Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 12

Глава 12

17 декабря 1941 года

Рассвет

Фельдфебель, стоящий до сих пор практически неподвижно, словно каменная статуя, разомкнул руки, скрещенные на груди, и тоже посмотрел в сторону окна. Даже караулившие меня автоматчики отвлеклись на мгновение — их взгляды метнулись в сторону улицы. Всего на долю секунды, но мне этого хватило — тело, напитанное адреналином, сработало на чистом инстинкте. Я рванулся с места в сторону ближайшего врага. Не было времени думать, просчитывать шансы. Я врезался в немца плечом, всей своей массой, одновременно хватаясь обеими руками за ствол «МП–40» и резко задирая его вверх. Солдат охнул от неожиданности, его пальцы судорожно сжались на пистолетной рукоятке. Мы грохнулись на загаженный ковер, взметнув облачко пыли. Я услышал хруст ребер немца, и он сразу ослабил хватку. Этого хватило. Я вырвал оружие, откатился в сторону, и вскочил на одно колено, вскидывая автомат.

Прямо передо мной маячило побелевшее от ужаса лицо фон Вондерера, и я с огромным удовольствием нажал на спусковой крючок, предвкушая длинную очередь в упор. Но выстрела не последовало, ударно–спусковой механизм даже не щелкнул — «МП–40» стоял на предохранителе — рукоятка взведения затвора торчала из Г–образного выреза на ствольной коробке.

Этот долбанный придурок караулил меня с неготовым для выстрела оружием!

Я отчаянно рванул рукоятку из паза, но тут сбоку мелькнула тень — возле меня оказался фельдфебель. Он двигался невероятно быстро — я даже не успел до конца понять траекторию его движения — лишь мелькнула скуластая, по–собачьи вытянутая морда с абсолютно пустыми, словно мертвыми, карими глазами. Его кулак описал короткую дугу и врезался мне в челюсть. Не было даже боли в привычном понимании. Мир просто взорвался ослепительной белой вспышкой, а затем мгновенно провалился в густой, черный, липкий ватный туман. Последнее, что я почувствовал — запах плесени и пыли от ковра, на которой ничком рухнуло мое тело.

Сознание возвращалось обрывками. Сначала — только звуки, искаженные, как будто из–под толстого слоя воды.

— … schweinehund! Donnerwetter noch mal! — это ругался фон Вондерер, его обычно спокойный, ровный голос сейчас был пронзителен от ярости и, как мне показалось, от испуга. — Идиоты! Кретины! Он чуть не убил меня!

Потом раздался другой голос, высокий, чистый, звонкий, почти мальчишеский, без тени волнения.

— Угрозы для вашей жизни не было, господин майор. Как вы и приказывали, магазины оружия часовых — пусты. Он не смог бы выстрелить, даже если бы снял предохранитель.

— Это не оправдание, Эрик! — зашипел фон Вондерер, уже чуть спокойнее. Послышался звук зажигалки, потом — глубокий вдох и выдох. Пряный запах турецкого табака снова пополз в моем направлении. — Он мог ударить, задушить, выбить глаз! Или схватить свой собственный пистолет со стола! Ваша задача — контролировать ситуацию полностью, а не на девяносто девять процентов! Моя безопасность должна быть на первом месте, фельдфебель!

— Простите, господин майор, — безропотно и все тем же звонким голосом ответил невидимый Эрик. — Но вы сами запретили надевать на него наручники.

Даже сквозь туман в голове я удивился, что у каменного истукана с лицом добермана вдруг оказался фальцет, как у юного солиста из церковного хора.

— А теперь, Эрик, я приказываю надеть на него наручники! — брюзгливо сказал фон Вондерер. — И поживее! Да, и принесите стул из допросной, а то этот вряд ли его удержит.

Мне грубо вывернули руки за спину. Холодный металл наручников сомкнулся на моих запястьях. Их затянули с такой силой, что тонкие дуги буквально впились в кожу, пережимая кровоток. Потом подхватили под мышки и, рывком приподняв, усадили на какое–то жёсткое массивное основание, явно не принадлежавшее к изящному гарнитуру этой гостиной. С трудом приоткрыв глаза, я понял, что сижу на чем–то, напоминающем электрический стул — основательном сооружении из толстых брусьев, оснащенном ремнями на ножках и подлокотниках.

Эрик, методично и молча, пристегнул меня, затянув ремни на ногах и поперек груди. Сразу стало тяжело дышать. В конце он притянул мою голову к высокой спинке стула. Теперь я смог бы двигать только глазами. Но я, на всякий случай, продолжил изображать глубокий обморок.

— Готово, господин майор, теперь он никуда не денется! — доложил фельдфебель.

— Отлично, Эрик! — сказал фон Вондерер, и сел в свое кресло за столом. — Он в сознании?

— Еще нет! — заглянув мне в лицо, ответил фельдфебель. — Позвольте вопрос, господин майор?

— Спрашивай, Эрик! — тяжело вздохнул фон Вондерер.

— Зачем мы вообще возимся с этой русской свиньей, господин майор? У нас полно работы. Если вы считаете его диверсантом, то не лучше ли отправить его в подвал к остальным? Или просто застрелить здесь, как бешеную собаку. Зачем это театральное представление?

Я затаил дыхание, слушая ответ абверовца.

— Хороший вопрос, фельдфебель, — сказал фон Вондерер, и в его голосе снова появились знакомые нотки интеллектуального самолюбования. — Я объясню. Этот человек… он не просто вражеский диверсант, надевший нашу форму. Он — вызов лично мне. Он умён, дерзок, абсолютно бесстрашен и фанатично предан своей варварской идее. Сломать такого — это высшее профессиональное достижение для офицера разведки. Заставить его самого, добровольно, признать превосходство нашей расы, нашей системы, нашего образа мысли… а потом, — фон Вондерер сделал паузу, и я услышал, как он с наслаждением затягивается сигаретой, — а потом, когда он уже даст все показания, когда мы вынем из него всю информацию, как косточки из спелой вишни… тогда его можно будет вышвырнуть. Как ненужный инструмент. Расстрелять самим или отправить в концлагерь для показательной казни. Но сначала — сломать. Это дело принципа. Моего личного принципа.

В его словах не было эмоций, только холодная, расчётливая жестокость. Это было даже страшнее, чем крик. Я почувствовал, как по спине, несмотря на прохладу, потек горячий пот.

Эрик ничего не ответил вслух. Вероятно, просто кивнул.

— А теперь, — продолжил майор, и его голос стал будничным, деловым, — я хочу кофе. Распорядись, Эрик! А потом сходи и выясни, что это была за идиотская стрельба под нашими окнами. Доложить сразу!

— Слушаюсь, господин майор, — своим звонким мальчишеским голосом ответил фельдфебель и его шаги затихли в коридоре.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тихим бормотанием рации за стенкой. Руки за спиной уже полностью онемели, зато снова вспыхнула боль в боку, к которой добавилось жжение в скуле, в которую пришелся удар Эрика.

Через несколько минут солдат принес майору завтрак. Божественный аромат настоящего, свежесваренного кофе ударил в нос, заставив мой пустой желудок сжаться от мучительного спазма. Его оттенял тонкий запах поджаренного белого хлеба.

Я осторожно, под прикрытием свисающих на лоб прядей волос, открыл глаза. На краю стола, рядом с бронзовым письменным прибором, теперь стоял небольшой серебряный поднос. На нем — высокая фарфоровая чашка с дымящимся черным кофе, тарелочка с двумя аккуратными, как на картинке из кулинарной книги, гренками, подрумяненными до золотистой корочки. Дополняли натюрморт крохотные плошки со сливочным маслом и джемом.

Фон Вондерер с удовольствием потянул носом воздух и вдруг открыл ящик стола. Оттуда он извлек маленькую серебряную стопку, бутылку с темно–янтарной жидкостью и надписью «Энисели. КВВК», блюдце с дольками лимона. Его движения были неторопливы, полны сознательного изящества. С легким хлопком выдернув пробку, майор налил коньяк в стопку. Снова принюхавшись, он поднес ее к свету, чтобы полюбоваться игрой бликов на поверхности и только потом начал пить. Не так, как пьют русские — залпом, чтобы ударило в голову и согрело душу. Абверовец смаковал — делал маленький глоток, держал коньяк во рту, потом так же медленно проглатывал. Это был ритуал. Он употреблял алкоголь не для опьянения, а для того, чтобы насладиться моментом, вкусом, своим положением.

Когда стопка опустела, он аккуратно поставил ее на стол и только тогда взял чашку с кофе. Пил он его так же медленно, отхлебывая по чуть–чуть. Затем, не спеша намазав гренки маслом и джемом, принялся отламывать и отправлять в рот небольшие кусочки, тщательно их пережевывая. Не откусывать от целого бутерброда, а именно отламывать! Каждый его жест, каждый звук — легкий стук фарфора о фарфор, тихое хрустение корочки — били по моим нервам сильнее любых пыток. Он демонстрировал не просто сытость. Он демонстрировал цивилизацию и культуру, как он это понимал. И делал это, похоже, специально — майор догадался, что я пришел в себя.

Поняв, что прикидываться бесполезно, я широко раскрыл глаза и уставился на фон Вондерера в упор.

— Прости, что не предлагаю разделить со мной трапезу, дорогой Игорь! — ничуть не смутившись, сказал майор. — У тебя все равно руки заняты!

— Да и самому, небось, маловато, милый Вольфганг! — усмехнулся я. — Кушай, не обляпайся! И, главное, жуй тщательнее — я никуда не тороплюсь и спокойно подожду, пока ты закончишь.

Пока он завтракал, я огляделся, не поворачивая головы. Автоматчики по–прежнему стояли рядом с оружием наизготовку. Только теперь это были другие солдаты, такие же молодые, с каменными лицами.

Из окна лился бледный свет зимнего утра. Стало видно небо — низкое, серое, затянутое сплошной пеленой облаков, из которых периодически сыпалась мелкая, колючая снежная крупа. Она царапала по стеклу, создавая унылый, монотонный звук.

Дверь открылась без стука. В комнату стремительно, но бесшумно вошел Эрик. На его обычно бесстрастном лице я уловил легкую озабоченность. Он подошел к столу и вытянулся по стойке «смирно».

— Ну, фельдфебель? — поставив чашку, спросил фон Вондерер, вытирая губы белоснежной льняной салфеткой.

— Докладываю, господин майор. Инцидент на внешнем посту. На часовых у главного входа в здание было совершено нападение.

— Нападение? — майор нахмурился. — Кем? Сколько их было?

— По показаниям уцелевшего часового, нападавших было двое. Они передвигались на мотоцикле с коляской. Подъехали почти вплотную к посту, внезапно открыли огонь из автоматического оружия — один из «ППД», второй, вероятно, из трофейного «МП–40». Двое солдат убиты наповал, один тяжело ранен, он сейчас у врача. Нападавшие скрылись. Их преследовал моторизованный патруль, но вскоре потерял в заваленных обломками переулках.

— Что за мотоцикл? — резко спросил фон Вондерер.

— «Цюндапп КС–750», господин майор, — ответил Эрик.

— Наш мотоцикл? — уточнил фон Вондерер.

— По описанию очень похож на тот, который угнали ночью возле музея, господин майор, — размеренно, как механический автоматон, ответил Эрик. — С пулеметом «МГ–34» в коляске.

— Это там, Эрик, где диверсанты перестреляли шесть наших солдат? — спросил фон Вондерер, потирая виски указательными пальцами.

Фельдфебель только кивнул в ответ.

— Интересно, Эрик, чего хотели нападавшие? — призадумался фон Вондерер, бросив на меня острый взгляд, словно подозревал соучастие. — Это было похоже на попытку штурма?

— Сомнительно, господин майор, — мотнул головой фельдфебель. — Штурмовать здание такими ничтожными силами? Они, конечно, фанатики, но ведь не самоубийцы. К тому же, они ведь даже не пытались прорваться в подъезд. Просто обстреляли пост и уехали.

— Тогда в чем была цель нападения, Эрик? Убить часовых? — снова глядя на меня, спросил фон Вондерер. — Но зачем? Так явно подставиться…

— Интересная деталь, господин майор: на стене дома во внутреннем дворе, там, где, судя по следам на снегу, некоторое время стоял их мотоцикл, обнаружили странный знак — начертанные обломком кирпича три горизонтальные черты. И одна вертикальная, слева от них, — монотонно доложил Эрик, а после небольшой паузы добавил, и в его звонком голосе впервые прозвучала неуверенность: — Мы сфотографировали этот знак. Но что это означает — неизвестно.

Внутри у меня все перевернулось. Ерке и Кожин не ушли. Они оставили мне сообщение: «Привет, Игорь. Мы живы. Мы тебя не бросили. Мы здесь». Раненые, изможденные, но нашедшие в себе силы не просто бежать, а совершить эту безумную, дерзкую вылазку. Парни обстреляли пост не для того, чтобы прорваться ко мне — это действительно было бы самоубийством. Они сделали это, чтобы привлечь внимание к своему посланию. Понятному только мне. Это была крупица надежды, брошенная в черную воду отчаяния.

Фон Вондерер молчал, погруженный в размышления. Потом медленно поднялся из–за стола, подошел к окну и долго смотрел на улицу, закурив новую сигарету.

— Черточки, значит… — тихо проговорил он, больше сам для себя. — Интересно. Очень интересно. Эрик, увеличьте охрану по периметру в два раза. И принесите мне фото этого «шедевра». Наши русские друзья любят играть в кошки–мышки. Что ж… посмотрим, кто кого переиграет.

Фон Вондерер обернулся от окна, и его взгляд, холодный и цепкий, упал на меня. Он смотрел долго, словно пытаясь понять, что творится у меня в душе после доклада фельдфебеля. Потом потушил сигарету в пепельнице и вытер пальцы белоснежной салфеткой. Майор проделывал все это с театральной медлительностью, явно наслаждаясь своей властью и моей беспомощностью.

— Дорогой Игорь, наше замечательное общение зашло в тупик. Ты не желаешь быть разумным. Я не желаю тратить время впустую. Значит, нам нужен новый… стимул! — сказав это, майор кивнул Эрику.

Фельдфебель, не проронив ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Его шаги затихли в коридоре.

— Ты помнишь, я упоминал одну нашу пленную? Переводчицу? — майор сел за стол и снова закурил. — По фамилии Глейман. Ты — Глейман, и она — Глейман. Любопытное совпадение, не правда ли?

Дверь открылась. Фельдфебель грубо втолкнул в комнату женщину лет сорока.

Это была она — прабабушка, я узнал ее сразу, хотя никогда не видел воочию, только на пожелтевших фотографиях из семейного альбома. Даже здесь, в сорок первом году, мне не удалось с ней увидеться, только пару раз поговорить по телефону. И вот теперь такая встреча…

Она была худощавой, даже хрупкой на вид, в перепачканной известкой зеленой гимнастерке и темно–синей форменной юбке. На ногах — изящные, видимо сделанные на заказ, хромовые сапоги. Темно–русые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями на лоб и виски. Лицо — бледное, осунувшееся, с большими серыми глазами, в которых читалась смертельная усталость. А на левой щеке, от скулы почти до подбородка, расцветал чудовищный, багрово–синий синяк.

Сердце у меня упало куда–то в живот, а потом с силой рванулось в горло, застучав, как отчаянный молоток.

— Садитесь, фрау Глейман, — с издевательским радушием предложил майор. — Прошу прощения за столь раннее приглашение в гости, но обстоятельства требуют вашего присутствия.

Эрик, положив ей на плечо руку, усадил прабабушку на «венский» стул. Она села, выпрямив спину, сложив ладони на коленях. На меня она не смотрела. Вообще. Ее взгляд был устремлен куда–то в пространство перед собой, в точку на загаженном ковре. Но в ту долю секунды, когда она переступала порог, я поймал в ее глазах вспышку — она узнала сына. Но мгновенно оценила ситуацию и не выдала себя даже звуком — раз сын в немецкой форме, значит, на задании.

Майор несколько минут, попыхивая сигаретой, попеременно разглядывал нас, как коллекционер, оценивающий редкие китайские вазы.

— Удивительное сходство, — сказал он задумчиво. — Цвет волос — один в один. Темно–русый, с этим… золотистым отливом на свету. Цвет глаз одинаковый — серые с зеленоватым оттенком. А вот скулы и носы — разные. У фрау Глейман легкая курносость. А у нашего юного диверсанта — напротив, нос слегка крючковатый. Эта… деталь, вероятно, досталась Игорю от его уважаемого батюшки — полковника Красной Армии Петра Глеймана?

Майор затушил сигарету, положил перед собой блокнот и взял остро отточенный карандаш.

— Итак, мои дорогие… гости, перейдем ко второй части нашего увлекательного разговора. Фрау Глейман, вы работали переводчицей в разведывательном отделе штаба Западного фронта. Это факт. Ваши коллеги уже подтвердили. Давайте сэкономим время. Ответьте на несколько вопросов, и, возможно, мы найдем для вас более подходящее занятие, чем сидеть в холодном подвале. Вопрос первый: какие именно документы вы переводили в последнюю неделю перед захватом Смоленска? Конкретно.

Надежда Васильевна ответила после длинной паузы абсолютно безжизненным голосом, не поднимая на майора взгляд.

— Я переводила многое. Приказы, сводки, рапорты о потерях. Не помню конкретно.

Фон Вондерер что–то долго записывал в блокнот, а потом спросил:

— Вопрос второй: из каких источников в ваш отдел поступали разведданные о дислокации подразделений группы армий «Центр»?

— Не знаю. К информации об источниках я не была допущена, — тихо, но ровно и без всякого волнения ответила Надежда Васильевна. — Сотрудники отдела приносили мне немецкие документы, я их переводила.

На этот раз фон Вондерер всего лишь что–то подчеркнул в блокноте и продолжил допрос.

— Вопрос третий: кто из сотрудников отдела координировал уничтожение секретных документов штаба? Вы присутствовали при этом?

— Работа с секретными документами не входила в круг моих обязанностей, — монотонно ответила Надежда Васильевна. — Мне приказали эвакуироваться задолго до нападения на штаб.

— Вопрос четвертый: в вашем отделе велась картотека на агентуру в тылу противника. Кто ею занимался?

— Меня в такие дела не посвящали. Я всего лишь переводчица, — продолжала гнуть свою линию Надежда Васильевна.

— То есть вы не знаете, чем занимались ваш непосредственный начальник, майор Круглов и его заместитель лейтенант Ерке? — тут майор фон Вондерер сделал искусную паузу, внимательно следя за ее лицом, — у вас очень интересный случай слепоты и глухоты.

Она чуть помолчала, и в первый раз посмотрела прямо на абверовца, в ее глазах промелькнуло что–то вроде презрения, но лицо оставалось каменным.

— Даже если бы я что–то знала, то не стала бы вам ничего говорить.

Фон Вондерер отложил карандаш. Его тонкие губы растянулись в холодной улыбке. Он медленно кивнул Эрику, который стоял за спиной прабабушки, скрестив руки на груди.

Фельдфебель сделал два быстрых шага вперед. Его движение было стремительным и точным, как бросок змеи. Он без замаха ударил ладонью по щеке женщины. Раздался мерзкий звук, словно ударили доской по мокрой глине.

Голова Надежды Васильевны дернулась в сторону, но она даже не вскрикнула, лишь глухо ахнула. А я… Я не смог сдержаться. Все мое тело рванулось, натягивая ремни до скрипа. «Электрический стул» подо мой жалобно заскрипел. Из горла вырвалось какое–то хриплое, звериное рычание. Автоматчики по бокам ощутимо напряглись, их пальцы легли на спусковые крючки.

Фон Вондерер повернулся ко мне. Его глаза блеснули торжеством, холодным и жестоким.

— Ага… Вот он, момент истины! Эрик! Еще.

Фельдфебель, не меняясь в лице, еще раз коротко махнул ладонью. Снова раздался тот же отвратительный звук пощечины. Надежда Васильевна прикрыла глаза, ее губы плотно сжались, из носа показалась тонкая струйка крови.

— Хватит! — заорал я, уже не в силах контролировать себя. — Ты, мразь! Оставь ее в покое, бей меня!

— О, нет, дорогой Игорь, — майор встал и вышел из–за стола. Он встал позади женщины, положил ей на плечо руку, и та вздрогнула, как от прикосновения гадюки. — Тебя бить бесполезно. Ты фанатик. Ты стерпишь. А вот смотреть, как бьют твою мать… Это совсем другое дело! — Он наклонился к самому ее уху, и «доверительно» прошептал, не сводя с меня глаз. — Я ведь правильно вычислил: она — твоя мать? Не тетка, не сестра. Родственная связь — удивительная вещь. Она ломает любую выучку, любой фанатизм. И ты все мне расскажешь. Все, что знаешь. Или… — он выпрямился, и его голос стал сладким, ядовитым, — … или я прикажу фельдфебелю не останавливаться. Ее будут бить прямо у тебя на глазах, пока она не потеряет все зубы. А потом я отдам ее солдатам. У них здесь, на фронте, не так много развлечений. Они оценят такую… зрелую женщину. Пустят по кругу. Правда, Эрик?

Фельдфебель стоял, глядя на Надежду Васильевну своими мертвыми глазами, и лишь слегка кивнул, как будто речь шла о погоде. На лице фон Вондерера расплылась мерзкая, самодовольная улыбка. Он добился своего. Нашел слабое место.

Я смотрел на свою прабабушку. Она сидела, опустив голову, растрепавшиеся волосы скрывали ее лицо. Плечи слегка вздрагивали. От боли? От унижения? Или от ярости? Я не знал. Во мне боролись два человека: хладнокровный «попаданец», знающий, что любое слово сейчас — смерть для нее, для меня, для дела, и семнадцатилетний парень, для которого эта избитая женщина — мать. Родная кровь. И этот парень орал внутри меня от бессилия и ненависти.

Майор, удовлетворившись произведенным эффектом, сделал круг по комнате, потирая руки. Он был на вершине успеха.

— Ну что, Игорь? Решай. Время — деньги. Говори, или мы начнем…

Он не успел договорить.

Это произошло так быстро, что мозг не сразу осознал увиденное. Надежда Васильевна, которая секунду назад сидела сгорбленная и разбитая, вдруг прыгнула со стула из сидячего положения, как разжатая пружина. Ее тело, худое и легкое, обрушилось на фон Вондерера, и сбило его с ног. С глухим стуком они рухнули на пол, на загаженный ковер. Майор попытался оттолкнуть ее, но женщина вцепилась зубами в его нос, а руками — в уши.

Раздался пронзительный вопль фон Вондерера — смесь дикой боли, ужаса и ярости. Он забился под ней, силясь освободиться, но ее хватка была железной.

Фельдфебель, на собачьей роже которого промелькнуло нечто вроде удивления, бросился к сцепившимся телам. Он схватил женщину за плечи, пытаясь оторвать, но не вышло. Автоматчики явно растерялись от такого «перформанса» — стволы «МП–40» качнулись в сторону схватки на ковре, но тут же вернулись ко мне.

Я рванулся, дергаясь всем телом, как рыба на крючке. Ремни впивались в грудь, ноги, лоб. Стул скрипел и подпрыгивал.

Эрик, поняв, что просто так женщину от начальника не оторвать, нанес несколько сильных ударов, целясь по почкам и позвоночнику. Но Надежда Васильевна только мотала головой, как бультерьер, не разжимая челюстей. Это была ярость загнанного зверя, последний, отчаянный акт сопротивления. Она защищала сына. Ломала игру палачу самым простым и страшным способом — провоцируя свою смерть.

И добилась своего — фон Вондерер, сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда маленький, плоский пистолет — «Маузер М1910», и, не целясь, просто уткнув дуло в бок навалившейся на него женщине, нажал на спуск.

Выстрел прозвучал в комнате, как хлопок. Тело Надежды Васильевны дернулось. Но она не ослабила хватку. Майор, обезумев от боли и ужаса, нажал снова. И еще. И еще. Он стрелял, пока курок не стал щелкать вхолостую. Только тогда ее челюсти разжались. Только тогда Эрик смог оттащить ее обмякшее, безвольное тело и отшвырнуть в сторону, к стене, под акварели с видами Смоленска.

Фон Вондерер, весь залитый кровью, с дырой вместо носа, катался по полу, зажимая лицо руками и хрипло выкрикивая на родном языке:

— Diese widerliche alte Schlampe hat mir die Nase abgebissen! Verdammt! Sie hat mirdie Naseabgebissen!

А я смотрел на тело прабабушки. Она лежала на боку, лицом ко мне. На зеленой гимнастерке, ниже ребер, виднелись небольшие, очень аккуратные пятна. Серые глаза были широко открыты, но в них уже не было ни боли, ни ярости. Только какое–то невероятное спокойствие — она выполнила свой долг матери и бойца, сломала проклятому врагу его бесчеловечную игру. Губы Надежды Васильевны шевельнулись. Мне показалось, что ее последними словами были «прощай, сынок». Произнеся это, она закрыла глаза и затихла.

И тогда во мне что–то оборвалось. Сорвалось с цепи. Отступило рациональное мышление человека из будущего. Я пронзительно завыл, как волк, дергаясь в своих путах, чувствуя, как слезы сами собой хлещут из глаз. Мой отчаянный дикий, первобытный крик заглушил стоны майора. Автоматчики в страхе отшатнулись.

Эрик, непроизвольно поморщившись, шагнул в мою сторону и четко, акцентированно «зарядил» мне в челюсть. Прихваченная ремнем голова даже не мотнулась, а вой не прекратился. Тогда фельдфебель ударил в печень, угодив точно в шрам от раны.

Острая, разрывающая боль, пронзила меня, заставив на миг забыть обо всем — о смерти, о ярости, о плене. Воздух со свистом вырвался из легких. Сознание милосердно прекратило мои мучения, погрузившись в густую, бездонную, бархатную тьму.