Чаша джейрана (Сборник рассказов писателей Туркмении)

Рахим Эсенов ПОД ПСЕВДОНИМОМ

— Стой, фашистская гадина!

От неожиданного окрика высокий черноволосый мужчина остановился. Тот, что крикнул, схватил черноволосого за руку.

— Я тебя, продажную шкуру, сразу узнал! В немецком кителе щеголял. "Зиг хайль" орал…

Черноволосый ловко высвободился из железных тисков, сказал спокойно:

— Вы меня с кем-то спутали. Бердыев моя фамилия. Я — заместитель директора пединститута…

Друзья Бердыева долго вспоминали этот курьезный случай, происшедший с ним после войны на одной из улиц Ашхабада, — ведь никто из них и не подозревал, что Ага Бердыев, застенчивый, скромный человек, более года жил в логове фашистов, бывал в Берлине, Варшаве, свободно разъезжал по оккупированной немцами территории.

Товарищи по работе знали, что Ага, незадолго до войны окончив Ярославский педагогический институт, готовился стать учителем. Но началась война…

Глубокой ночью тысяча девятьсот сорок второго года они выбрались на нейтральную зону и затаились в обвалившейся воронке. Старый чекист, майор Касьянов, уже не впервые перебрасывавший разведчиков за линию фронта, и Бердыев Ага. Впереди, в непроглядной темноте, изредка озаряемой точками трассирующих пуль, утопал город Жиздра, в котором хозяйничали фашисты. Касьянов ждал, пока прекратится стрельба. Бердыев еще раз мысленно повторял новую вымышленную биографию. Трудно заставить себя поверить в то, чего никогда не было. Реальность властно подчиняла сознание.

В памяти всплывали обрывки далекого детства. Заросший верблюжьей колючкой родной аул под самым Ашхабадом. Продымленная дырявая кибитка, где казан с жидкой пшеничной похлебкой закипал лишь по праздникам. Сухое от невыплаканных слез лицо матери, гнувшей спину над байскими ковровыми станками. Поджарый от голода и солнца отец, которого советская власть вырвала из кабалы бая, доверила ему оружие и сделала красным джигитом. Потом дайхане избрали его первым председателем артели. Все это Бердыеву предстояло забыть и впредь выдавать себя за обиженного Советами байского сынка.

Вспоминалась Москва, уютная тишина кабинета. За двумя небольшими столами, составленными буквой "Т", сидел генерал, уже немолодой, со значком "Почетного чекиста". На стене во весь рост портрет Феликса Дзержинского, в солдатской шинели, расстегнутой на все пуговицы.

Улыбчивый и веселый генерал, армянин с курчавыми, тронутыми пеплом седины смоляными волосами, расспрашивал о Туркмении, где он когда-то командовал пограничной заставой. Затем перевел разговор на главное:

— Гитлеровцы формируют так называемый "Туркестанский легион" из советских военнопленных. Фашистам помогают эмигранты, сынки бывших баев и кулаков. Но мы располагаем и другими сведениями. Легионеры не хотят воевать за врага. В отдельных батальонах патриоты создают подпольные комитеты, подготавливают организованный побег из плена. К сожалению, связь у нас установлена не со всеми комитетами. С ними-то вы и свяжитесь. Вступите в легион, войдите в доверие туркестанской эмиграции, займите там руководящее положение и перехватите каналы связи гитлеровцев. Вами должны заинтересоваться вражеская разведка и эмигрантская верхушка. Хорошая для них приманка — ваша мнимая связь с отдельными националистами, будто имеющимися в Средней Азии, которые якобы вынашивают мечту о создании мусульманского государства и отделении Туркмении от России…

Потом около трех часов самолет летел в ночи. Сели поблизости от передовой. И вот теперь надо идти.

Легкий толчок в бок вывел Бердыева из задумчивости.

— Пора! — хриплым от долгого молчания голосом прошептал майор Касьянов. Крепко пожимая твердую руку товарища, обнял его. — Попасть тебе в цель, Стрела! Счастливого пути и благополучного возвращения… Слева — минное поле, возьми чуточку правее…

Ага бесшумно выполз из воронки и исчез в черной пустоте.

Бердыев юркнул под колючую проволоку, прополз по-пластунски и, отдышавшись, встал. Он больше всего боялся погибнуть нелепой смертью, не дойдя до цели. Его могли обстрелять немцы, могли пустить вдогонку пулю свои, — кто знает, с какими намерениями уходит к вражеским позициям человек в красноармейской форме.

На востоке занималась заря. Из мелкого осинового леса, заслонившего горизонт, потянуло холодной прелью. Впереди смутно выступал неясный силуэт какого-то предмета. Дерево или человек? Бердыев залег, пригляделся. Это фанерный щит, о котором говорил Касьянов. Подполз ближе; на фанере по-немецки, готическим шрифтом выведено: "Внимание! До окопа сто метров. Мин нет". Чуть поодаль — указатель, сколоченный из осиновых чурок.

Пригнувшись, Бердыев побежал, но, не рассчитав, свалился в окоп. Держась за его мокрые стены, чуть прихрамывая от ушиба, побрел туда, откуда глухо доносилась немецкая речь.

Окоп упирался в узкую, как большой арык, лощину, к которой приткнулся осинник. Переговариваясь, навстречу, видно, на смену караула, шли немцы.

Хотел окликнуть по-русски, но побоялся: от неожиданности фашисты могут полоснуть из автомата. Так и не приняв решения, что делать, он шел вперед, спотыкаясь о разбитые ящики, небрежно прикрытые брезентом.

Впереди маячили фигуры немецких солдат. Вот они, на чью милость он должен сдаться. Но таков приказ Родины!

Кто-то начальственным тоном распекал часового, задремавшего на посту, грозил расстрелом, выругался. У длинных рядов тюков, забросанных еловыми ветвями, стояли двое. Молодой офицер в серебристых погонах, увидев приближавшегося к нему красноармейца, от изумления разинул рот. Подняв руки, Ага шел к гитлеровцам, шел медленно. В одной руке он держал пропуск-листовку на русском и немецком языках: такие листовки разбрасывали фашисты, призывая в них советских воинов переходить на их сторону.

Фашистский офицер с пистолетом и солдат, поводя автоматом, бросились к нему. Солдат оторопело заорал:

— Хенде хох!

Бердыев вздрогнул, вытянул руки еще выше, до боли в суставах.

Гитлеровцы нерешительно топтались перед ним, не зная, что делать.

— Заблудился, бандит, — радостно заговорил солдат, оправившийся от страха. — Вот удача, господин лейтенант!

— Не видишь, у него наш пропуск, балбес баварский? — не разделил восторга своего подчиненного молодой безусый офицер. — Сам перешел. — Он поднял злое белесое лицо и спросил: — Шпрехен зи дойч?

Бердыев помолчал. Потом, словно опомнившись, затряс головой:

— Никс, нет… Шпрехен по-тюркски, по-русски…

Подходили офицеры, солдаты. Разглядывали его — кто с любопытством, кто равнодушно. Заметил он и презрительный взгляд старшего унтер-офицера, длинного как жердь. Капитан со знаками артиллериста, старше всех по званию, сказал караульному офицеру:

— Есть приказ командира дивизии доставлять перебежчиков в штаб.

Кто-то ткнул Бердыева автоматом в спину. Нет, чуть ниже спины. Кровь прилила к голове. Оглянулся, увидел тщедушного солдатика, осклабившегося кривой усмешкой.

— Фор! Фор!

Томительно тянулись дни ожидания на родине разведчика. От секретного агента "Стрела" сведений не было. Неужели погиб, не выдержал проверки? И вдруг радисты перехватили немецкую шифровку: "5.7.42. Из Рославля в Смоленск. Перебежчик Бердыев Ашхабада владеет русским и всеми среднеазиатскими языками. Перебежал 1 июля. Изъявил желание: создать организацию тюркских народов, установить связь через Турцию и Иран с родиной. КРЕСТ".

Касьянов не скрывал радости: "Дошел. Молодец, Стрела!"

Только одному Бердыеву было ведомо, сколько потребовалось мужества, самообладания, чтобы обмануть врага. Он потерял счет допросам. Гитлеровцы сменяли один другого. У каждого свои методы: один мягок и вкрадчив, предлагал сигареты, вино, "откровенничал", другой — тупо и беспощадно бил, выкрикивая только одно слово: "Врешь!"

Врывались по ночам, обливали водой, задавали по десять раз один и тот же вопрос, стараясь запутать, сбить с толку. Проверяли знание немецкого языка, отдавали в присутствии Бердыева приказание на немецком языке расстрелять пленного. Выводили на расстрел. Подсаживали провокатора. Сверяли сведения, полученные от перебежчика, с данными своей разведки.

Особенно был дотошлив майор в форме эсэсовца — Фюрст. Он расспрашивал о расположении войсковых соединений, крупных промышленных предприятий, на каком участке безопаснее всего перебросить в наш тыл шпионов и диверсантов, какие имеются возможности для развертывания в стране подрывной антисоветской работы.

Как и предусматривалось, Бердыев указал на карте местонахождение штаба своей дивизии и полка, расположение командных пунктов и огневых точек, зная, что они передислоцировались в ночь, когда он пересек линию фронта. Он не уставал твердить, что является идейным врагом большевизма, борцом за освобождение своей нации от него.

Бердыева направили в один из лагерей военнопленных. Поместили в отдельную комнату. Кормили из солдатского котла. Давали литературу — эмигрантские газеты и журналы. С обложек на него смотрели холодные свинцовые глаза фюрера. Попадались фотографии Вели Каюмова и его приспешников. Ага внимательно вглядывался в лица врагов.

И вот Бердыева в сопровождении немецкого солдата, едущего в отпуск, направили в Смоленск. Дорога была неспокойной, поезд часто останавливался. Попадались у дороги разбитые, не успевшие еще догореть вагоны — работа партизан.

В старинном русском городе на улице Крепостной размещался загадочный штаб. По коридорам его слонялись какие-то посконные русские мужички, пробегали "советские командиры" в новенькой, с иголочки, форме. На пропыленных машинах во двор въезжали немецкие офицеры и вместе с фальшивыми мужичками и "красными командирами" запирались в многочисленных комнатах штаба. Часовые у ворот с привычным равнодушием смотрели на этот маскарад. Бердыева словно не замечали.

Однажды во дворе у высокого забора он увидел небольшую компанию. Пятеро мужчин, сняв сапоги и развесив на солнце портянки, лениво переговаривались. Ага остановился неподалеку. Прислушавшись, догадался, что эта группа вернулась из-за линии фронта.

С фотографической точностью он запоминал их лица, приметы. Пройдет несколько лет, и, шагая под дулами чекистских винтовок, трое из них так и не вспомнят, где они видели смуглого, похожего на монгола человека, который опознал их.

Под утро Бердыев получил приказ собираться. Под охраной его отвели на станцию, посадили в вагон. Поезд отправился в Западную Европу, в нетронутый войной городок Люккенвальд. Здесь, на окраине, расположился лагерь особого назначения.

Бердыев в первый же день встретился с земляками из Средней Азии. Но были тут и русские, и белорусы, и украинцы.

Старшим группы оказался некто Яковлев, угрюмый, неразговорчивый человек, чуть припадавший при ходьбе на левую ногу, по слухам — бывший командир Красной Армии. Его люди сторонились Бердыева, им было известно, что он перебежчик. Контакт с другими группами тоже установить не удалось.

Неожиданно Бердыева вызвали к начальнику зондер-лагеря. Здесь он увидел оберштурмбаннфюрера Фюрста и майора Мадера. Фюрст приветливо поздоровался, сообщил: "Рад сообщить вам хорошие новости, господин Бердыев".

У Бердыева отлегло от сердца. Майор Мадер сидел в стороне и не принимал участия в разговоре. Лицо Мадера было знакомо Бердыеву по фотографиям.

Он будто слышит голос своего наставника Касьянова: "Майор Мадер, старый разведчик, авантюрист по натуре, был в Китае советником чанкайшистских войск, не одобряет национальную политику Гитлера, считает, что тех же целей можно добиться иными путями, не террором и убийствами, а кропотливой работой по моральному разложению: нацию, враждебную Германии, надо сначала растлить, а после уничтожить. Считается специалистом по психологии азиатских народов. Опасный и коварный враг. Фашисты будут уничтожены, а такие, как Мадер, выживут и будут готовить новые авантюры. У них с Гитлером одна цель, только методы разные…"

Фюрст обошелся с Бердыевым ласково. Сообщил ему сводку о положении на фронте: войска вышли к Волге, Сталинград накануне падения. Скоро господин Бердыев сможет без пересадки доехать от Берлина до родного Ашхабада. Поинтересовался он и желаниями Бердыева. Тот намекнул, что его неправильно используют в школе. Он не диверсант, он больше пригодился бы Германии и своей родине как политический деятель.

Все члены группы приняли присягу на верность фюреру. Старшина лагеря Барт объявил курсантам, что теперь они смогут самостоятельно ходить в город по увольнительным запискам небольшими группами, в сопровождении инструкторов-немцев. Общение с местными жителями категорически воспрещалось.

Однажды в кинотеатре Бердыев смотрел немецкую хронику и вдруг почувствовал сзади чье-то дыхание.

— Вам привет от Мамеда…

Пароль! Долгожданный пароль!

— Говорят, он умер, — не оборачиваясь, ответил Бердыев.

— Нет, его укусил скорпион, но он остался жив. После фильма идите в парк на четвертую аллею, к старой тумбе… — Голос за спиной смолк.

В парке к нему подошел респектабельный немец, знакомый Бердыеву по словам Касьянова. Это был связной Фридрих Лайник, сын старого немецкого коммуниста-интернационалиста, сражавшегося в гражданскую войну за советскую власть в Ташкенте. Из немногословного рассказа Фридриха Бердыев понял, почему Фюрст неожиданно "потеплел" к нему.

В Каракумы самолетом был заброшен фашистский шпион по кличке "Каракурт", один из немногих уцелевших сподвижников главаря басмачей шайки Джунаид-хана, с заданием — взорвать строящийся в Красноводске нефтеперерабатывающий завод, организовать диверсию на железнодорожном мосту через Амударью, проверить легенду Бердыева.

Туркменские чекисты обезвредили всю группу Каракурта, а самого заставили работать на себя. Дважды в неделю Каракурт передавал в Берлин шифровки, составленные советской контрразведкой.

В парке Бердыев сообщил Фридриху Лайнику о разведывательной школе, ее руководителях, инструкторах, о группах, уже заброшенных и готовящихся к переброске в наш тыл, военных объектах.

Связной подтвердил, что инструкция остается прежней: проникнуть в центр формирования "Туркестанского легиона", приблизиться к Вели Каюмову и постараться избежать отправки в наш тыл с группой Яковлева.

И вот Ага в Берлине на Ноенбургштрассе, в белом трехэтажном доме, где разместился так называемый "Туркестанский национальный комитет", гнездо предателей и отщепенцев. Разведчик зашел сюда, воспользовавшись тем, что его командировали за каким-то оборудованием для школы.

Здесь он встретился с неким Юсуповым, работавшим в Туркменском отделении комитета. Юсупов откровенно рассказывал Бердыеву о положении дел в "Туркестанском национальном комитете": о грызне руководителей, процветании национализма, доносах. Юсупов сказал, что земляки должны помогать друг другу, обещал похлопотать, чтобы перевести Бердыева в Берлин, и устроил встречу с Вели Каюм-ханом, как величал себя главарь этого комитета.

Каюмов, худощавый сорокалетний человек, с мутными глазами наркомана, принял Бердыева в своем роскошном кабинете, разглагольствовал о дружбе, о "свободном Туркестане". Даже прослезился. Обещал предоставить своему верному джигиту Бердыеву пост министра в будущем правительстве. Бердыеву с трудом удавалось скрыть брезгливое отвращение к "отцу Туркестана", этому изменнику с довоенным стажем, отравившему своего предшественника Мустафу Чокаева, чтобы самому стать президентом.

После ухода Бердыева Вели Каюм-хан в истерике бросился в кабинет Фюрста. Он кричал, чтобы его освободили от проходимцев. Он не доверяет Бердыеву, не верит туркменам вообще, и казахам, и таджикам, и киргизам и своим землякам-узбекам тоже не доверяет.

Чтобы успокоить его, Фюрст распорядился ускорить отправку группы "Джесмин", как была закодирована группа Яковлева. В назначенный день и час связной напрасно ждал Бердыева в условленном месте. На связь он не вышел.

Немецкий эшелон шёл на Восток. Эшелон вез на фронт мотомеханизированную часть. На платформах стояли крытые брезентом танки и бронетранспортеры. В одном из вагонов разместилась группа "Джесмин".

Бердыев никак не мог свыкнуться с мыслью, что он не выполнил главную задачу — не проник в комитет. А ведь, казалось, он был у самой цели, но допустил ошибку, насторожил Каюм-хана. Однако во что бы то ни стало надо сорвать переброску группы. Надо сорвать. Бердыев изучающе приглядывался к людям.

Поздней ночью эшелон остановился в Виннице. "Джес-минцев" вооружили, выдали каждому шпионское снаряжение. На машине перебросили в деревню Юзвин и разместили в классах полусгоревшей школы. Расположились было на отдых, но неожиданно в комнату, где были Бердыев и еще двое, вошли вооруженные Яковлев и остальные члены группы — все, кроме инструктора-немца Геллера.

Яковлев скомандовал лечь, сказал: "Ваша жизнь в опасности, если вы не пойдете с нами. Я — командир Красной Армии. Мы все решили перейти на сторону своих войск. Пять минут на размышление. Решайте!"

Те двое согласились сразу. Им приказали встать. Бердыев остался лежать на полу. Это могло быть обычной провокацией — излюбленным приемом немецкой разведки для проверки преданности агента. А если это не провокация? Отказ последовать за товарищами грозил нелепой смертью.

Бердыев негромко сказал Яковлеву: "Я — перебежчик. На той стороне меня расстреляют. Я прошу оставить меня здесь".

Пауза тянулась мучительно долго. Яковлев приказал связать его. За руки и ноги Бердыева привязали к койке, так, чтобы не смог пошевелиться, рот заткнули платком. И все ушли. Ага долго лежал недвижимо. Потом попытался высвободиться из пут. На шум пришел Геллер, потиравший перетянутые веревкой запястья, — его тоже связали, но ему удалось освободиться раньше. Он помог Бердыеву. До рассвета они молча сидели в пустой комнате.

Утром выехали в Винницу, а оттуда — в Берлин. После, когда группа перейдет на сторону советских войск, Яковлев объяснит: мол, сердцем почуял, что Бердыев не враг, потому и не расстрелял. Оставив в живых Бердыева, убивать Геллера тоже неразумно.

Случай в селе Юзвин укрепил за Бердыевым репутацию преданного рейху человека. Фюрст, несмотря на свою подозрительность, с доверием отнесся к докладу Геллера и Бердыева. Вскоре Фюрст собственноручно вручил советскому разведчику погоны и китель эсэсовца.

На это у него тоже были основания: в архивах разведки нацистской партии для Фюрста разыскали одну любопытную бумажку — в ней упоминалось имя Бердыева.

В узком ущелье Копет-Дага застонал филин. Ему в ответ тявкнул шакал и залился детским плачем. Ночная птица вскрикнула еще раз и умолкла, словно чего-то испугавшись. Горы отозвались многократным эхом и поглотили звуки.

В диком каньоне посвистывал ветер да всплескивал на крутой излучине Сумбар. Чуть погодя снова раздался ответный вопль шакала.

Узкий серп луны заговорщицки спрятался в темно-сером клобуке осенних туч. Темень поглотила скалы, горбатые арчи, заросли камыша у горной реки.

У трех орешников, свисавших над пропастью, где обрывалась тайная контрабандная тропа, копошилась неясная фигура человека в чекмене и барашковой шапке. Он, подражая криком филину, одновременно вслушивался в сторожкую тишину. Из-за пограничной реки ему отвечало завыванье шакала.

Две тени перешли вброд Сумбар и залегли в кустах гибкого тала. Слепо взметнулись с шумом вспугнутые кек-лики, по склону горы скатилась мелкая галька. По тропе шли люди. Вот уже слышен шорох их шагов.

Человек в барашковой шапке поднялся, его бил озноб, встал у восточного выступа громадного осколка сорвавшейся с кручи скалы. К нему медленно приблизилась тень. Послышался шепот. Короткий, немногословный разговор двух людей, будто случайно встретившихся на узкой тропинке.

— Вы не видели верблюдицу?

— Какая она, молодая или старая?

— С рыжими подпалинами.

— Ищите ее в долине, у развалин крепости.

Молчание. Путники пригляделись друг к другу. Молодой голос заторопил:

— Идите за мной, держитесь правее… Скорей!

— Подожди, не спеши, — ответил другой, с явным фарсидским акцентом. Постоял, чутко прислушался к обманчивой тишине и, повернувшись, скрылся в темноте.

Вскоре тень появилась снова. Донеслась безукоризненная туркменская речь.

— Веди…. Только спокойно, иначе в пропасть угодим.

По тропе двигались двое. Где же третий? Тот бесшумно крался за ними по пятам, чтобы в случае опасности прийти на выручку второму, своему хозяину, самому Иоганну Штрему, эмиссару германской разведки.

В конце двадцатых годов мало кто знал, что Гитлер, еще не придя к власти, но уже создав фаланги нацистской партии, снаряжал в нашу страну шпионов. Он задумал создать в Советском Союзе "пятую колонну".

В досье ОГПУ значилось, что Штрем, личный друг Гитлера, опытный разведчик, с солидным стажем мастера провокаций и интриг. По заданию фашистской разведки он выступил в печати о своем разрыве с нацистской партией, о несогласии с программой Гитлера. Чуть позже, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, Штрем вступил в Коммунистическую партию Германии, стал работать в отделе пропаганды подпольного клуба коммунистов. С этого времени имена многих активных членов партии, ее постановления становятся известны политической полиции и Гитлеру. Ведь Штрем был и платным агентом полиции.

В Берлине, Гамбурге участились провалы, аресты активистов. Вскоре полиция разгромила клуб, где работал Штрем, арестовала многих его участников. Сам же провокатор целым и невредимым уехал в Югославию, пробрался в ряды белградских коммунистов. Его грязные следы вели в коммунистическое подполье Албании и. Австро-Венгрии. Штрем был слугою трех господ, агентом английской и французской разведок. Предан же был одному "богу" — Гитлеру, слепо разделял программу нацистской партии. С таким хитрым и коварным врагом пришлось нашим чекистам скрестить невидимые шпаги.

С какой целью шел фашистский эмиссар в Туркмению? Людвиг фон Крюгер, резидент немецкой разведки в Иране, в будущем генерал абвера, прощаясь со своим приспешником, наставлял:

— Вы, мой друг, как Робинзон, едущий на необитаемый остров. В дикой стране, именуемой Туркестаном, вы найдете себе немало верных Пятниц. Так приручайте их, послушных легче покорить. Создавайте антисоветское подполье, сколачивайте недовольных советской властью, обиженных судьбою и, как говорят на Востоке, аллахом… Руками этой оравы мы будем таскать из огня каштаны, а придет пора — поднимем ее на вооруженное восстание против большевиков.

В те годы враги нашего государства верили, что дни его сочтены, стоит лишь слегка подтолкнуть изнутри — и советский строй развалится, как карточный домик. Они делали ставку на эмигрантское отребье и жалкую кучку скрытых контрреволюционеров, мечтавших вернуть старое.

Всякое заблуждение врага нам было на руку. Шпионская служба Германии, дезинформируемая советскими контрразведчиками, жила неверными представлениями о Советском Туркестане.

Немецкий разведчик вез своим шпионам инструкции, деньги, и, главное, хозяева ждали от него подтверждения ошибочного мнения, овладевшего верхами германской разведки.

Пропустив вперед проводника — человека в барашковой шапке, немец не отставал ни на шаг. Двигаясь медленно, соблюдая все меры предосторожности, Штрем присыпал след табаком.

Проводник не мог унять дрожь в теле: то ли волновался, то ли продрог, лежа на холодных камнях. Штрем не подозревал о душевном состоянии своего спутника. Сам Крюгер поручился за Бердыева, родственника крупного бая, эмигрировавшего из Советской Туркмении в Иран. "Агент номер тридцать пять как свой двор знает Среднюю Азию, обычаи и языки тюркских народов, — отзывался германский резидент о Бердыеве. — Парень он молодой, холостой, с ветерком в голове, хочет денег подсобрать на калым за невесту. Зато человек — падежный связной".

Спустившись в долину, связной ушел далеко вперед, разведать дорогу, ведущую к знакомой мазанке известного в округе старого охотника. Там их ждали крыша над головой, отдых и горячий чай.

Ага оставил Штрема у двух валунов, в стороне от тропинки. Вернувшись, немца на месте не нашел. Сбежал… заблудился?

Он осмотрел все вокруг валунов и, опустившись на корточки, решил ждать. Штрем вырос будто из-под земли. Шпион прибег к испытанному приему проверки: ушел с того места, где его оставили, и со стороны наблюдал за поведением проводника, не привел ли кого с собой.

Осторожно подкрались к мазанке, одиноко стоявшей на развилке двух дорог. При свете керосиновой лампы за дверью хозяин добродушно улыбнулся Бердыеву. Спокойно оглядел с ног до головы его спутника, жилистого, с загорелым лицом русоволосого человека. Внешностью он сходил за русского агронома из райземотдела. Связной был выше ростом и чуть пошире в плечах своего сопровождаемого.

Штрем вопросительно взглянул на старого охотника.

— Это Шаммы-ага, свой человек, — успокоил его проводник, — мой родич… Говорите по-русски, он ни бум-бум на этом языке.

Старик повесил на треногу прокопченный чайник и с отрешенным видом взялся за свою работу, с изумлением вслушиваясь в чистую русскую речь ночного гостя. Он-то прекрасно понимал, почему немец назойливо расспрашивал Бердыева о дороге, о настроении пограничного населения, о транспорте, каким придется добираться до ближайшей станции, о хозяине явочной квартиры в Ашхабаде.

Через неделю Штрем и Бердыев приехали в Ашхабад. Спустя несколько дней, осмотревшись, немецкий разведчик, соблюдая правила конспирации, встретился с резидентом фашистской организации Фердинандом Гофманом, заведующим одной из ашхабадских аптек. В его доме в конце улицы Всеобуча, на городской окраине, собрались Иван Розенфельд, чекист, внедренный в агентуру врага, и чешский немец Алоис Мюллер, бывший солдат германской армии, владелец портняжной мастерской. Человек недюжинной физической силы, общительный, веселый по характеру, он никогда не подозревался в связях с вражеской разведкой.

Штрем рассказал собравшимся о положении в Германии, о деятельности национал-социалистов, поставил задачи перед резидентурой, призвал осторожно, но настойчиво сколачивать группы людей, недовольных советской властью. Гофман передал эмиссару собранную ранее разведывательную информацию, уже давно прошедшую через руки чекистов.

Больше всего обрадовал Штрема список участников антисоветского подполья. Прощаясь, он самодовольно сказал: "Ждите сигнала, друзья! Скоро Германия призовет вас под свои знамена!"

Убедившись, что за ним никакой слежки не ведут, Штрем встретился почти со всеми членами фашистской резидентуры. Органы ОГПУ знали многих немецких агентов, притаившихся в Ашхабаде и Ташкенте. Но арестовать их чекисты пока не торопились. Внедрив в их среду нескольких контрразведчиков, наши органы госбезопасности поставили под свой негласный контроль германских шпионов и вели дезинформаторскую работу. Надо было выявить всю вражескую агентуру, а затем ее обезвредить.

Немцу не терпелось повидаться и с "главарями" местного "подполья". Двух старых коммунистов и одного партизана — участников большевистского подполья в Закаспии — представили Штрему как "вдохновителей" басмачества в Каракумах.

Вскоре связной отправился к тайнику, устроенному в дупле тутовника, у восьмого изгиба Сумбара. Он понес с собой сведения, переданные Штремом. Среди них был пространный список "пятой колонны" в Туркмении. В числе первых стояли фамилии Бердыева и старого охотника из Сумбарской долины Шаммы-ага.

Не дождавшись возвращения Бердыева, Штрем уехал в Ташкент. После долгих блужданий по городу он наконец устроился в гостинице "Регина". Хотелось снять номер поблизости к вокзалу. Не удалось. Кое-где посулил взятку — отказались, еще и пристыдили. Любезные администраторы "Шарка" и "Юлдуза" отсылали всех приезжих в гостиницу "Регина".

В первые дни Штрем предельно осторожничал, выходя в город, постоянно проверял, нет ли слежки, чувствовалось, что здесь нет таких связей и явок, как в Ашхабаде. Они были утеряны, и шпион старался их отыскать.

Штрем начал приглядываться к работникам гостиницы, познакомился с дежурным администратором Бергом. Новый знакомый, к счастью, оказался немцем с Поволжья, где будто живут его родители — владельцы крупного, разумеется, кулацкого хозяйства. Берг чего-то не договаривал, скрытничал, обходил причину своего поселения в Ташкенте, опасался не только Штрема, но и всех сослуживцев.

У шпионов сложилось впечатление, что администратор совершил какое-то уголовное преступление и вынужденно покинул родительский дом. Штрем расспросил о нем у других работников гостиницы и наконец решил — на Берга можно положиться.

Третий месяц жил Штрем в Ташкенте, казалось, сумел расположить к себе Берга. Однажды ему удалось разговорить подвыпившего администратора. Во хмелю Берг пожаловался, что истосковался по дому, по молодой жене, родителям. Но появиться там не может, боится — арестуют, сошлют в Сибирь: в Поволжье он убил председателя сельсовета, спалил общественный амбар с зерном и скрылся.

Откровенность Берга окрылила Штрема: человек с такой биографией — редкая находка для вербовки агента. Эмиссар без обиняков предложил Бергу сотрудничать в германской разведке. Тот после недолгих колебаний согласился.

Вскоре Берг получил первое задание — разыскать архитектора Мюллендорфа и организовать с ним встречу Штрему. Мюллендорф уже попадал в поле зрения органов госбезопасности, нередко посещал германское посольство в Москве. Бывший военнопленный, офицер германской армии, он после революции решил остаться в Советской России, работал архитектором в Ташкенте, успел завоевать репутацию крупного специалиста. Он хорошо знал среднеазиатские республики, постоянно разъезжал в командировки, был осведомлен о положении на южной границе страны.

Берг не застал Мюллендорфа дома, тот находился в Душанбе, в очередной командировке. Эта весть заметно огорчила Штрема. Он задумал поехать следом за Мюллендорфом. Но Берг отговорил: в Душанбе строгий пограничный режим.

Встреча двух шпионов грозила провалом Ивану Розенфельду, удачно внедрившемуся в фашистскую организацию Ашхабада. От Розенфельда цепочка связи тянулась и к другим законспирированным чекистам, действовавшим вместе с ним. Ведь не кто иной, как Розенфельд, рекомендовал фашистской разведке Бердыева как байского сынка, племянника басмаческого главаря. Наконец, их встреча могла сорвать задуманную чекистами операцию. Барон Мюллендорф знал рабочего из Гамбурга, бывшего солдата Розенфельда, еще по окопам первой мировой войны, знал как смутьяна, спартаковца, социал-демократа, а после — коммуниста, работавшего вместе с Эрнстом Тельманом. Архитектор, конечно, не поверит, что Розенфельд, которого Штрем наметил в связные между ашхабадским и ташкентским резидентами, вдруг изменил своим убеждениям, переметнулся в лагерь своих идейных противников.

До завтрака Штрем обычно совершал прогулку. Ровно в восемь, с дотошной пунктуальностью, выходил из гостиницы и отправлялся в соседний сквер, выходивший к мутному Салару.

Сегодня, проходя мимо дежурной комнаты, за окошком вместо Берга он увидел незнакомого усатого мужчину. Какая-то неясная тревога заставила изменить заведенному правилу, отказаться от прогулки. Вернулся Штрем с завтрака раньше времени. В дежурке по-прежнему сидел тот же незнакомец, неуверенно оформлявший документы приезжих.

Штрем торопливо прошел в свой номер и тут же вышел, держа правую руку в кармане пиджака. Подошел к окошку. Усатый, уткнувшись в бумаги, не обращал на него внимания.

— Мне бы дежурного администратора… — сказал Штрем.

— Пожалуйста, я вас слушаю, — ответил усатый, подняв голову. За стеклышками очков блеснули приветливые глаза.

— Я хотел бы товарища Берга…

— Он у нас теперь не работает.

— Что с ним приключилось, заболел?.. Или уехал куда?

Новый администратор огляделся по сторонам.

— Арестовали его вчера, — зашептал он, — говорят, кого-то убил или чего-то украл… Даже не верится, с виду такой скромный, тихий — и не подумаешь.

Едва сдерживая волнение, Штрем дрогнувшим голосом объяснил:

— Бергу я хотел вернуть вот это, — и достал из кармана "Рокамболя", маленькую, в ярко-красном переплете книжицу, которой зачитывались тогда любители приключений. — Она ему принадлежит.

— Ничем не могу помочь вам. — Администратор развел руками. — Впрочем, оставьте книгу у себя. Бергу теперь не до нее.

Не отдавая себе ясного отчета, Штрем немедля вышел на улицу и долго бродил по закоулкам старого Ташкента, обдумывая свое положение. Берга арестовали за старые дела в Поволжье — это вне сомнения. Кто знает, как он поведет себя на следствии? В милиции начнут интересоваться кругом его знакомых. А вдруг Берг проболтается, ненароком проронит имя Штрема? Это явный провал! Тогда схватят и Мюллендорфа, всю резидентуру. Но судьба других его заботила меньше всего. Сейчас, думая лишь о собственной шкуре, он старался усыпить в себе даже проблески заботы о своих приспешниках: где гарантия, что Мюллендорф не запродался чекистам? Архитектор должен был знать о приезде Штрема, но ничего не предпринял, чтобы встретиться… Нет, главное — спасти себя, добраться до Ашхабада, до верных людей, там до границы рукой подать.

Штрем дважды подходил к гостинице и не решался пойти туда. Ему всюду мерещилась засада. Но в номере остался чемодан. Правда, в нем ничего особенного не было, но он мог навести на след чекистов. Рано или поздно заинтересуются, кому принадлежат вещи. Начнут искать хозяина… А если Берг уже развязал язык и надеется ценою Штрема облегчить свою вину?

Штрем задворками подкрался к гостинице. От наметанного глаза опытного разведчика не ускользала даже малейшая деталь. У подъезда гостиницы на высоком табурете чистильщика сидел молодой военный в комиссарской кожанке. Он заразительно смеялся шуткам веселого армянина-чистильщика. По другую сторону улицы медленно прохаживались двое мужчин. Третий, с кульком в руках, видно дожидаясь кого-то, стоял у входа в соседний сквер. Вдали маячили две женские фигуры. Кто они — чекисты или просто прохожие?

У страха глаза велики. Штрем, напуганный арестом Берга, не сумел трезво оценить сложившуюся обстановку, растерялся, вел себя словно затравленный. После, обдумывая свои поступки, он решил, что, оставив в гостинице чемодан, совершил роковую ошибку. Германский разведчик и впрямь ошибался: люди, находившиеся в тот момент у гостиницы, к органам ОГПУ никакого отношения не имели.

"Не чисто работаете, — презрительно думал он. — Меня голыми руками не возьмешь".

Штрем не подозревал — за ним следили оттуда, откуда он не ожидал. Из окон двух соседних домов с него не сводили глаз. И еще, чекисты имели отношение к одной весьма существенной детали. Берг, заранее устроившийся в гостиницу дежурным администратором, был оперативным работником ОГПУ. Чекисты, убедившись, что у фашистского эмиссара, кроме Мюллендорфа, других связей в Ташкенте нет, решили "спугнуть", вернуть его в Ашхабад. Для органов госбезопасности теперь его дальнейшее пребывание здесь интереса не представляло.

Штрема как ветром сдуло. Забыв о предосторожности, он перемахнул через ветхий глиняный дувал, очутился на безлюдной улице. Долго петлял по городу, словно затравленный хищник. На вокзале появился за час до отдыха "максимки" — пассажирского поезда, курсировавшего между Ташкентом и Ашхабадом.

Приехав в Ашхабад, Штрем заторопился с переходом границы. Наспех переговорив с Гофманом, Розенфельдом, передал пароль для связи и с Мюллендорфом, через него с Келлером, сторожем кладбища бывших немецких и австрийских военнопленных.

Пока германский эмиссар был в пути, ташкентские чекисты взяли под наблюдение Мюллендорфа, уже вернувшегося из поездки, установили его связи с неизвестными лицами. Встречи архитектора проходили по всем правилам конспирации, с профессиональным знанием методов контрразведки.

В "игру" снова вступили чекисты. Один из них, отлично владевший немецким языком, взял на себя роль Штрема и встретился с Мюллендорфом, затем с Келлером. Кладбищенский сторож оказался крупной птицей, возглавлял ташкентскую резидентуру немецкой разведки.

Чекисты умело обезвредили шпионов и их пособников, работавших в различных учреждениях города. На допросе резидент признался, что поддерживал тесный контакт с германским посольством в Москве, что получал крупные суммы денег на разведывательную и диверсионную работу в Средней Азии.

До окончания операции в Ташкенте ашхабадские чекисты умышленно оттягивали отъезд Штрема. Немецкий разведчик ни словом не обмолвился о неудаче, постигшей его в Ташкенте, но заметно нервничал, постоянно напоминал о своем отъезде. Гофман под влиянием Розенфельда посоветовал Штрему не спешить с уходом, сообщить через тайник о времени перехода границы, чтобы его встретили на той стороне. Когда уговоры не подействовали, Розенфельд полуобиженным тоном заявил:

— Мы заботимся о вашей безопасности, шеф. Верные вам люди сообщают, что на границе неспокойно. Из Ирана зачастили контрабандисты. Пограничники выставили много дополнительных постов, подняли на ноги местное население. Поэтому мы и хотим, чтобы вас встретили на левом берегу Сумбара. К тому времени, может, станет потише.

Этот довод отрезвил Штрема. Связной понес в тайник зашифрованное письмо эмиссара и привез ответ.

По железной дороге Штрема провожал Розенфельд. С поезда сошли ночью, на глухом полустанке, перед самым Кизыл-Арватом. Отсюда Штрем продолжал путь один. Километров двадцать шел по азимуту, пока не наткнулся на срытый по краям холмик. Здесь его ждали Бердыев и старый охотник Шаммы. Чуть отдохнув, двинулись дальше. На рассвете добрались до заброшенной землянки, спрятавшейся между двух сопок. Проводник и старый охотник поочередно охраняли сон Штрема. Немец на редкость спал чутко, просыпался при малейшем шорохе.

С сумерками вышли в путь. Теми же тропинками темной ночью вел Ага германского агента. С берданкой в руках шествие замыкал Шаммы. У больших валунов старик отстал, а Штрем и Бердыев зашагали вперед. К границе добрались далеко за полночь.

Перед самой контрабандной тропой Штрем, приставив дуло нагана к спине Бердыева, прошептал:

— Сворачивай влево, пойдем тропой архаров.

— Вас ждут по этой дороге, — ответил Ага, кивнув головой в темноте.

— Тише, ты! Меня на всякий случай ждут и здесь и там, — прошипел Штрем, злясь, что проводник так громко разговаривает. — Пошевеливайся! Скоро твоя миссия закончится, потерпи.

Неужели Штрем почуял западню? Но голос… Ага уловил нотки угрозы.

В тот миг за спиной Штрема хрустнул сучок. Штрем с проворством барса повернулся, готовый разрядить в любого весь барабан нагана. Этих долей секунды Бердыеву хватило, чтобы обхватить немца сзади и заломить его руки за спину. Завязалась схватка. Два сильных тела сплелись в тугой клубок. Из темноты к ним бросились две тени. Штрем, обезоруженный, с кляпом во рту, лежал на земле.

Тут же подошли молодой чекист Касьянов, руководивший операцией, Розенфельд и Шаммы-ага. Не мешкая, чекисты продолжали задуманную "игру".

По ту сторону кордона до рассвета ждал германского эмиссара старый контрабандист, совмещавший обязанности проводника шпионов. Он слышал ночные выстрелы, видел, как две фигуры, отчаянно отстреливаясь, побежали к реке, но пули пограничников настигли их на советской земле. Крюгер, услышав рассказ проводника, ужаснулся: какой непоправимый провал ждет немецкую разведку, если Штрема и Бердыева взяли живыми. Он и не подозревал, что "завербованный" немецкой разведкой Ага Бердыев не кто иной, как оперативный работник ОГПУ. На исходе тысяча девятьсот тридцатого года молодому чекисту удалось внедриться в фашистскую резидентуру и перехватить ее каналы связи.

Через несколько дней Крюгеру доставили из тайника письмо. Надежный человек сообщил, что в ночной перестрелке Штрем убит. Бердыеву же удалось уйти. Германский резидент еще долго скорбел по-своему ценному агенту, так нелепо нарвавшемуся на пограничный наряд. Утешало его лишь то, что начальство в Берлине одобрило идею создания в Туркмении "пятой колонны", похвалило Крюгера за то, что ему "удалось" создать там "антибольшевистское подполье". Так советский разведчик Ага Бердыев вошел в доверие фашистской агентуры. И теперь, спустя несколько лет после описанных событий, из Берлина на запрос Фюрста прислали маленькую выписку. Там значилась фамилия Бердыева, "члена антибольшевистского подполья, сына бая, племянника главаря басмачей".

Прогуливаясь по улицам Берлина, Ага перебирал в памяти события последних дней: встречу с Юсуповым. Этот предатель жаловался, что влияние комитета ничтожно, кругом карьеристы, шкурники. Казахи ненавидят Каюм-хана, поговаривают, что это он отравил Мустафу Чокаева.

Президент ненавидит и боится всех. Идея с "Туркестанским легионом" лопается как мыльный пузырь. Часть его уже разбежалась, единственный боеспособный батальон, который сформировал Мадер, почти целиком перешел на сторону Красной Армии, осталась жалкая кучка.

Юсупов доверительно говорил, что на днях было совещание у Гиммлера, который орал и топал ногами на представителей национальных комитетов. Мадер предложил новый план: вместо мелких национальных комитетов создать единый комитет всех "порабощенных большевиками народов". Создать единую армию под эгидой СС и под командованием его, Мадера, сколотить десантную армию, способную совместно с националистическими силами активно действовать в тылу советских войск.

Сообщение об этом плане Ага отправил через "почтовый ящик", что на берлинском кладбище Кеннигсхайде.

Вскоре Фюрст пригласил Ага к себе в кабинет. Напомнил их первую встречу, признался Бердыеву, что не доверял ему, но после одного сообщения из-за линии фронта и особенно после случая с группой "Джесмин" и одной бумажечки из Берлина его последние сомнения рассеялись.

Фюрст предложил перейти работать к майору Мадеру с тем условием, чтобы все происходящее там было известно оберштурмбаннфюреру. Ага помялся: не знает, как быть, он учитель по профессии…

Фюрст не настаивал. "Господин Бердыев прав, разведчик должен быть суровым человеком, дело это опасное и жестокое, а Бердыев мягок и честен, как девушка. Все же пусть господин Бердыев подумает".

После ухода Бердыева Фюрст вызвал к себе в кабинет некоего Базарова, молодого человека в эсэсовской форме. Это был провокатор и секретный агент по кличке "Роберт". Фюрст приказал ему поселиться на время в одном из лагерей военнопленных.

Через несколько дней в имении майора Мадера, в местечке Аренсдорф, севернее Берлина, состоялась вечеринка. На ней Бердыев впервые близко познакомился со своими новыми сослуживцами, бывшим денщиком Мадера — Сулеймановым, будущим начальником секретной службы дивизии Абдуллаевым, офицерами мадеровского штаба Атаевым и Куловым, летчиком Султановым. Это были жалкие предатели. Все они упивались своей дружбой с Мадером. А он разворачивал перед притихшими собутыльниками свой грандиозный план Великой Туркестанской империи — союзницы Великой Германской империи. Президентом будущей империи Мадер назначил бы себя. Своего денщика — премьер-министром. Остальные роли в правительстве подвыпившие предатели распределили сами.

На этой вечеринке Бердыев обратил внимание на Кулова. Тот больше молчал, не фантазировал и не хвастался. Правда, много пил, а когда сильно захмелел, то признался Бердыеву, что ждет удачного случая сбежать.

Так, во вражеском стане Бердыев себе находит первого помощника.

В Понятово, небольшом местечке в Польше, Мадер начал осуществлять свой план. Сюда стали прибывать первые солдаты будущей "Ост-мусульманской дивизии СС". Большинство были завербованы среди военнопленных, истощенных, измученных людей из лагеря, в который привезли агента Фюрста — Базарова. Теперь сюда в качестве вербовщиков с личными полномочиями Мадера и от штаба "Ост-мусульманской дивизии СС" прибыл Ага Бердыев.

Мало нашлось таких, что добровольно решили вступить в дивизию. Некоторые из военнопленных открыто выражали свою ненависть и презрение к изменнику. Один из них, Байджанов, плюнул Бердыеву в лицо. Ворвавшиеся охранники хотели пристрелить Байджанова, но вербовщик попросил разрешения побеседовать с ним наедине. "У меня свои методы убеждения", — многозначительно сказал он коменданту.

В камере, куда привели Байджанова, состоялся откровенный разговор. Ага поставил на кон свою жизнь, доверился Байджанову. Они договорились, что Байджанов даст согласие на вступление в дивизию и подберет по своему усмотрению надежных людей. Однако позже с этой группой в дивизию попадет секретный агент Роберт, который сыграет роковую роль в судьбе Байджанова.

Жизнь в Понятово шла своим чередом. Фашистские холуи в офицерских погонах нещадно били рядовых. "Позорный столб", к которому привязывали на весь день провинившихся, никогда не пустовал. Муллы по нескольку раз в день сгоняли солдат на молитву. Бердыев и Кулов делали свое дело осторожно, давали понять солдатам, что Германия войну проигрывает и что так называемый "Свободный Туркестан" — без большевиков — демагогическая выдумка фашистов.

Однажды половина вновь завербованных в дивизию Бердыевым пленных по дороге из лагеря в Понятово бежала. Бердыев доложил по прибытии, что виной тому была немецкая охрана, пропившая предназначавшееся для пленных продовольствие, дескать, потому люди сбежали. Немцев арестовали.

Мадер гордился преданным и исполнительным туркестанцем. Фюрст тоже был доволен сведениями, полученными от своего агента "Фаланга" — такую кличку он придумал для Бердыева. Фаланга сообщал о планах Мадера, о якобы неблагонадежности его подчиненных Сулейманова, Абдуллаева и других, желающих будто бы освободиться от немецкой опеки и проводить самостоятельную исламистскую политику.

"Когда осел жиреет, он брыкает своего хозяина, — так говорят у вас на Востоке?" — с ухмылкой спрашивал Фюрст.

Но у Фюрста был и другой источник информации. Роберт доложил оберштурмбаннфюреру, что группа туркестанцев во главе с Байджановым готовится к переходу на сторону партизан. Связь с партизанами поддерживается через девушку — уборщицу штаба дивизии. Роберт обратил особое внимание на то обстоятельство, что Байджанов и его товарищи завербованы в дивизию Бердыевым.

Той же ночью гестаповцы арестовали девушку-связную, после жестокой борьбы схватили Байджанова и его группу. Под мучительными пытками никто из арестованных не выдал товарищей.

Двадцать двух туркестанцев и девушку расстреляли на рассвете. Они отказались рыть себе могилу и, обнявшись, запели "Интернационал". Песня была слышна в казармах "Ост-мусульманской дивизии", где никто не спал на рассвете того страшного дня.

Не спал в своей комнате и Ага Бердыев, мучительно раздумывая о причинах провала. Оборвана связь с Большой землей. Расстреляны товарищи. Смерть бродит где-то рядом.

Пожалуй, один человек в Берлине искренне радовался гибели группы Байджанова — Вели Каюм-хан. Предатель помчался к своему шефу, министру восточного министерства Розенбергу, наушничать на Мадера. Он ревновал немца, который подменяет его, президента Туркестана, занимается делами азиатов. "Майор Мадер — плохой организатор, — доносил "отец Туркестана". — Он провалит работу, как загубил батальон в калмыцких степях, как сорвал формирование легиона в Италии. Мадера надо устранить. "Ост-мусульманскую дивизию подчинить комитету и лично ему, Каюм-хану".

И вот в Понятово прибыла специальная комиссия во главе с капитаном Биллигом. Мадер нервничал. Во всех своих неудачах он обвинял Вели Каюм-хана. На совещании в своем штабе майор говорил, что Вели Каюм-хан — предатель, отравил Чокаева, продался англичанам.

Сулейманов облек мысли своего шефа в слова: "Вели Каюм-хана надо убить. Кто возьмется за это?" Молчание прерывает Ага Бердыев. Он знает такого человека. Это — Базаров. Он не раз говорил Бердыеву о своей ненависти к предателю Каюм-хану.

Бердыеву не давало покоя, что из всей группы Байджанова, из всех, кто знал о побеге, в живых остался по какой-то случайности один Базаров. А может, это не случайность? Базаров действительно говорил, что ненавидит предателей. Втирался в доверие? Где он встречал его раньше? Чутье разведчика подсказывало, что Базаров — провокатор. Но все это надо было проверить. Базарова вызвали к Сулейманову. Якобы от имени патриотической группы предложили ему привести в исполнение приговор предателю Вели Каюм-хану. Базаров не посмел отказаться. Разработали план: Базаров в упор расстреляет машину Каюмова, когда она будет выезжать из ворот ханского особняка.

Ага предполагал: если Базаров — предатель, о покушении станет известно Фюрсту. Таким образом выяснится лицо Базарова и уберутся руками гестапо матерые предатели Сулейманов и Абдуллаев, да и Мадер, наверно, заодно с ними. Если же Ага ошибается, то устранение президента Каюмова тоже неплохо…

Бердыев выехал сразу после совещания у Мадера в командировку в Берлин. Участия в подготовке покушения он не принимал, но следил за его ходом и ждал.

Час покушения приближался, а Сулейманов и Абдуллаев все еще разгуливали на свободе. Неужели Ага ошибся? Бердыев не знал, что Фюрст, извещенный о подготовке покушения, приказал Роберту выполнить план Мадера.

В назначенный день перед особняком Вели Каюм-хана раздались выстрелы. Машина врезалась в дерево и загорелась. Налетчикам удалось скрыться. На следующий день в ТНК только и было разговоров о покушении. Но никто не знал подробностей. Значит, Ага ошибся. Базарову можно доверять, и, главное, надо спасти от лап Мадера и его приспешников, которые не допустят, чтобы такой опасный свидетель остался в живых.

Базаров скрывался в маленьком отеле "Бристоль". Ага знал, где его искать. У самого входа в отель Бердыев неожиданно встретил Юсупова, своего земляка из ТНК. Из разговора с ним выяснилось, что покушение было неудачным. Собака Каюм-хан остался жив. По счастливой случайности он в этот день уехал в Италию. Опять случайность. И снова она связана с Базаровым.

Захмелевший Базаров встретил Бердыева с радостной улыбкой. Он знал, что Ага настоящий друг, не оставит товарища в беде. И Базаров признался, что это он убил предателя Каюм-хана по заданию Москвы. Он, Базаров, дескать, советский разведчик, специально заброшенный в тыл к немцам, чтобы внедриться в группу Мадера. Он знает в дивизии верных людей. Кулов, например, не так ли? Ему известно, что это Бердыев направлял группу Байджанова. Он предлагает Бердыеву объединить усилия, чтобы совместно действовать по разложению дивизии, искать новых, преданных Советам людей.

Ага, не перебивая, слушал Базарова, вглядываясь в его опухшее от пьянства лицо. И вдруг вспомнил, где он видел эту рожу: в конторе Фюрста, мельком, в коридоре в тот день, когда давал согласие работать у Мадера. Бердыев наотмашь ударил провокатора по зубам, отобрал оружие, потом позвонил Фюрсту, сообщил, что им задержан советский разведчик, покушавшийся на Вели Каюм-хана. Фюрст тотчас же прибыл.

В лагере дивизии наводили порядок. Мадер был отстранен от должности, его место занял капитан Биллинг. Сулейманов и Абдуллаев были расстреляны. Базаров сидел на гауптвахте, будто бы находясь под следствием службы безопасности. Казалось, о нем забыли, а он имел нечто важное сообщить господину Фюрсту. Базаров встретил на гауптвахте солдата, посаженного за какую-то провинность. Этот туркестанец доверительно рассказал Роберту, принимая его за героя, покушавшегося на Каюм-хана, что до войны встречал Ага Бердыева, отец которого был вовсе не бай, а коммунист, председатель колхоза. Сам же Бердыев был директором техникума, в котором до войны учился этот незадачливый воин. Вот такие важные сведения жгли Базарову мозг. Базаров колотил в дверь, требовал начальство. Но пока было не до него.

В ту ночь Базарова "при попытке к бегству" застрелил часовой гауптвахты. Это было сделано по приговору подполья.

Ага Бердыев, Кулов и еще некоторые товарищи тайно продолжали работу по разложению дивизии. Снова Бердыев едет в лагерь военнопленных. И снова Ага идет сквозь строй ненавидящих взглядов. Измученные, голодные, но не сломленные люди…

Новый командир дивизии Биллинг издает приказ: переименовать "Ост-мусульманскую дивизию" в "Ост-мусульманский батальон". Батальон срочно отправили в Белоруссию, в район станции Юратишки, на борьбу с партизанами.

Бердыеву с большим трудом удалось связаться с бригадой майора Морозова, действовавшей в белорусских лесах. Мартовской ночью сорок четвертого года Бердыев проводит смелую операцию, по частям переправляет в лес остатки незадачливого батальона СС.

Кулов встречал эти группы. То и дело раздавался тихий окрик: "Пароль!" — "Родина!" — "Москва! Проходите, товарищи!"

Когда собралось около ста пятидесяти человек, Бердыев построил солдат цепочкой. Партизанский связной вынул из-за пояса ракетницу. Звездное небо прочертили три красные полосы. И цепочка во главе с партизаном и замыкающим Куловым скрылась в лесной чаще. Так благодаря разведчику Бердыеву и его боевым товарищам окончила свое бесславное существование "Ост-мусульманская дивизия СС", которая по замыслу фашистов должна была стать костяком так называемой "Туркменской армии".

Долго еще сражался славный сын туркменского народа на правом фланге невидимого фронта. Восемьдесят три агента гитлеровской разведки по именам, приметам, явкам установил Бердыев. За успешное выполнение задания в тылу врага Стрелу наградили орденом Отечественной войны 2-й степени, боевыми медалями.

Ей лет немало: все семьдесят пять.

Таким поэты редко посвящают стихи, о таких не часто слагают песни. А наверно, сложили бы, если б видели, как вечерами по ранней весне она бредет за город, на вольный простор степи, начинающейся сразу же за микрорайоном.

Носятся скрипучие стрижи, едва не задевая крыльями лица женщины. Ветер шевелит выбившиеся из-под платка седые, невесомо-воздушные пряди волос. А она стоит и ждет, пока темная синева неба не прозвучит далеким звенящим стоном. Тогда она поднимает голову и провожает взглядом журавлиную стаю, а потом медленно возвращается домой.

Часто ее можно видеть у обелиска Вечной Славы. Трудно сказать, какие ассоциации возникают у нее при виде чуть расходящихся колонн из розового туфа. Может, это каменные лепестки распускающегося гигантского тюльпана. А может, штыки русских трехлинеек, зловеще розовеющие памятью крови, пролитой за то, чтобы могли цвести на земле тюльпаны и смеяться дети. Чтобы вот эта примолкшая девушка, так доверчиво и беззащитно прижавшаяся к плечу своего спутника, никогда не вкусила горькой горечи военной разлуки. А юноша, ее спутник и друг, с модной бородкой на молодом лице и широкими плечами спортсмена, чтобы не знал инвалидной коляски, как тот увешанный орденами безногий старик туркмен, которому нелегко сейчас даже положить букет цветов к подножию обелиска. Правильно, деточка, помоги ему! Ведь если б не он, если бы не те, живой памятью о ком трепещет и бьется Вечный Огонь у обелиска, кто знает, какая судьба была бы тебе уготована…

Люди идут и идут — молодые, пожилые старые. Кто — с цветами, кто — просто ради минуты молчания. Постояв, они уходят в шумный, деловой мир будней. А она сидит, смотрит на них добрыми глазами матери, но видит иное, далекое, свое.

Она видит глухую воронежскую деревушку, где двор ко двору, изба к избе, — испокон веку рубились они впритык, чтобы выгадать лишний вершок земли под огород. Всяк тут всякого знает до седьмого колена — богат ли, беден ли, кого чем бог обделил. А вот Ивана она почти не знала, хоть и жили через дорогу. Здоровались при случайной встрече на узкой тропинке, петляющей по косогору к реке.

Вот и все тут. Скромный был парень Иван-то, неприметный — не выхвалялся в престольные праздники, помалкивал на посиделках. Не ждала и не гадала, что сватов зашлет. Ахнула, когда, ковыряя ногтем щербатую столешницу, буркнул отец:

— Таки коврижки, Ляксандра… Не с руки тебя в чужое село выдавать. Была бы мать жива, а то… За ненашенского пойдешь, за Ивана Николкиного. Може, щей когда отцу сготовишь либо кваску сваришь… И голосить нечего! Не в перестарках тебя держать! Не ты первая, не ты последняя: стерпится — слюбится.

А и верно — слюбилось, даже терпеть не пришлось. Хорошим мужем оказался Иван, добрым, ласковым, покладистым, не в пример своим братцам-разгуляям, которые вечно жен в синяках держали. Он свою в обиду не давал. И прикипела она к нему сердцем накрепко.

Сошел с полей снег, отполыхали короткие весенние зори. Тянулся по небу последний, запоздалый журавлиный клин, курлыча как-то по-особенному тоскливо. Не зря кричали птицы — вытянул Иван на сходе рекрутский жребий, по которому определялся путь в чужедальние галицийские поля.

Бодрился Иван, утешал молодую жену надеждами на скорое возвращение. Она покорно слушала, а ночью, стоя на коленях перед божницей и обливаясь слезами, взывала к троеручице-заступнице, к сыну ее, принявшему за людей смертную муку на кресте. Ведь только бог да его наместник на земле — царь ведали, когда вернутся домой деревенские парни — война-то, по округе судили, надолго затянется.

Проводила мужа неутешная жена, покропила слезами дорожную пыль — колесный след от телеги, увезшей Ивана в чужедальние края, и, вернувшись в избу, поставила на окно горенки, где ночевали они с мужем, зажженный каганец. Бытовал в селе такой древний обычай: верили люди, что освещает малый огонь негасимый солдату путь-дорогу, хранит его от злых бед и стрелы вражеской, от язвы ночной и беса полуденного. А коль погаснет огонек ненароком, значит, и жизнь солдатская погасла.

Яркой звездочкой искрился каганец в темноте горенки. Еще ярче горело сердце женское — великой любовью, великой надеждой горело. Как светлые пасхальные праздники отмечала юная солдатка те дни, когда, собираясь всем миром, читали фронтовую весточку, присланную рукой бывшего сельского балагура, а ныне — ротного писаря. Иногда писал он и от имени Ивана: "Слава богу, живы пока и пребываем во здравии… А лиходеев у нас тьма-тьмущая: и немцы с австрияками, и вши окопные, и высшие чины. Все нашу кровушку пьют".

Слушали такие слова старики, в сомнении трясли кудлатыми, от праздника до праздника нечесаными головами: ундера — оно еще куда ни шло, серая кость, мужицкая, а вот царевых начальников неладно Иван поминает. Другие, помоложе, возражали: царь, мол, сам запаршивел, с распутным каким-то Гришкой в приятелях ходит. А для солдатки главное было, что жив Иван, жив, жив, жив!

А потом грянула черная весть громом с ясного неба: сложил голову Иван, не щадя живота своего за веру, царя и отечество. Задохнулась Александра, посмотрела вокруг обезумевшими глазами и кинулась со двора. Босая, простоволосая, мчалась она улицей, огородами, лугом, по колючей стерне поля, бежала сама не зная куда. С трудом догнали ее Ивановы братья, за руки притащили домой обессиленную, без кровинки на молодом, красивом лице.

Малое время погодя пришел с утешением свекор, в горенку пришел. И обмер: умом тронулась баба! Стоит возле каганца, пальцем огонь пробует и улыбается! Он было к ней, а у нее глаза измученные, покрасневшие от слез, но чистые, не безумные глаза.

— Утешься, — говорит, — батюшка, жив наш Ваня, сердцем чую, что жив, а сердце — оно вещун. И огонек, смотри, как ярко горит!..

Не подвело сердце женское, не обмануло. Глухой осенней ночью объявился Иван — в мокрой, коробом, шинели, обросший рыжей щетиной, с ранними залысинами на висках.

Без малого до утренней зорьки просидели мужики. Захмелевший от ядреного домашнего первача, Иван стучал кулаком по столу, сбивчиво рассказывал, как осточертела народу война, как целыми полками братаются солдаты с немцами — такими же трудягами горемычными, эшелонами прут по домам. Новые, непривычные слова произносил Иван: "пролетариат", "рабочий класс", "большевики", "диктатура".

Вместе с радостью пришла в дом и тревога. Не один Иван самовольно бросил опостылевшие окопы, и поэтому что ни ночь рыскали жандармы с облавой. Дезертиры хоронились по гумнам и ригам, в жидком соседнем лесу. Стосковавшись по человечьему жилью, оставались иной раз ночевать дома. И тогда, случалось, бухали по ночам выстрелы, исходили лаем собаки, истошно голосили бабы, заглушая зычный жандармский рык.

Наведывался и Иван. Александра, ночи напролет не смыкавшая глаз, встречала его, замирая от радости и страха, караулила мужнин сон, жадно вглядывалась в худое, с выступающими скулами, горбоносое родное лицо, шептала спящему ласковые и глупые слова.

Однажды забарабанили в окно горенки:

— Лесничий в деревне!

Не успела захлопнуться за Иваном дверь, как в избу ввалились "лесничий", однорукий деревенский староста, и два дюжих жандарма. Пока они препирались с хозяином, Александра сунула мужнину подушку под свою, притаилась спящей. Но жандарм оказался дошлым — пощупал под одеялом постель.

— Тепленькая! Небось только ушел?

— А я, чай, не мертвая! — отрезала Александра. — Хошь, и тебя угрею, да кабы дурно не стало твоему благородию.

Староста фыркнул. Одобрительно посмотрел свекор — молодая сноха не полезла за словом в карман, — пригласил незваных гостей отведать с устатку. Те чинились — самим, видать, собачья служба поперек горла встала, а может, и по другой какой причине зря лютовать опасались. Хватив по паре стаканов, отмякли вовсе, сболтнули, что из Петрограда на Ивана, мол, казенная бумага пришла, предписывающая арестовать его за крамольные речи на фронте, за агитацию против царя. Значит, не так прост был Иван, как с виду казался!

Вскоре докатилась до села весть о революции в Петрограде. Собрал Иван своих друзей-фронтовиков и двинулся в Питер, на подмогу трудовому люду. И снова ждала его жена, шептала охранные молитвы, поправляла фитилек каганца на окошке.

Заявился он с горластыми кронштадтскими моряками и сам в матросском бушлате. Стали делить между крестьянами помещичью землю, сельские Советы выбирать. А когда уехали моряки, пополз промеж мужиков слух, что самый главный, самый речистый из тех революционных матросов был не кто иной, как Ленин-Ульянов. Подумать только — сам вождь революции ходил по селу с маузером на боку и в скрипящей кожанке, ходил рослый, высокий, плечистый, запросто с крестьянами беседовал, а они, раззявы, не смикитили, даже спасибо не сказали! Скопом кинулись мужики к Ивану: почему, такой-сякой, скрыл от народа?

Иван только посмеивался:

— Пары, мужики, поднимать надо, яровые сеять. Вот соберем добрый урожай, тогда пригласим Ильича на пироги.

Постепенно наладилась и жизнь в селе. Вольнее стало, просторнее. Даже хаты, казалось, друг от друга отодвинулись. Радовалась Александра счастливой жизни, радовалась — и дарила мужу то сына, то дочку, то дочку, то сына. Иван, души не чаявший в детях, шутил:

— Ты, мать, как добрая русская земля — ни одно зернышко в тебе зря не пропадает! Скоро свой семейный колхоз образуем!

Поторопился Иван с колхозом — на детей хворь непонятная напала, то одного, то другого под березки несли. И тогда приступилась Александра к мужу: сменить место надо, уехать из села подальше, пока всех не схоронили. Иван, может быть, и не поддался бы, да тут год тридцать второй, неурожайный. А двоюродный брат Василий, отслуживший действительную в Туркмении и прижившийся там, письмо прислал: Ашхабад, мол, город хоть и пыльный, зато теплый и хлебный, как Ташкент. И люди, мол, здесь хорошие: старший у них, яшули именуемый, в великом почете, однако пуще старшего почитают туркмены доброго гостя — независимо, свой он, русский, аль татарин, либо какой иной нации.

Так и поехали за тридевять земель, в далекую Туркмению. За компанию с ними еще несколько семей односельчан подались.

Далекий южный край встретил переселенцев тепло, по-родственному. И люди — не соврал служивый — действительно оказались приветливыми, душевными, помогали новоселам на первых порах очень много. Из лежащего рядом аула белобородые степенные аксакалы приходили сказать новому соседу "салам алейкум" — "мир вам". Советовали, как располагать окна в строящемся доме — не по-российски, не на южную сторону, как сажать виноград и непривычно сладкий картофель — батат на непривычной лессовой земле, которая хоть и желта с виду, а по плодородию любому чернозему не уступит.

Аульная молодежь, та больше руками старалась — саман замесить, кирпич сырцовый слепить или еще что. Словом, не в гости к "азиатам" попали, а в большую дружную семью. И оттого светло было на душе, словно вся жизнь начиналась сызнова, даже палящее туркменское солнце казалось ласковым и приветливым, как люди, приятным, как диковинное питье — чал из сквашенного верблюжьего молока, к которому приохотили радушные аульные туркменки.

Иван устроился на железную дорогу, Александра — поденщицей в ковровую артель. Старших детей определили в техникум, младших — в школу.

И пошли мелькать годы один за другим, да кто их считает, когда все ладно и складно! Радовалась Александра за мужа, радовалась за детей. Вся жизнь ее горела этой радостью, помыслы ее были о них. Младшие детишки взрослели, старшие дочери уже на выданье были.

— Эх, и закатим мы свадебку! — мечтал отец. — Будет пир на весь мир и балалайка в придачу.

Было у него неладно со здоровьем — еще с германской носил в обожженных легких остатки газа. Но крепился, виду не подавал, хотя все суше и трескучее становился кашель, все чаще пятнали щеки кирпичные плиты румянца.

Ему исполнилось сорок пять лет, когда началась Великая Отечественная война. Тайком от жены он ходил в военкомат, говорил убедительные слова комиссару, доказывал свою пригодность к военной службе. А дома, вроде ненароком, пытал у жены:

— Ничего нового не слыхала? У нас поговаривают, что моему году черед подходит. А и правильно делают. Молодежь у нас боевая, решительная, но пороху не нюхала. Без нас, стариков, фашистов не победить.

А жена знала, догадывалась, куда он ходит тайком, но молчала, и лишь сердце сжималось тоской при мысли о новой разлуке: жег его разгорающийся уголек вечного огня человеческого.

Настойчивость оказалась сильнее военных параграфов и врачебных заключений.

— Призывают в армию, — коротко известил Иван Николаевич и для убедительности положил на край стола повестку.

— Выходил все-таки? — так же коротко спросила Александра Михайловна.

— Ты что, мать!..

— Ладно, не маленькая. Знаю, куда каждый день бегал.

— Ты понимаешь, дело какое…

— Понимаю. Два раза тебя у смерти отмолила. Третий раз не пущу. Не пущу!

Молча посмотрел Иван на жену.

Молча смотрела Александра в темные глаза мужа и прочла в них твердую, неотступную решимость.

И вдруг оба разом виновато улыбнулись, словно прочитали мысли друг друга. Вздохнула Александра Михайловна:

— Где вещмешок-то прячешь?

И пошла доставать полотенце и смену белья.

Воинский эшелон уходил на рассвете, но Иван Николаевич мог побыть дома только до полуночи. Когда наступила минута прощания, Александра Михайловна достала новенькую семилинейную лампу, зажгла ее, поставила на подоконник.

— Заблаговременно, гляжу, припасла, а, мать?

Она глянула строго, неулыбчиво, и сухие глаза были словно подсвечены изнутри.

— Присядем, отец, перед дорогой.

А дорога выпала Ивану Николаевичу трудная, большая — бои под Москвой, Калининская операция, разгром 9-й немецко-фашистской армии, освобождение Калинина и, наконец, Сталинград. Оттуда пришло три письма, написанные старательным почерком человека, научившегося грамоте уже в зрелые годы и потому уважительно относящегося к каждой букве.

Больше писем не было. Но она ждала.

Трудное было военное время, только и спасение, что продуктовые карточки. Но однажды случилась беда: потеряла она хлебные талоны — самую главную карточку. До получения новой — почти месяц впереди, а дома — дети голодные. Как быть? Чем кормить их?

Целый день бродила по городу как неприкаянная, до самого темного вечера. Как забрела в аул — самого того не заметила. И вдруг — в дальней темноте отсвет пламени, негасимый огонь надежды! Словно толкнуло сердце — побежала на свет. И лишь тогда опомнилась, когда увидела, что тамдыр горит — круглая глиняная печь, в которой местный хлеб — чурек — пекут.

— Извините… — сказала и повернула назад.

Но хозяйка тамдыра не отпустила, расспрашивать стала, а прощаясь, дала половину горячего чурека:

— Корми своих баранчуков и девок; дала бы целый чурек, да у самой мал мала меньше.

Домой шла — как на крыльях летела: спасибо тебе, добрая душа! Сегодня сыты — завтра что-нибудь придумаем!.. А думать-то и не пришлось. Утром постучалась в дверь женщина:

— Ты та самая баджи[10], которая хлебный талон потеряла? Вот тебе маш[11], суп из него детям сваришь. — И предупреждая возражение: — Не спорь! Я сестра Гули, у которой ты чурек взяла!

Так и пошло с того дня — то женщина, совершенно незнакомая, то мальчик:

— Баджи, брынзы тебе принесла…

— Тетенька, мама чурек прислала…

— Возьми, сестра, пригоршню пшеницы, поджаришь ее — вкусная коврурга получится.

А если она пыталась возразить: чем, мол, отквитаюсь, сердились:

— Своя ты нам, не чужая! И твой джигит, и мой — с одним фашистом воюют. Бери, не обижай людей.

Война громыхала у западных границ страны. А писем всё не было. Александра Михайловна, боясь даже подумать о плохом, успокаивала себя как могла, с тревогой следила за горящей на подоконнике лампочкой — она и керосин научилась подливать, не гася фитиля. Однажды проснулась с тягостным предчувствием беды, но лампа горела, как и всегда, ровно.

А днем пришло письмо. Официальное, на машинке.

Дети плакали навзрыд. Не сумела сдержать слез и Александра Михайловна. Но она не поверила в гибель мужа. Такое однажды уже было, значит, и сейчас произошло недоразумение, ошибка, может быть. Мало ли чего не случается на войне.

Время шло. Отгремел салют Победы. Вернулись домой все, кто мог вернуться. Заросли травой фронтовые окопы, и безвестные солдатские могилы стали вровень с землей. Вышла замуж младшая дочь за статного черноглазого парня из аула, и сынишка у них народился. По старому туркменскому обычаю — чтобы не лежало имя в земле — нарекли его по деду Иваном. "Иван Мере-дов" — непривычно это для слуха россиянки, но для нее это было прекрасным созвучием, ибо прикипела она сердцем к щедрой туркменской земле, и земля эта своими могучими соками сохранила ее детей, возродила ее Ивана в черноглазом туркменском мальчишке с русским именем, который называл ее иногда по-русски — "бабушка", а иногда по-туркменски — "эне".

Ее радовали подрастающие внуки, радовала светлая солнечная жизнь, счастливые улыбки на лицах людей. Но она продолжала ждать. Нет, это была не мания, не исступление слепой веры. Просто ожидание стало сутью жизни.

Она ждала всегда — просыпаясь утром, здороваясь с почтальоном, хлопоча по хозяйству, встречаясь на улице с прохожими. Наиболее острым и чутким ожидание становилось ночью, когда она вслушивалась в дробный топот маленьких ног дождя, в шорох заплутавшегося в листьях ветра, в призывные голоса далеких тепловозов, в грозный громовой рев проносящихся в ночном небе реактивных истребителей. Сердце екало, и замирало, и стучало набатной тревогой. Что ему надо, этому маленькому, усталому сердцу?

Слух ее напряженно высеивал из общей мешанины звуков звуки знакомых шагов. Порой она явственно различала скрип калитки, сдерживаемое покашливание и даже голос, окликающий, может быть, ее. Но она не спешила бежать на этот голос, понимая, что он — лишь плод воображения. Понимала рассудком, а сердце невольно вздрагивало, напрягалось, болело. И она думала: а может, он в плен попал и носит сейчас его, горемычного, по дальним заморским странам. А может, так контузило, что память напрочь отшибло — и имя свое забыл, и дом, и семью. Пишут же в газетах о таких встречах через четверть века!

Когда в Ашхабаде был воздвигнут обелиск и зажжен огонь Вечной Славы в память о Неизвестном солдате, она зачастила туда. Сперва приходила просто так, потом стала приходить как на молчаливое свиданье — с Иваном, с теми, кто не вернулся, и с теми, кто, вернувшись, носит в себе жестокие следы войны, и с теми, кто знает о войне лишь понаслышке.

Со временем она все больше и больше укреплялась в мысли, что, пока будет приходить сюда, пока горит в сердце ее огонек ожидания, до тех пор не замутится ясное небо дымом пожарищ, а женские глаза — слезами разлук и безысходного горя. Пока она здесь — незыблем будет мир на земле и в людях.

…И вот сидит она неподалеку от обелиска и смотрит добрыми вечными глазами Женщины. Сменяется почетный пионерский караул. Молодые солдаты принимают присягу. Низко-низко склонился к плитам и что-то шепчет старый грузный человек с осколочным шрамом на лице. Может, он тоже слышит, как под цоколем обелиска стучат сердца павших воинов?

Люди идут и идут — молодые, пожилые, старые. Кто — с цветами, кто — просто ради того, чтобы минуту постоять здесь в молчании. Идут, чтобы прикоснуться на миг сердцем к Бессмертию.

А она сидит и встречает всех — хранительница Негасимого Огня, хранительница бессмертия и мира.