Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 6

Глава 6

16 декабря 1941 года

Полдень

Мы свернули в узкий переулок, заваленный обгоревшими стропилами и листами жести от рухнувшей крыши. Запах гари здесь был особенно едким, с привкусом горелой плоти. Сзади поднимался огромный столб густого дыма, подсвеченный багровыми отблесками огня. Это что же так здорово полыхает? Ну, не документы же? Воздух звенел от тревожных криков на немецком. Где–то рядом затрещали выстрелы — похоже, что паникующие немцы стреляли по теням.

Нам нужно было уходить как можно дальше от эпицентра хаоса, который мы же и создали. И мы двинулись, стараясь избегать улиц, дворами и переулками. Сапоги утопали в сугробах, покрытых тонкой корочкой из смеси сажи, пыли и красноватой кирпичной крошки.

— Игорь, куда мы? — выдохнул Виктор, едва поспевая за мной.

— Прочь отсюда! На север, к Днепру!

Выбравшись из очередного переулка, мы оказались на неширокой улице. Здесь разрушения были не столь тотальными. Каменные двух– и трехэтажные дома дореволюционной постройки выстояли, но почти все окна были выбиты, а фасады иссечены осколками. Мимо проползла колонна из четырех немецких грузовиков «Опель Блиц», которую замыкал «Кюбельваген».

Когда они скрылись за поворотом, я выдохнул и посмотрел на Виктора.

— Доставай новые документы, Вить. Теперь мы… — я достал зольдбух и заглянул в него, — лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной дивизии.

— Лейтенант Манфред Ланге, — с легким поклоном «представился» Артамонов, найдя в пачке документов удостоверение с аналогичной воинской частью. — И что мы, якобы, здесь делаем?

— Направляемся на вокзал, чтобы принять пополнение для своего батальона! — предложил я.

— Ты уверен, что на вокзале будет пополнение? — удивился Витя.

— Ну, что–нибудь важное на вокзале непременно будет! — пожал я плечами.

— Ладно, понял, — кивнул Виктор, убирая зольдбух в карман. — Погнали!

Мы двинулись дальше, быстрым, уверенным шагом офицеров, у которых есть срочное задание. Наша основная цель — улица Краснофлотская — лежала где–то впереди, за этим морем руин. Я шел, внешне спокойный, но внутри каждый нерв был натянут струной. Для успокоения я периодически слегка похлопывал себя по карману, в котором лежал «Браунинг».

На перекрестке, у обнесенного решетчатой оградой здания бывшей школы, немцы поставили блок–пост — грузовик «Крупп» перекрывал проезд. Мы хотели обойти его по заваленному снегом тротуару, но солдаты в крашеных известкой касках и белых маскхалатах поверх шинелей остановили нас.

— Доброе утро, господа офицеры! — буркнул хмурый унтер–офицер с обветренным, красным лицом, разглядывая наши испачканные шинели. — Куда направляетесь?

— Ты что себе позволяешь, солдат! — неожиданно рявкнул на него Артамонов. — Стоите здесь, курите на посту, воинское приветствие офицерам не отдали, не представились!

— Смирно! — я поддержал игру товарища.

Солдаты неторопливо, нехотя выпрямились.

— Прошу прощения, господин лейтенант! — сверля Витю злобным взглядом, произнес немец. — Унтер–офицер Новински! Сорок пятая пехотная дивизия.

— Вы, Новински, с какой целью интересуетесь нашим маршрутом? — продолжал давить Артамонов.

— В городе до сих пор скрываются недобитые русские… — начал было говорить унтер, но Витя тут же его перебил.

— Мы что, похожи на недобитых русских?!! — заорал он, брызгая слюной, и мне даже показалось, что от его «праведного офицерского гнева» начал плавится снег в радиусе пяти метров. — Я сообщу вашему командиру о преступном самоуправстве его солдат!

И, повернувшись ко мне, громко добавил:

— Нет, ну каковы наглецы! Пойдемте, Ридель, мы уже опаздываем!

От лица унтера можно было прикуривать — и без того красное, оно налилось багрянцем. Его подчиненные буравили нас глазами, но предпочли не вмешиваться.

— Подождите, Манфред! — я мягко придержал разбушевавшегося товарища за рукав шинели. — Солдаты просто выполняют свой долг!

— Да, нам велели… — снова попытался что–то вякнуть Новински, но в этот раз его перебил я.

— Молчать! — от моего вопля солдаты даже отшатнулись. — Отвечать будешь, когда к тебе обратятся!

Унтер бессильно опустил плечи, принимая наше доминирование. Все–таки есть у немцев и положительные черты — например, почтение к субординации. Попробовал бы какой молодой лейтеха в Красной Армии так застроить боевого сержанта–сверхсрочника — был бы послан далеко и надолго.

— Новински! — я снизил уровень громкости своего голоса до «нормы». — Что вы здесь делаете?

— После взрыва в расположении двести двадцать седьмой дивизии мой ротный приказал блокировать перекресток возле бывшего русского штаба, — медленно, растягивая слова, ответил унтер. — И не допускать перемещение противника.

— То есть — о том, чтобы останавливать идущих по важным делам немецких офицерах, и речи не шло? — с иезуитской дотошностью продолжил выспрашивать я.

Новински, поняв, что фактически обосрался, кивнул — выражение злобы на его лице поменялось на виноватое.

— А, кстати, вы знаете, что случилось в штабе двести двадцать седьмой? — спросил я, сделав вид, что сменил гнев на милость. — Мы из двадцать девятой моторизованной, наш батальон на другом конце города стоит, но взрыв был слышен и у нас.

— Точно никто не знает, господин лейтенант! — пожал плечами Новински и тут же добавил, понизив голос до «интимного» шепота: — Но говорят, что русские диверсанты взорвали здание, в котором размещались тыловые службы. Трехэтажный дом просто сложился, словно карточный. Количество потерь пока неизвестно, завалы только начали разгребать.

— Новински, вы сказали, что здесь находился какой–то русский штаб? — внезапно спросил Артамонов, тыкая пальцем в бывшую школу за оградой.

— Так точно, господин лейтенант! — немедленно ответил унтер. — По слухам, здесь квартировало командование «фронта» — это то, что у нас называется «группой армий».

— Я знаю, что такой русский «фронт», — сморщился Артамонов, демонстрируя презрение к нижнему чину. А потом тихо добавил, как бы себе под нос: — Интересно было бы взглянуть…

— Не получится, господин лейтенант, — мотнул головой унтер. — Там сейчас абверовцы всё проверяют, документы мешками вывозят, пленных допрашивают. Свою охрану по периметру выставили, никого не пускают.

— Я так понимаю, этот русский штаб наши передовые части захватили? — спросил я.

— Первый полк двести двадцать седьмой дивизии, — кивнул унтер. — Прямо на бронетранспортерах на территорию въехали. Вон, видите, какие проломы в ограде? Но русские бились до последнего. Когда кончились патроны, их штабные офицеры пошли врукопашную и погибли в бою. В том числе два генерала. Живыми удалось взять лишь десяток человек, в основном женщин из обслуги.

Тут я похолодел — среди этих пленниц вполне могла оказаться моя прабабушка, Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова, служившая в штабе Западного фронта переводчицей.

— Пленных, говорите, прямо там допрашивают? — переспросил я, стараясь говорить как можно равнодушней. — Женщин, говорите, там много…

Артамонов незаметно толкнул меня локтем в бок, посчитав, что я переигрываю. Бросив быстрый взгляд на бывшую школу, я оценил монументальность и размеры здания, посчитал количество часовых, топчущихся на морозе у проломов в ограде, и понял, что лезть туда сейчас — извращенная форма самоубийства. Да и задание у нас было вполне четкое — найти досье. И всем остальным мы были обязаны пренебречь, в том числе и людскими жизнями. Включая собственные.

— Идемте, Ридель, мы уже сильно выбились из графика! — Витя решительно взял меня под руку и почти силой увел с перекрестка.

Улица, по которой мы шли, постепенно оживала, но странной немецкой военной жизнью. Я машинально делал зарубки в памяти. Вот в уцелевшем кирпичном доме, судя по усиленной охране, расположился штаб какого–то полка. У подъезда стояли не только часовые с «Маузерами 98k», но и пулеметный расчет с «МГ–34», прикрытый мешками с землей. А во дворе мы увидели несколько легковых машин и мотоциклов с колясками. У поднятого капота одной из машин топтался водитель–ефрейтор. Мимо нас неторопливо прошествовал майор с портфелем, мы щелкнули каблуками, отдавая честь. Он мельком глянул на нас, кивнул и сел в подъехавший «Хорьх–901».

Чуть дальше, у магазина «Продукты» с разбитыми витринами, солдаты разгружали «Опель–Блитц», таская внутрь ящики с патронами. Понятно — склад боеприпасов. Еще один потенциальный объект для диверсии. Вот длинное, одноэтажное здание без окон, вероятно, какой–то бывший склад. Перед ним — неровная очередь солдат к полевой кухне. Пахнуло вездесущим гороховым концентратом. Пункт питания. Я снова отметил адрес.

Но помимо военных объектов, город показывал нам и другое, гораздо более страшное лицо войны. Мы прошли мимо небольшой площади, где стояла полуразрушенная церковь. Ее стены были почерневшими от копоти, купол провалился. А перед ней, у позеленевшей от времени невысокой бронзовой ограды, лежали трупы пяти красноармейцев, без шинелей и сапогов, только в гимнастерках и штанах. И среди них — тело молодой девушки в синей кофточке с длинной косой. Лица казненных были покрыты инеем, на груди темнели кровавые пятна, рядом валялись винтовочные гильзы.

Я почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, а кулаки непроизвольно сжались так, что затрещали суставы. Виктор отвернулся и выдохнул:

— Твари…

— Держись, — прошипел я, хватая его за локоть и заставляя идти дальше. — Мы не можем здесь останавливаться. Мы ничего не можем для них сделать. Ничего, кроме одного — запомнить.

И мы пошли вперед. Артамонов шагал, опустив голову, я — стиснув челюсти до боли, чувствуя, как знакомая волна ненависти подкатывает к горлу. Каждый немецкий солдат, которого я видел, теперь представлялся мне не просто врагом, а соучастником этой казни. Мне хотелось выхватить «Браунинг» и начать их убивать, пока не кончатся патроны, пока кто–то не остановит меня пулей. Но я лишь скрежетал зубами и шел дальше. Задание. Оно было важнее жажды мести.

Наконец, мы вышли к Днепру. Величественная река, скованная льдом, лежала перед нами в обрамлении заснеженных берегов. Дым пожаров застилал небо, окрашивая все в грязно–серые, унылые тона. Мост, ведущий на другую сторону, был взорван. Перед въездом на него стояли три грузовика «Мерседес–Бенц», а рядом махали руками, явно о чем–то споря, полтора десятка немецких саперов.

— Краснофлотская должна быть где–то здесь, — сказал я, отойдя в сторонку и разворачивая карту. — Слева от моста, параллельно реке.

Мы свернули на узкую, застроенную старыми деревянными домами улочку. Здесь следы боев были не так заметны. Некоторые дома выглядели почти нетронутыми, лишь заколоченные окна и двери напоминали, что горожане были вынуждены оставить свои жилища. О былой мирной жизни вдруг напомнил запах свежеиспеченного хлеба. Но откуда он доносился, я так и не понял.

Мы медленно шли, сверяясь с картой и высматривая на домах таблички с номерами. Начали с «конца» и двинулись к «началу» улицы. Таблички висели не везде, и нумерация была не последовательной — отсутствовали дома с 42 по 36, а на нечетной стороне — с 47 по 41. Дом номер восемнадцать по улице Краснофлотской был одноэтажным, деревянным, на каменном фундаменте, почерневшим от времени — копией соседних домов, только резные столбики крыльца отличались. Окна были закрыты ставнями, печная труба не дымилась, и на первый взгляд дом казался нежилым, заброшенным.

Мы прошли мимо, не останавливаясь, на ходу окинув дом быстрыми взглядами. Было около полудня. Тусклое зимнее солнце, пробиваясь сквозь пелену дыма, дало необходимое освещение для изучения малейших деталей.

— Смотри, Вить, — тихо сказал я. — Снег рядом с крыльцом не тронут. Ни одного следа. И у калитки тоже. Или тут никто не был с прошлого дня, или… кто–то очень аккуратный.

— На калитке стоит тот же знак! Буква «Е», — внезапно сообщил Артамонов, нервно покусывая губу. — Совсем крохотный, нацарапанный гвоздем.

— Если снаружи нетронутый снег, то его могли нанести лишь изнутри, распахнув калитку во двор! — догадался я. — Выходит, что там кто–то сидит. Или сам Вадим, или его помощник.

— А если это ловушка? — осторожно оглядываясь по сторонам, спросил Артамонов.

— Чья ловушка и для чего ее устраивать? — вопросом на вопрос ответил я. — Давай проверим. Я зайду во двор и все там осмотрю. Ты остаешься здесь, прикрываешь. Если через десять минут я не выйду, и не подам сигнал… немедленно сваливай! Уходи из города, иди к точке эвакуации.

— Игорь…

— Это приказ, — отрезал я, хотя формально я не являлся командиром в нашей паре. — Если это засада, кто–то должен донести информацию о знаках «Е» и консервной банке с адресом.

Я зачем–то поправил фуражку, отстегнул клапан кобуры с «Парабеллумом», и, похлопав по карману, нащупал там «Браунинг». Сделал глубокий вдох, впуская в легкие колючий морозный воздух, и твердым шагом направился к калитке. Она распахнулась от легкого толчка. Скрип ее петель прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине заснеженной улицы.

От калитки во двор вела узкая натоптанная дорожка. Я медленно, стараясь не проваливаться в глубокий снег вокруг нее, прошел несколько метров до «развилки» — примерно посередине двора дорожка расветвлялась на несколько «рукавов». Которые вели к задней двери дома, сараю и дровам под навесом. Первым делом я проверил вход в дом. Дверь была старой, деревянной, с простой железной ручкой. Я постоял секунду, прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни единого звука.

Подняв руку, я постучал костяшками пальцев. Сначала тихо, потом громче. Ответа не последовало. Я дернул за ручку. Дверь оказалась заперта изнутри.

Затем я подошел к дровам, но ничего особенного среди них не обнаружил. Потом наступил черед сарая — покосившейся постройке в глубине двора. Дверь в него висела на одной петле, возле образовавшейся узкой щели намело небольшой сугроб, и протоптанная дорожка обрывалась прямо перед ним. Это выглядело так, что кто–то подошел к сараю, потоптался рядом, но не вошел.

Я медленно придвинулся вплотную и заглянул в щель между дверью и косяком. Изнутри пахнуло мышиным пометом, какой–то тухлятиной и еще, едва уловимо — человеческим потом.

Сердце забилось чаще. Я достал «Парабеллум» и ужом проскользнул в сарай, не тронув дверь и не потревожив сугроб у входа. Проникнув внутрь, я на несколько секунд замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. В узких лучах света, пробивавшихся через крохотные окошки под потолком, танцевали мириады пылинок. Сарай был заставлен старым хламом — поломанными ящиками, какими–то ржавыми железками, в которых с трудом угадывался садовый инструмент, и пустыми двадцатилитровыми бочонками, от которых и несло кислятиной. Я сделал несколько шагов вперед, вглядываясь в темные углы, но тут сбоку донесся шорох одежды.

Я не успел направить пистолет в сторону опасности — появившийся из полумрака человек в советской военной форме одним ударом выбил у меня из руки «Парабеллум». Второй удар должен был попасть в висок, но я успел заблокировать кулак нападавшего предплечьем. В глазах немедленно потемнело от резкой боли в правом боку, а рука онемела от локтя до кисти.

Я в ответ ударил ребром ладони в горло, как учил Гурам Петрович. Но мой противник ловко увернулся. Завязалась молчаливая, но яростная схватка. Мы кружились среди старого хлама, наносили и блокировали удары, с грохотом опрокидывая пустые бочки и ящики.

Это была не простая драка. Напавший на меня человек оказался невероятно сильным, быстрым и техничным. Он не тратил сил на лишние движения, каждый его удар был точным и метким, направленным в горло, в пах, в глаза. Он работал беззвучно, сжав зубы, при этом умудряясь не сбивать дыхание. Я отчаянно уворачивался, используя всё, чему меня научили в «Сотке».

В какой–то момент мы сцепились в подобии клинча и, врезавшись с размаху в стену, опрокинулись на пол, раздавив своими телами сгнившую бочку — в нос ударила резкая вонь гнилой рыбы. Я пытался достать нож, но его рука, железная, как тиски, сжимала мое запястье. Наконец, с нечеловеческим усилием, мне удалось оттолкнуть противника от себя. Мы оба, тяжело дыша, «разошлись по углам ринга» — отползли подальше друг от друга.

Слегка отдышавшись, я с трудом поднялся и принял боевую стойку, чувствуя, как по щеке течет теплая струйка крови из рассеченной брови. Рана в правом боку буквально горела огнем, и я с трудом мог шевелить «отсушенной» рукой.

Где–то в «процессе единоборства» с меня слетела фуражка, и сейчас лицо на несколько секунд угодило под луч света из окошка.

Внезапно из полумрака прозвучал голос моего противника, напряженный, с ноткой неподдельного изумления.

— Глейман? Игорь?

Он шагнул вперед, опуская руки, всем видом показывая, что не собирается атаковать. Я присмотрелся — его молодое, обветренное лицо с умными прищуренными глазами показалось мне смутно знакомым. Только через несколько секунд я вспомнил — это был «сержант Володя», верный помощник Аркадия Гайдара, в пору исполнения «добрым детским писателем» обязанностей особиста в «Группе Глеймана».

— Володя? — удивленно выдохнул я. — Ты как, черт возьми, здесь оказался?

— Младший лейтенант Владимир Кожин, сотрудник разведотдела Штаба фронта! — козырнув мне, ответил бывший сержант. — Лейтенант Ерке поручил мне наладить связь с… товарищами.

— Считай, что наладил! — усмехнулся я. — Мы с напарником посланы командованием к Вадиму Ерке. Вчера ночью высадились на парашютах в окрестностях города. Спасибо за… ласковую встречу, Володя!