Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 16

Глава 16

18 декабря 1941 года

Ночь

Я вжался в снег, ощущая холод даже сквозь полушубок. Звук шагов слышался уже в нескольких метрах. Сердце билось абсолютно ровно, но руки были ледяными. «Козырь», спрятанный в рукаве, ждал своего момента. Второй раз попадать в плен я не желал. Сквозь треск работающих на холостых оборотах мотоциклетных двигателей я услышал негромкие голоса.

— Das ist wahrscheinlich nur ein Zivilist… In einem Pelzmantel und Pelzmütze… Sieht aus wie ein Bauer… — сказал молодой немец. (Должно быть, это просто гражданский… В шубе и меховой шапке… Выглядит как крестьянин…)

— Nein, Heinz… Auf solchen Mützen laufen die schrecklichen russischen Kosaken herum… Ich habe Bilder gesehen… — ответил солдат постарше. (Нет, Хайнц… В таких шапках ходят страшные русские казаки… Я видел картинки…)

— Seid vorsichtig! Diese Russen sind unberechenbar! — оборвал их рассуждения третий. (Будьте осторожны! Эти русские непредсказуемы!)

Я прикрыл глаза, делая вид, что без сознания или мертв. Скрип снега под сапогами послышался прямо над головой.

— Steh auf! Вста–авай! — грубый окрик прозвучал почти над ухом, и тяжелый сапог с подбитой металлическими заклепками подошвой ткнул меня в бок.

Я приподнял голову, но из–под надвинутой на самые брови папахи видел только три пары ног, топтавшихся рядом. Две пары — стандартные армейские, с низкими, широкими голенищами. Третья — более «изящные», высокие, явно офицерские.

— Нихт… нихт шиссен… — простонал я, изображая панический испуг, и начал медленно подниматься, путаясь в длинных полах полушубка.

— Schweig doch! — рявкнул тот, что был в офицерских сапогах. Он шагнул вперед, нагнулся, и его рука схватила меня за воротник, пытаясь приподнять.

Это был идеальный момент для нападения. Я мягко подался навстречу его рывку, как бы помогая меня поднять. Рука с пистолетом выскользнула из рукава. Я даже не целился. Просто упер дуло в живот немца, ощущая сквозь ткань шинели его напрягшийся «пресс» и нажал на спуск.

Выстрел прозвучал глухо, словно хлопок. Немец ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и его хватка ослабла. Я оттолкнул его, но, тут же потеряв опору, завалился на спину. Стоящие рядом солдаты еще ничего не поняли, стволы их винтовок были опущены вниз. Я попытался поймать в прицел ближайшего, но сползшая папаха снова накрыла мне пол–лица. Я отчаянно дернул головой, пытаясь скинуть шапку, но ничего не вышло.

И тут над головой просвистели пули. И только мгновением спустя я услышал выстрелы. Короткая автоматная очередь смела молодого фрица, и он рухнул прямо на меня. Но второй, более опытный, успел припасть на одно колено и вскинуть «Маузер». Это ему не помогло — снова поблизости рявкнул «ППД» и немец, пораскинув мозгами, сполз на окровавленный снег.

Со стороны мотоциклов «прилетела ответка» — пулеметные пули прошили заборчик. Но «развернуться» в полную силу пулеметчику не дали — снова протрещал автомат и стрелок скорчился в своей коляске.

Парой секунд спустя за простреленными досками выросла огромная белая фигура — облаченный в комбинезон Петя Валуев ловко перемахнул через препятствие и одиночными выстрелами в голову «проконтролировал» врагов.

Наступила тишина, оглушительная после грохота выстрелов над головой. Только стоящие неподалеку «Цюндаппы» продолжали тарахтеть на холостых оборотах, выбрасывая в морозный воздух сизые клубы выхлопа.

Я скинул с себя труп молодого солдата и попытался встать. В ушах стоял звон, проклятые полы полушубка снова мешали двигаться.

— А ты вовремя! — сказал я Валуеву. — Снова стреляли?

Петр оглядевшись, и не обнаружив новые цели, подошел ближе и протянул руку. Его лицо в лунном свете было серьезным, но в уголках рта играла привычная усмешка.

— Я, пионер, не нанимался каждый день тебя из–под пуль вытаскивать! — сказал Валуев, рывком поднимая меня на ноги. — У меня, знаешь ли, куча других важных дел — поспать, поесть, командиру нахамить…

— А тут, значит, вылезаю я, со своим цирком… — Толкнув ногой тело офицера, я вытащил из–под него «МП–40», понадеявшись, что этот экземпляр будет «рабочим».

— Лучше пулемет возьми! — посоветовал Валуев. — Вон, в коляске стоит «МГ–34». И обойди баньку с другой стороны. Бой не закончен. Надо помочь нашим ребятам выбраться с поля.

Сдвинув на затылок папаху, я повесил автомат на спину и подбежал к ближайшему мотоциклу. Стрелок в коляске был мертв. «МГ–34», установленный на шкворне, смотрел на меня раструбом пламягасителя, словно черным глазом. Я отстегнул крепление, снял пулемет и, охнув от тяжести (он весил под двенадцать кило), шагнул в указанном направлении.

— Патронов побольше возьми! — крикнул мне Валуев. — Задави их огнем. А я под шумок подберусь ближе и кину гранату.

Я вытащил из коляски две тяжелых «улитки» с лентами на пятьдесят патронов и, согнувшись под тяжестью оружия, побежал вдоль улицы, обходя засевших в бане немцев. Небольшой бревенчатый домик под двускатной крышей, крытой потемневшим от времени тесом, стоял на отшибе, отдельно от жилых домов. Вход в него был только один — низкая, но довольно широкая дверь. Крохотное оконце, выходящее на поле, находилось под самой кровлей — через него было удобно контролировать окружающую местность и стрелять, но невозможно было вылезти. Идеальная ловушка для тех, кто внутри, и головоломка для тех, кто снаружи.

Я пробежал мимо трех приусадебных участков, прежде чем свернуть с улицы в калитку. Пробравшись через огород к задней части двора, залег за груду сложенных у забора дров, примерно в ста метрах от бани, с хорошим сектором обстрела боковой и передней стены. Внутри бани было темно, ни одного проблеска света, но засевшие там немцы явно никуда не делись, просто затаились.

Прижав приклад «МГ–34» к плечу, я поймал в прицел темный прямоугольник входа и нажал на спуск. Грохот пулемета привычно ударил по ушам. Длинная очередь свободно прошила доски двери, оставив на темном дереве светлые следы отколотых щепок. Из узкой щели между бревнами у самого нижнего венца блеснула вспышка выстрела. Пуля ударила в полено передо мной, осыпав лицо ледяной крошкой. Я ответил еще одной длинной очередью прямо по стене. Попасть в кого–то внутри я не надеялся, но моя задача была иной — давить фашистов, отвлекать, заставлять жаться к стенам, не давать поднять голову.

В этот момент я увидел, как из–за угла соседнего сарая метнулась тень. Валуев двигался стремительно и легко, несмотря на свои габариты рост, как большой хищный кот. В его руке была граната — немецкая «М–24» с длинной рукояткой. Добежав до бани, Петя прижался спиной к боковой стене, откручивая колпачок. Затем рванул за выпавший запальный шнур, на несколько секунд замер, а потом резко обогнул угол, распахнул дверь и швырнул «колотушку» внутрь. Мгновенно пригнулся и откатился обратно, за угол домика.

Прошла целая вечность — две или три секунды. Потом внутри бани полыхнула ослепительная желто–оранжевая вспышка, и грохот разрыва, приглушенный стенами, потряс воздух. Дверь вырвало с косяком, и из черного провала повалил густой дым, в котором замелькали языки пламени — вспыхнули припасенные хозяином веники.

Я немного подождал, но больше из бани не стреляли. Уже поднимаясь из своего «пулеметного гнезда», я услышал нарастающий, низкий рев двигателя. Похоже, что прибыла «тяжелая кавалерия» — на подмогу своим избиваемым патрульным спешила маневренная группа на бронетранспортере.

Валуев выскочил из–за укрытия. Не заходя внутрь, он «перекрестил» помещение бани двумя очередями из «ППД» и развернулся лицом к заснеженному полю. Приставив ладони ко рту, Петя заорал, что есть мочи, уже не особо скрываясь.

— Парни! Назад! Отходим! Слышите? Отходим!

Через несколько мучительно долгих секунд в поле что–то зашевелилось. Из темноты показались белые фигуры, одна скрюченная, ковыляющая, вторая рядом, поддерживающая первую. Я с облегчением увидел, что Кожин не только жив, но и двигается самостоятельно, хотя и при помощи Альбикова.

Они подбежали к забору, перемахнули через него и упали рядом со мной в снег, тяжело дыша.

— Володя, ты как? — спросил я, вглядываясь в осунувшееся, перепачканное снегом лицо Кожина.

— Жив, жив… — отмахнулся Кожин, хватая ртом воздух. — Пуля… в пулемет попала… Долбануло, словно кувалдой… Ребра, кажется, треснули…

Грохот бронетранспортера становился все ближе. Он был где–то совсем рядом, скрытый до поры за домами второй линии.

— Валим отсюда! Бегом! — скомандовал Валуев, подбегая к нам. — Уйдем огородами!

Мы рванули за ним, выскакивая со двора на улицу. И тут БТР, лязгая гусеницами, вылез из–за поворота метрах в ста от нас. Еще пара секунд — и его фары осветят нас, а потом заработают пулеметы.

— Не успеем! — выдохнул я, спотыкаясь о скрытое под снегом бревно.

И тут мой взгляд упал на два «Цюндаппа», все еще стоящие неподалеку с работающими двигателями.

— Петя! Мотоциклы! — закричал я, указывая направление.

Валуев на мгновение замер, оценил ситуацию — накатывающийся на нас бронетранспортер, и перспективу удирать от него по дворам, заваленным сугробами. Риск нарваться на другой патруль при использовании трофейной техники оказался гораздо ниже.

— Садимся! Альбиков, со мной! Кожин, с Игорем!

Мы вскочили на «железных коней». Я сел за руль, сунув пулемет Кожину, с кряхтением «упавшему» в коляску. Валуев, могучим движением рук развернул прямо на месте второй мотоцикл, и запрыгнул в седло. Альбиков уселся за ним, перекинув на спину свою «снайперку».

Я рванул с места, резко открыв газ. Заднее колесо забуксовало на снегу, «Цюндапп» вильнул, но затем «провалился» в укатанную колею и понесся вперед. Валуев мчался позади. Ветер, ледяной и резкий, хлестнул в лицо, заставив глаза слезиться. Но спасение было лишь в скорости.

Мы пронеслись мимо горящей бани, и вырулили на более–менее прямую улицу, ведущую вглубь «частного сектора». Сзади загремели пулеметные очереди с бронетранспортера. Немцы нас увидели, опознали по белым маскировочным комбинезонам и бросились в погоню. Но попасть в движущуюся цель из скачущего по неровностям «железного ящика» оказалось довольно сложным занятием. Да и догнать нас им будет затруднительно — гусеничная техника не могла соревноваться с мотоциклами. Мы выигрывали в этой гонке метр за метром и через пару минут окончательно оторвались — фары преследователя остались где–то далеко позади.

Но тут опасность появилась впереди. Улица плавно изгибалась, и сразу за изгибом, нам навстречу выскочили еще два мотоцикла. Очередной немецкий патруль, привлеченный стрельбой и взрывом, спешил на помощь камрадам. Расстояние стремительно сокращалось. Я увидел, как водитель переднего «Цюндаппа» начал привставать с седла, всматриваясь в нас — явно почуял неладное, но не смог сразу поверить, что русские будут так нагло рассекать по городу на трофейной технике.

— Стреляй! — рявкнул я Кожину.

Володя, стиснув зубы от напряжения, припал к прицелу «МГ–34». Пулемет, к счастью, не подвел. Короткая очередь перечеркнула первый мотоцикл. Солдат в коляске вскинул руки и вывалился за борт. «Цюндапп» вильнул, потерял управление и врезался в сугроб у забора.

А Кожин уже перенес огонь на вторую машину, но сразу не попал. Тогда он заорал и утопил спуск, длинной очередью сжигая остаток патронов в «улитке». Через отверстия в кожухе пулемета стало видно малиновое свечение разогретого ствола. Дистанция сократилась до десяти метров — пули смели водителя, «Цюндапп» зарылся передним колесом в снег и перевернулся, выбросив седока на несколько шагов вперед, как снаряд из катапульты.

Мы пронеслись мимо них, даже не сбавляя хода. Я оглянулся через плечо и увидел, как одна из фигур попыталась подняться, но тут же рухнула от выстрела Альбикова.

Я медленно выдохнул, и мы помчались дальше по пустынному, освещенному «старым» месяцем «лабиринту» одноэтажных домов. Но чувство облегчения длилось недолго. Впереди, на перекрестке, где наша узкая улица упиралась в более широкую, я увидел блокпост.

Из подручных материалов — мешков с землей, бревен из разобранных домов, немцы соорудили что–то вроде баррикады, перекрывающей весь проезд. За ней виднелись силуэты солдат, а на фланге, у стены каменного сарая, тускло поблескивал ствол легкой зенитки. По обе стороны баррикады горели костры, освещая подступы к блокпосту мерцающим, неровным светом.

Я резко затормозил, мотоцикл занесло и чуть не перевернуло. Валуев плавно остановился рядом. Мы встали в тени забора, разглядывая препятствие. Петино лицо казалось каменной маской. Его глаза метнулись от баррикады к кирпичным пакгаузам, крыши которых виднелись за ближайшими домами.

— Дальше не проехать! Бросаем мотоциклы! — его голос прозвучал тихо, но решительно. — Слева, похоже, железная дорога, вдоль которой мы выходили! Вернемся в подвал, отдохнем и подумаем, что дальше делать.

Он первым спрыгнул с мотоцикла и, не оглядываясь, нырнул в узкий проход между двумя сараями, из которого тянуло ледяным ветром, пахнущим угольной пылью и креозотом. Мы последовали за ним, бросив трофейные «Цюндаппы». Кожин привычно прихватил пулемет и несколько «улиток» с патронами.

Парой минут спустя мы уже пробирались вдоль путей, параллельно насыпи, шагая точно по своим старым следам. Обратная дорога не заняла много времени и, к счастью, обошлась без новых приключений. Уже через час мы поочередно пролезли в низкий вход, едва заметный в цоколе одного из пакгаузов.

Толстая дверь, обитая ржавым листовым железом, закрылась за спиной, отсекая ледяную зимнюю ночь, Массивный засов, с тихим лязганьем, заблокировал доступ. Валуев присел на корточки возле ржавого ведра, щёлкнул бензиновой зажигалкой и через минуту посреди подвала загорелся жаркий, бездымный костерок, отбрасывая на известняковые стены пляшущие тени.

Я, скинув с головы папаху и расстегнув полушубок, рухнул на свое старое место — стопку трухлявых досок, ощущая, как тепло живого огня медленно пробивается к телу. Рядом тяжело опустился Кожин, аккуратно поставив пулемет у ног.

— Фу–у–х… — выдохнул он, растирая ладонью грудь. — Кажется, просто огромный синяк. Дышать больно, но, вроде, не сломано ничего.

— Повезло, — тихо ответил я. — Мы все сегодня рядом со смертью бродили… Чудом увернулись.

— Значит, не судьба нам сегодня сдохнуть, — глухо проговорил Валуев, усаживаясь на ящик. Он снял шапку–ушанку и провел рукой по коротко остриженным, влажным от пота волосам. — Но тенденция мне не нравится!

— Я не могу понять — почему фрицы словно с цепи сорвались! — задумчиво сказал Альбиков. — Обычно по ночам они в укрытиях сидят, обложившись постами. А тут, как шальные, по городу носятся.

В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только мягким потрескиванием горящих в ведре щепок. Вопрос, витавший в воздухе с момента нашего выхода из этого подвала, был, наконец, задан вслух. Что происходит? Почему обычная, пусть и дерзкая вылазка диверсантов вызвала такую истеричную реакцию? Почему не просто усиленные патрули, а настоящая облавная охота с бронетранспортерами, блокпостами и зенитками, поставленными на прямую наводку?

— Я думал об этом, пока мы по дворам ползали, — первым нарушил молчание Кожин. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, как и подобает штабному разведчику. — Такое ощущение, что мы нарвались не просто на усиленную охрану, а угодили в эпицентр какой–то… спецоперации.

— Но для чего нужно было вводить в город дополнительные подразделения на БТР? — спросил я, глядя на язычки пламени.

— Они вообще никого не ищут, они просто охраняют, — уверенно сказал Альбиков. Он сидел, прислонившись к стене у двери, его смуглое лицо было непроницаемо, но в глазах плясали отблески костра. — И при этом сильно… нервничают.

— Фрицы нервничают? — скептически хмыкнул Валуев. — Сомнительно. Они машины. Машина может сломаться, но не запаниковать.

— Машина может дать сбой, если в ее программу заложили неверные данные, — брякнул я, и все посмотрели на меня, удивленные странными словами. — Что если они ждут не мелких диверсантов вроде нас? Что если они ждут чего–то большего? Например, контрудара Красной Армии.

В подвале снова стало тихо.

— Наши решили отбить Смоленск? — прошептал Валуев. — Но линия фронта… Перед вылетом нас сказали, что линия фронта стабилизировалась в сорока–пятидесяти километрах восточнее.

— А если наши попробуют подрубить прорыв у основания? — настаивал я. — Мы же видели эти бронетранспортеры с незнакомыми тактическими знаками. Для чего им усиливать гарнизон, если они имеют цель двигаться дальше на восток? Их ввели в город, зная, что русские могут быть уже где–то рядом, в лесах. Поэтому они так нервничают — для них любая тень, любой выстрел — это начало контрудара.

— Логично, — кивнул Валуев, потирая подбородок. Его взгляд стал сосредоточенным. — Тогда их истерика обретает смысл. Они не охотятся за нами. Они готовят город к обороне и панически боятся диверсантов, которые могут указать цели артиллерии или ударить в спину в решающий момент. Им кажется, что русские уже здесь, повсюду.

— Но это только теория, — тихо сказал Альбиков. — Предположение. Нам нужны факты. Без фактов мы слепые. Мы можем снова попытаться уйти из Смоленска, но при этом наткнемся на свежие немецкие части, выдвигающиеся на рубежи обороны.

Наступила пауза. План, который казался таким простым — вырваться из города под покровом темноты, — рассыпался в прах. Мы оказались в центре событий, о масштабах которых не имели понятия. Выход на юго–запад, к точке эвакуации у Дубков, мог вывести, вместо глухих лесов, точно к линии обороны, если фронт сдвинулся.

— Факты… — задумчиво повторил Валуев, посмотрев на Хуршеда. — Нам нужен «язык». Чтобы, как минимум, понять, из какого подразделения солдаты только что гоняла нас по сугробам и какие приказы у гарнизона.

Хуршед помолчал, машинально поглаживая тонкими пальцами оптический прицел.

— Взять «языка» в центре города, который кишит патрулями? — наконец произнес Альбиков, и в его голосе не было насмешки, только профессиональная оценка идеи.

— Давай пробежимся по окрестностям? — предложил Валуев. — Вдвоем, а то от этих инвалидов мало толку. До рассвета еще несколько часов. Присядем где–нибудь в тихом месте, понаблюдаем. Патрули наверняка курсируют по одним и тем же маршрутам. Выберем подходящий момент и… — Он говорил так, будто предлагал сходить за хлебом. В его голосе не было ни азарта, ни страха, только холодный расчет.

Альбиков смотрел на товарища почти минуту, словно решая, не шутит ли он, потом перевел взгляд на меня и Кожина. Я понимал его сомнение — риск был колоссальным. Провал означал смерть для всех нас. Но без информации мы были обречены на игру с завязанными глазами. Наконец Хуршед медленно кивнул.

— Согласен, Петя!

Валуев облегченно выдохнул.

— Парни, только не геройствуйте напрасно! — сказал Кожин. — Если что не так — отбой. Сразу возвращайтесь.

— Не волнуйся, Володя, мы — сама осторожность! — Альбиков встал. Его движения были удивительно спокойными. — Если не вернемся на рассвете — уходите из этого подвала.

Хуршед и Петя проверили оружие, попрыгали, проверяясь на стук и бряк, и бесшумно выскользнули в темноту декабрьской ночи. Володя тяжело поднялся, подошел к двери, зачем–то прислушался, затем задвинул засов и подкинул щепок в наш «очаг».

Я сел, подтянул к себе новый трофей, снял с «МП–40» крышку ствольной коробки и начал методично, старательно счищать нагар, чтобы не повторилась история с его предшественником. Кожин занял место Альбикова у входа, прислонился спиной к стене и закрыл глаза, но по дрожащим векам было видно, что он не спит. До рассвета оставалось около четырех часов, и он должен был принести нам либо ответы, либо окончательную погибель.