Цена вопроса - жизнь!

Глава 15

Ребята, пришедшие с Никитой, столпились у порога, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Заметив мой взгляд, они замерли, словно окаменев, и только их глаза, полные любопытства и тревоги, выдавали их волнение. Я с интересом разглядывала их: простые деревенские мальчишки лет десяти-двенадцати, в чистой, хоть и заштопанной одежде. Их полушубки из овчины и шапки, плотно надвинутые на лбы, защищали от мороза, а лапти, обмотанные шерстью, хоть и выглядели неказисто, но, видимо, справлялись со своей задачей.

— Госпожа, мы дять Никиту привели, да о Матвейке узнать хотели, — проговорил самый высокий мальчик, покраснев до корней волос. Он нервно теребил шапку в руках, явно чувствуя себя неловко. — Да и вот, принесли, — добавил он, протягивая мне корзинку с продуктами. Мой взгляд сразу упал на творог цвета топлёного молока, и я невольно сглотнула, вспомнив, как давно не ела ничего подобного. — Можно мы повидаемся с Матвейкой? — с надеждой спросил он, и в его глазах читалось искреннее беспокойство.

Мальчишки тут же подхватили его просьбу, и в комнате поднялся такой галдёж, что я едва разобрала отдельные слова. Все они наперебой говорили о Матвее и беспокоились о нём.

— Значит, так, — произнесла я, и в комнате мгновенно воцарилась тишина. Все взгляды устремились на меня — Для начала, спасибо вам за то, что привели дять Никиту и принесли продукты — сказала я, стараясь звучать мягко, но уверенно. — Но что касается Матвея, ответ — нет. Вам его повидать не удастся. Он, как я уже говорила, спит, и ему нужен покой, — объяснила я, заметив, как их лица вытянулись от разочарования. — Предлагаю поступить так: вы, ребята, отправляйтесь по домам и навестите друга позже, когда ему станет лучше. А дять Никита, — я перевела взгляд на мужчину, — пока останется у нас, чтобы присмотреть за сыном. Договорились?

Мальчишки облегчённо переглянулись, явно радуясь, что их не прогнали сразу, и согласно закивали. Никита, стоявший чуть поодаль, тяжело вздохнул, и вышел из группы ребят, сразу отделяя себя от них. Его лицо было серьёзным, но в глазах читалась благодарность за то, что ему позволили остаться. Он молча кивнул, давая понять, что согласен с моим решением.

— Ну мы тогда пойдём? — не то спросил, не то сообщил мальчишка, который и начал разговор со мной, а, дождавшись моего кивка, начал командовать ребятами, двигая их на выход.

— Госпожа, а можно я принесу варенье? Малиновое? Или мёду? — робко спросил один из ребят, когда остальные уже почти вышли. Он стоял на пороге, сжимая в руках шапку, и его глаза смотрели на меня с надеждой. Видимо, он долго собирался с духом, чтобы задать этот вопрос, и решился только сейчас, когда остался почти один. — Мама всегда лечит меня ими, когда я болею. И мне помогает! — добавил он, и в его голосе прозвучала такая искренняя уверенность, что я невольно улыбнулась.

Меня тронула его забота и желание помочь.

— Если мама будет не против, то это было бы замечательно, — мягко ответила я. — Спасибо тебе большое!

Его лицо осветила широкая улыбка, и он радостно подпрыгнул, словно получил самое лучшее одобрение.

— Разрешила! — донёсся до меня его радостный шёпот из-за двери, прежде чем он скрылся за ней, догоняя своих друзей.

Когда за мальчишками закрылась дверь, я кивнула Никите, чтобы он следовал за мной, и поспешила в тёплую кухню. Как же я была благодарна Ульяне за её настойчивость с платком! Холодный воздух, гулявший по коридорам старого дома, пробирал до костей, заставляя меня ёжиться. Я зябко передёрнула плечами, пытаясь согреться, и спрятала ладони в подмышки, хотя это почти не помогало. Казалось, холод проникал даже сквозь одежду.

Николай, заметив мои попытки согреться, неодобрительно покачал головой, но, к счастью, промолчал. Его молчание было мне на руку — я и так чувствовала себя неловко.

Идя по коридору впереди всех, спиной ощущала на себе любопытный взгляд Никиты. Это было понятно: он пришёл в дом к госпоже, а увидел почти разруху. Ободранные стены, выцветшие ковры, скрипящие половицы — всё это явно не соответствовало его ожиданиям. Но объяснять ему все обстоятельства нашего вынужденного переезда и финансовые трудности я не собиралась. Вместо этого я выпрямила спину, подняла подбородок и сделала вид, что всё в порядке. Что ещё мне оставалось делать?

В кухне работа по измельчению капусты была закончена, и Ульяна с Марфой были заняты уборкой.

— Ульяна, Марфа, это Никита, отец Матвея, — представила я мужчину. Лица женщин вмиг озарились интересом. Они с нескрываемым любопытством разглядывали гостя.

Мужчина, который до этого нерешительно замер на пороге, нервно теребя в руках снятую шапку, после моего представления сделал глубокий поклон, почти до земли.

— Доброго здоровьечка, — проговорил он тихо, и его голос звучал сдержанно, почти робко. После этих слов он замолчал, словно не зная, что добавить.

— И тебе не хворать, — ответила Марфа, её лицо озарила приветливая улыбка. Ульяна же лишь коротко кивнула, не отрываясь от уборки, но я заметила, как её взгляд скользнул в сторону Никиты, оценивающе и слегка настороженно.

— Пошли, провожу, — махнула я рукой в сторону комнаты, желая поскорее избавиться от этой неловкой паузы. Никита с явным облегчением последовал за мной. Он явно не знал, как вести себя в присутствии незнакомых женщин, и чувствовал себя скованно.

Гриша, завидев нас, негромко поприветствовал, распушив свои чёрные перья. Я подошла поближе и, задумавшись, разглядывая ребёнка, погладила птицу по голове, как кота. Это произошло случайно, но неожиданно пернатому это понравилось, и потом я гладила его уже осознанно, наблюдая, как он довольно щёлкает клювом. Если Никита и удивился наличию у меня ручного ворона, то ничего не сказал. Все его внимание было приковано к сыну, который лежал на кровати, бледный и неподвижный.

Мои слабые надежды на то, что после отдыха мальчику станет легче, разбились о суровую реальность. Он спал беспокойно, его тело время от времени вздрагивало, а на лбу выступили капли пота, от которых волосы прилипли к коже. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, а тело — горячим, как раскалённая печь. Я убедилась в этом, едва прикоснувшись к его лбу тыльной стороной ладони. Сердце сжалось от тревоги: состояние ребёнка ухудшалось на глазах. Если ещё совсем недавно я смотрела на ситуацию с осторожным оптимизмом, то теперь меня охватил страх. Страх за его жизнь.

— Что с ним? — тихо спросил Никита, опускаясь на колени рядом с кроватью. Он аккуратно взял руку сына в свои, но Матвей даже не шевельнулся, словно не чувствовал прикосновения.

— Последствия купания в холодной воде, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от беспокойства. Мозг лихорадочно перебирал возможные варианты действий. — Тебе же ребята рассказали, что с ним случилось? — я даже не спрашивала, а скорее констатировала, будучи уверенной, что мальчишки уже всё объяснили.

В этом мире без привычных мне лекарств приходилось полагаться только на свои знания и интуицию.

— И что делать? — растерянно спросил Никита, вглядываясь в моё лицо с надеждой. — Ему можно помочь?

Видеть сильного мужчину таким сломленным и беспомощным было тяжело. В его глазах читалось отчаяние, а в голосе — мольба. У меня к горлу подкатил комок, и я с трудом сглотнула. Не знать, чем помочь собственному ребёнку, когда его жизнь висит на волоске, — это, пожалуй, одно из самых страшных испытаний.

— Подожди. Есть одна мысль, — сказала я, стараясь говорить уверенно, хотя сама сомневалась в успехе.

Оставив отца с сыном, я поспешила за уксусом. Это было единственное, что сейчас оказалось под рукой. Всегда была далека от медицины, но даже я понимала, что первым делом нужно снизить температуру. Остальное — позже.

— Как Матвей? — спросила Ульяна, когда я вернулась на кухню.

Я расстроено покачала головой и махнула рукой. Подошла к топившейся печке и протянула замёрзшие ладони поближе к огню, грея. Сильно захотелось руки и ноги приспособить куда-то в тепло, а голову, наоборот, прислонить к чему-нибудь прохладному.

— Всё-таки разболелся! У него жар сильный, горит весь.

— Так лихоманка это! — авторитетно заявила Марфа, складывая руки на груди. — Ну, в снег его надо, чтоб остудить, а потом на грудь хорошо бы посадить жабу, чтоб боль прошла. Только где её сейчас найти-то? И кровопускания ещё хорошо помогают, — добавила она, как будто говорила о чём-то совершенно обыденном.

— Правда?! — чуть не подпрыгнула я от изумления. — У вас так лечат простуду?! — оторопела я, отстраняясь от печи и убирая руки от её тепла. — Только не говори мне, что ты это серьёзно! — я уставилась на Марфу, широко раскрыв глаза, отказываясь верить в то, что только что услышала.

— А как ещё-то? — растерянно пожала плечами служанка. — Это же всем известно, — в её голосе звучала непоколебимая уверенность. — Да и то, выживет ли? — добавила она, и её голос дрогнул, а глаза наполнились слезами.

В кухне повисла тяжёлая тишина. Я стояла, пытаясь осмыслить услышанное, и так увлеклась, что вздрогнула, когда в печке с шумом обвалились прогоревшие дрова. От неожиданности я даже подпрыгнула.

— Понятно, — наконец выдохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается — Лечить буду сама. Ужас какой-то! — твёрдо заявила я, оглядывая присутствующих. В этом мире с медициной явно были серьёзные проблемы, и стало понятно, что надеяться можно только на себя.

Когда принесла в комнату яблочный уксус, разбавленный водой, и начала аккуратно раскутывать Матвея, Никита явно растерялся. Он сделал шаг вперёд, словно собираясь остановить меня, но, встретив мой твёрдый взгляд, замер. Его рука опустилась, и он отступил, хотя в его глазах читалось сомнение. Я, не обращая внимания на его колебания, продолжила свои действия. Слабо сопротивляющийся ребёнок дрожал от озноба, когда я полностью убрала одеяло, обнажив его горячее тело.

— Госпожа, что вы делаете? — тихо спросил Никита, и в его голосе звучала тревога. Он стоял рядом и не понимающе наблюдал за моими действиями. — Надежды поправиться у него уже нет? — на последних словах его голос дрогнул, и он замолчал, чтобы не выдать своего отчаяния.

— Думаешь, что говоришь?! — еле сдерживая раздражение, прошипела я, резко обернувшись к нему. — Лечу я твоего сына. Лечу! С ним всё будет хорошо. Поправится он! — старалась говорить спокойно, хотя сама сомневалась в успехе.

Я никогда не любила давать пустых обещаний, особенно когда не была уверена в исходе. Но сейчас понимала, что Никите нужна была хоть какая-то опора, хоть слабая надежда. В этой ситуации поступить по-другому я просто не могла.

— Никита, у твоего сына высокая температура, и её нужно сбить. Именно этим я сейчас и займусь, — сказала, стараясь чтоб голос прозвучал максимально уверенно. — Сколько на это уйдёт времени, сказать сложно. Температура не спадает мгновенно. Самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это занять себя чем-то полезным и не мешать. Иди помоги Николаю, например, — добавила я, уже возвращаясь к Матвею. — А ребёнку сейчас нужны покой и уход, а не нервная обстановка.

Никита ещё какое-то время стоял рядом, явно борясь с собой. Его взгляд метнулся от меня к сыну, и я видела, как он изо всех сил пытается успокоиться. Наконец, он тяжело вздохнул, развернулся и решительным шагом вышел за дверь. Я осталась одна с Матвеем.

Сколько времени провела рядом с его кроватью, сказать сложно. Минуты сливались в часы, а я продолжала обтирать его тело тряпочкой, смоченной в растворе уксуса и воды, и пытаясь напоить его прохладной водой. Иногда температура ненадолго снижалась, давая слабую надежду, но вскоре снова поднималась, словно насмехаясь над моими усилиями.

Наблюдать за беспомощным ребёнком, слушать его тяжёлое, прерывистое дыхание — это было невыносимо. Каждый его вздох отзывался во мне болью. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хоть малейший признак улучшения, но тщетно. Ничего не менялось. Он по-прежнему горел, его тело дрожало от озноба, а я чувствовала себя бессильной, несмотря на все свои старания.

За окном угасал короткий зимний день, и густые сумерки затопили комнату, скрывая в полумраке мебель и очертания предметов. Я сидела в кресле, укутавшись в тёплый плед, и, несмотря на тревогу, сон начал одолевать меня. Глаза слипались, мысли путались, и я почти погрузилась в забытьё, когда вдруг почувствовала лёгкие царапины по руке. Открыв глаза, увидела Гришу, который прыгал по подлокотнику, пытаясь привлечь моё внимание. Заметив, что я проснулась, он негромко каркнул и перелетел на спинку кровати, где, к моему удивлению, сидел Матвей. Его маленькая фигурка казалась ещё более хрупкой в полумраке комнаты.

Сначала обрадовалась, увидев его сидящим, но радость быстро сменилась тревогой, когда он заговорил. Его голос глухой и слабый, доносился словно издалека.

— Мамочка, ты пришла! Я так тебя ждал! — прошептал он, и в его мутных, лихорадочно блестящих глазах читалась такая тоска, что у меня сердце сжалось. — Мне так больно, — добавил он, с трудом сдерживая кашель. — Полежи со мной хотя бы недолго! — попросил он, укладывая голову на подушку, и в его голосе звучала такая безысходность, что слёзы навернулись на глаза, мешая видеть.

Ощущение, будто кто-то провёл по моей спине ледяной рукой, вызвало мурашки. Я сомневалась лишь мгновение, а затем, не раздумывая, легла рядом с ним, прижимая его к себе. Его тело было горячим, а дыхание — прерывистым и тяжёлым.

— Ты не думай, я знаю, что ты умерла, — тихо шептал Матвей, перебирая пальцами мои волосы. — Но я так скучаю! — продолжил он, и его голос дрогнул. — Как же я хочу, чтобы ты вернулась! — он замолчал, и в тишине я услышала, как он с трудом сдерживает слёзы. — Почему вас там, на небе, не отпускают домой хоть ненадолго? Чтобы ты хоть редко, но приходила ко мне? — его голос сорвался на надрывный шёпот, и я почувствовала, как его слёзы капают мне на руку.

В глазах защипало, дыхание перехватило. Что ему ответить? Как объяснить, что я не его мама? Как сказать, что она, никогда не вернётся? Я сжала зубы, чтобы не расплакаться, и, гладя его по голове, прошептала:

— Как не отпускают, малыш? Я же пришла.

Он задумался, а потом вдруг улыбнулся, и в его улыбке было столько облегчения, что моё сердце затрепыхалось ещё сильнее. Он повернулся набок, крепко сжав мою руку, и потёрся щекой о подушку, устраиваясь поудобнее.

— Как же я рад! — прошептал он, и его голос звучал почти счастливо.

Я пристроилась рядом, и он положил голову мне на плечо, засопев, словно маленький котёнок.