуженный и опытный, но переться куда–то в одиночку, без прямого приказа командира… — укоризненно покачал головой капитан. — Вернется — накажу, не посмотрю на предыдущие заслуги! Всех касается: никакого самоуправства я не потерплю!

Мишанин обвел тяжелым взглядом всех присутствующих. Бойцы непроизвольно вытягивались, кто–то даже вскочил.

— Сержант Вихров, и что там такого интересного может быть, раз Петрович лично решил проверить? — капитан в упор глянул на Степу.

— Местный сказал, что немцы организовали лагерь для пленных на территории колхоза «Путь Ильича», — грустно ответил сержант. — И отправили туда раненых из госпиталя. А у Петровича там брат лежал.

— Поня–я–ятно, — растягивая гласные, пробормотал капитан, задумавшись на целую минуту. Но потом встряхнул головой и посмотрел на сидящего напротив молодого командира с двумя «кубарями» на петлицах. — А что нам поведает командир второго взвода?

Из–за стола поднялся лейтенант, лицо которого еще хранило следы юношеской мягкости, но глаза были стариковскими, уставшими от увиденных ужасов войны.

— Мы отслеживали транспортные потоки, товарищ капитан. Основные силы идут на восток через город, по улице Ленина практически сплошным потоком. Движение почти не прекращается. Колонны грузовиков с пехотой, боеприпасами, пушками на прицепах. Мы насчитали за день больше пятисот единиц. Подробные записи в блокноте.

— Бронетехника? — уточнил Мишанин.

— Танков не видели вообще. Около полудня проехали три бронетранспортера, — ответил лейтенант. — А вот в обратном потоке мы заметили много санитарных машин

— Молодец, Боря! Отдыхай! — с отеческой теплотой сказал капитан и, повернувшись к Кожину, медленно проговорил: — Похоже, что противник расширяет прорыв, вводя в него пехотные подразделения.

Володя только мрачно кивнул и покачал головой с унылым видом. Тут даже дураку было ясно — остановить наступление врага не удалось, оборона фронта рухнула. Сейчас немцы укрепят фланги полосы прорыва пехотой и артиллерией, а их подвижные части пойдут дальше, на Москву.

Мишанин достал из кармана телогрейки помятый портсигар, достал папиросу и прикурил от самодельной зажигалки, выпустив струйку дыма под сводчатый потолок подвала.

— Толик, а как твоя охота? — после долгой паузы спросил капитан.

Из угла неторопливо выбрался очень худой парень, не выпускающий из рук «мосинку» с глушителем даже в относительно безопасном месте.

— Пятерых завалил, товарищ капитан! — гордо ответил снайпер. — Четыре лейтенанта и один майор!

— А я — семерых! — встал рядом с ним боец, вооруженный «СВТ».

— Ого, Славик опередил наставника! — усмехнулся капитан.

— Так он всех подряд стрелит! — обиженно буркнул Анатолий, употребив именно слово «стрелит», вместо «стреляет». — А я — только офицеров!

— И вовсе не всех подряд! — немедленно взвился его «коллега». — Всего–то один фельдфебель попался, а остальные тоже офицеры были!

Разведчики, ставшие свидетелями профессиональной «разборки» снайперов, молча улыбались, а Мишанин, одобрительно похлопав обоих стрелков по плечу, сказал:

— Оба хороши! Главное — попусту, ради счёта, не рискуйте!

Снайперы, все еще обиженно сопя, сели на топчан.

— Продовольствие? Где они кормят своих? — продолжил расспросы капитан.

— Полевые кухни для маршевых подразделений развернули в двух местах. Одна — возле вокзала, вторая — в парке Горького, — ответил, снова встав, сержант Вихров. — Кормят, судя по запаху, гороховым концентратом.

— От которого у них пердаки подрывает! — добавил я, чтобы разрядить обстановку. — Сами мне жаловались!

Отовсюду раздались сдержанные смешки, Мишанин тоже невольно усмехнулся. Даже внешне невозмутимый Кожин не удержался от улыбки. Черный юмор на войне был единственным лекарством от ужаса.

— Информация ценная. Запомним! — продолжая усмехаться, сказал капитан. — А сейчас надо бы и нам подкормиться. И лучше чем–то горячим! Бойцы весь день за холоде, им силы восстановить надо. Что скажешь, Володь?

— На улице уже совсем темно! Можно печку растопить. Летнюю, во дворе. Дыма не видно будет, — ответил Кожин. — Вскипятим воду, сварим гречку, разогреем тушенку, заварим чай.

— Действуй, Володь! — кивнул Мишанин. — Степа, отправь двоих в помощь.

Кожин с парой красноармейцев ушел в тоннель, ведущий к сараю. Через некоторое время я последовал за ним, чтобы подышать свежим воздухом. Морозный воздух ударил в лицо, но у сложенной из кирпича «летней» печки было тепло. Огонь весело потрескивал в топке, освещая сосредоточенные лица бойцов, занятых важным и ответственным делом. Один из них, паренек с курносым носом, растапливал в двух ведрах снег. Другой вскрывал консервы трофейным штык–ножом. Было тихо, лишь изредка слышались отдаленные выстрелы где–то на другом конце города.

Ужин был готов всего через час. Горячая каша, густо заправленная свиной тушенкой и кружка чая с сухарями показались мне пиром богов. Это была не просто еда. Это был акт сопротивления. Акт защиты против хаоса и смерти, которые царили вокруг.

Поев, разведчики занялись чисткой оружия. Я снова сел на топчане и, прислонившись к стене, наблюдал за ними. Эти люди, несмотря на усталость и потери, не были сломлены. В их движениях была уверенность, во взглядах — решимость.

Часов в десять вечера, когда все свободные от несения караулов спали беспокойным сном, из темноты подземного хода, ведущего к Днепру, появился Вадим Ерке, в таком же, как у всех маскировочном комбинезоне, с немецким автоматом на груди.

Он возник бесшумно, как призрак. Его лицо, обычно спокойное и собранное, было серым от усталости и грязи. На белой ткани рукава темнело большое бурое пятно. Он двигался медленно, чуть скованно, прижимая раненую руку к груди.

Первым его заметил Кожин.

— Вадим! — он рванулся к нему навстречу. — Жив! А мы уже беспокоились!

Ерке слабо улыбнулся, окидывая взглядом бункер. Его глаза скользнули по бойцам, по Мишанину, и наконец остановились на нас с Виктором. В них мелькнуло удивление, а затем — нескрываемое облегчение.

— Игорь… Виктор… — он произнес наши имена тихо, почти шепотом. — Неужели… вы?

Мы с Артамоновым встали.

— Мы, Вадим. Прибыли по твою душу!

Ерке кивнул, и его плечи слегка опустились, словно с них свалился тяжелый груз. Он позволил Кожину помочь ему снять комбинезон и ватник, сел на лавку возле стола. Ранение оказалось довольно опасным, пуля пробила мышцы плеча, к счастью — навылет. Но, судя по буквально набухшему рукаву телогрейки, крови Вадим потерял немало.

Пока Володя перевязывал ему руку, Ерке пил остывший чай из кружки, и жизнь понемногу возвращалась на его лицо — оно порозовело, на щеках появился румянец.

— Знак… банка… сработало? — спросил он, обращаясь ко мне.

— Как видишь — мы здесь! — кивнул я. — Нашли и знак, и твою закладку. Шифр «РККФ ось над цать» — гениально в своей простоте.

— Пришлось импровизировать, — Ерке слабо улыбнулся. — Знал, что если меня будут искать, то люди с головой. Я ждал кого–то вроде тебя, Игорь. Но удивился появлению Вити.

— Так мы в одной группе учимся, вот нас обоих и привлекли, — сказал Артамонов. — Видимо, на случай если одного по дороге убьют.

Вадим понимающе кивнул, допил чай и посмотрел на меня пристальным взглядом.

— Игорь, нам нужно поговорить. С глазу на глаз.

Я помог ему подняться и мы отошли в дальний угол бункера. Ерке прислонился спиной к холодной кирпичной стене и закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями.

— Досье… — начал он тихо, так что я едва различал слова. — Оно в безопасности. Я его спрятал. В надежном месте. В городе.

Я почувствовал, как камень с души свалился. Основная часть задания была выполнена. Цель найдена, информация сохранена.

— Где? — так же тихо спросил я.

— В нише за большими часами на фронтоне краеведческого музея! — удивил ответом Вадим.

— Не самое укромное место! — усмехнулся я.

— Мне нужно было спрятать портфель так, чтобы его нашли даже без меня. Я не знал, доживу ли до появления связных из центра. Поэтому выбрал такое вроде странное укрытие! — вернул мне усмешку Ерке. — Здание музея давно пустует — экспонаты вывезли в тыл еще в августе, после попадания бомбы во время одного из первых налетов на город. Поскольку здание полуразрушено, то использовать его немцы не смогут и оно так и будет стоять пустым и заброшенным. Место под часами — удобно указывать любому человеку, присланному командованием. Даже самый несведущий разберется, где искать. А там такая ниша… глубокая, сухая, вход через чердак — можно скрытно подобраться.

— Хитро придумал! — похвалил я. — Когда заберем?

— Да, чего тянуть? Сегодняшней ночью! — оторвался от стены Вадим. — Дай мне пару часиков на отдых, а то умотался до полной потери пульса. Как обстоят дела с эвакуацией? Она предусмотрена?

— У нас есть три точки для выхода. Все они западнее города. На каждой нас ждет группа бойцов Осназа.

Ерке кивнул, но в его глазах не было радости. Напротив, они стали еще более мрачными.

— Игорь… есть еще кое–что. Касается лично тебя.

Я насторожился. Его тон стал слишком серьезным.

— Что случилось?

— Твоя мать… Надежда Васильевна…

Сердце у меня упало куда–то в пятки. Я почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Что с ней? — голос мой прозвучал неестественно громко в тишине подвала.

Ерке помолчал, подбирая слова.

— Она не успела эвакуироваться. Когда немцы ворвались в Смоленск, группа штабных работников, в основном женщины, переводчицы и машинистки, пыталась прорваться на юг, к своим. Но их отрезали… и взяли в плен.

Мир вокруг меня поплыл. Я слышал его слова, но мозг отказывался их воспринимать. Моя прабабушка… в плену. У этих тварей.

— Откуда… откуда ты знаешь? — с трудом выдавил я.

— Днем я встретил в городе одну из машинисток. Она местная, поэтому смогла сбежать по пути, когда их везли обратно в Смоленск. Спрыгнула с грузовика и скрылась в развалинах. Она мне всё это и рассказала. Их там человек двадцать и они… — Ерке снова сделал паузу, — они сейчас в руках абверовцев. В здании штаба фронта.

Внутри у меня все оборвалось. Я закрыл глаза, пытаясь совладать с накатившей волной бессильной ярости. Руки сами сжались в кулаки.

— Игорь… — голос Ерке вернул меня к реальности. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но задание… Досье… Оно важнее. Оно важнее одной жизни, даже самой дорогой. Мы должны его доставить. Командование ждет.

Он был прав. Абсолютно, на все сто процентов прав. Задание — превыше всего. Освобождение одного человека, даже самого близкого, не стоило срыва операции государственной важности. Тем более что после переноса моего сознания в тело деда, я так и не удосужился встретиться с прабабушкой и помнил лишь ее образ с черно–белых фотографий из семейного альбома. Хрупкая женщина с болезненно–худым лицом и длинной светлой косой. Фактически, она была для меня дальним родственником, которую я никогда не видел живой.

Но где–то в глубине, в неведомых закутках мозга семнадцатилетнего парня, бушевала настоящая буря. «Это моя мать! — пульсировал в висках голос деда. — Та самая, которая читала мне сказки на ночь, которая поправляла мне одеяло и кормила с ложечки, когда я болел, которая мазала зеленкой разбитые коленки, которая… которая была здесь, в этом же городе, в паре километров от меня, в лапах безжалостных убийц».

Я медленно открыл глаза и встретился взглядом с Вадимом. Он смотрел на меня с пониманием и… с жалостью.

— Я знаю, Игорь. Я сам… — Ерке не договорил, но я понял. У каждого на этой войне была своя боль.

— Мне нужно… подумать, — хрипло сказал я и, развернувшись, пошел прочь от него, к выходу из бункера.

Я снова выбрался во двор. Морозный воздух обжег легкие, но не смог остудить пожар внутри. Я стоял, уперевшись руками в холодные кирпичи фундамента, и смотрел в черное, звездное небо. Из трубы печки все еще шел легкий, почти невидимый дымок.

Задание. Или мать.

Хладнокровный расчет против слепого, животного инстинкта.

Я ненавидел немцев. Ненавидел их всеми фибрами души за то, что они сделали с моей страной, с моим народом. И теперь они схватили мою мать. Они поставили меня перед выбором, которого не должно было быть.

«Задание важнее, — безжалостно твердило сознание. — Ты солдат. Ты выполняешь приказ. Сотни, тысячи жизней могут зависеть от этих бумаг. Ты не имеешь права».

Но где–то глубоко внутри, под слоями холодной логики и военной необходимости, проснулось что–то первобытное и неистовое, которое буквально кричало: «Она твоя мать! Спаси ее!»

Эта дилемма разрывала меня на части. Я сжал виски пальцами, пытаясь заглушить внутренний голос. Что бы ни случилось, решение предстояло принять мне. И это решение, я знал, будет самым тяжелым в моей жизни. В обеих моих жизнях.