Чаша джейрана (Сборник рассказов писателей Туркмении)

Павел Карпов ШУТКИ АМУДАРЬИ (перевёл Павел Карпов)

— Лучше Сапара Худайшукура об этом никто не расскажет. Он-то знает нрав бешеной реки, а в этой истории старик — всему делу голова! — говорил командир землесосного снаряда Николай Красницкий, глядя на берег канала, куда из жерла огромной трубы хлестала темная жижа. — Жалко, старика здесь нет. С баржей на правый берег уехал, к зубному врачу.

Мы стояли на верхней палубе землесоса, похожего на пароход и обращенного тупым носом к обрыву глинистого берега, который на глазах медленно оседал в бурлящую воду, как будто таял под лучами солнца. Длинная мощная фреза, опущенная глубоко под воду, рушила берег, и разжиженная земля выбрасывалась по трубам. За правым бортом в тугаях с жестяным звоном качался на ветру суставчатый камыш; с левой стороны, куда была нацелена труба, горбились барханы, и между ними разливалась грязевая речка без берегов, шальная, недолговечная. За кормой на горизонте лента канала сливалась с гладью Амударьи, откуда волнами находил глухой шум воды.

Палуба под ногами вдруг сильно задрожала, от бортов по воде пошла мелкая рябь, надрывно застучали машины, грозясь разнести в щепки грузное судно.

— В стенку уперлись, — стараясь казаться спокойным и чего-то безуспешно ища в кармане брезентовой тужурки, проговорил Красницкий. — То в плавни тычешься, как вилкой в кисель, а то вот такие стояки из окаменевшей глины попадаются. Забава!

Чуть пригнувшись, он взглянул на багера, стоявшего у пульта в застекленной рубке. Ища у него подтверждения своим словам, добавил:

— Ну да… глина!

— Глина, — нараспев отозвался багер. — Из-под винта молозиво пошло, первый удой… Экскаваторщики для нас мысок оставили.

— Бери под пласт. Мягче, не рви, запорешь фрезу!

Нос землесоса глубоко осел, на берегу появилась трещина, потом легла вторая, куст камыша прощально поклонился солнцу и вместе с тяжелой глыбой сполз в воду, осыпая с метелки дымчатый пух. Из трубы сначала лилась белесая вода, потом в барханы снова хлынула темная тягучая гуща. Красницкий, не сводя глаз с жерла трубы, вынул из кармана руку и разгладил на лбу ладонью складки морщин. Смуглое, худощавое лицо его повеселело, высокая фигура выпрямилась.

— Забава, — повторял он. — Подводящий канал к головному сооружению только прорыли, и уже чистить надо, илом запрудило. На Волго-Доне много я слышал про Амударью, но рассказы — одно дело, а вот когда пришлось встретиться с ней… Шальная река, прет, берегов не признает, столько ила! Недавно сыграла она с нами шутку. Сапара Худайшукура послушать бы вам лучше, у него с этой бешеной свои счеты…

Но Сапара Худайшукура не было с нами, а воспоминания о недавнем событии были так живы, что Красницкий не утерпел и сам принялся рассказывать.

…Землесос «Сормовец» вышел из ремонта и направлялся к поселку Головному. Вода в Амударье упала, трудно было решить, как же его вывести из затона в фарватер реки. Попробовали буксиром — ничего не получается, катер не тянет, на мель садится.

— Своим ходом пойдем, Никола, — предложил багер Сапар Худайшукур Красницкому, которому было поручено доставить землесос к головному сооружению.

— Как бы нам не увязнуть. Воды по колено.

— Доберемся до глубокого места. Верь мне, Никола, я знаю Дарью, дикая красавица любит меня, я ей свою молодость отдал.

Старик действительно родился и вырос на берегу реки, изучил ее повадки. Коренастый, с широкой волосатой грудью, всегда открытой солнцу и ветру, с редкой желтоватой бородкой, кожа на лице и на руках в жестких морщинах, черная, будто дубленая. С виду старик был суровый, неприветливый, а на деле — разговорчивый и душевный человек. Очень любил рассказывать про Амударью. Для него река была как бы живым существом. Иногда, слушая шум течения и наблюдая за коловертью, страшной игрой коричневых и словно студенистых волн, он заводил с ней разговор: то ругал ее и грозил ей кулаком, то называл красавицей, кормилицей и просил не сердиться…

— Надо отчаливать, — уговаривал Сапар Красницкого. — Затон, как больница, здесь здоровым нечего делать.

От затона до фарватера было метров четыреста. Настроили землесос на рабочий лад и начали пробиваться через отмели, по узким извилистым протокам, туда, где река, разлившаяся на несколько километров, имела более устойчивое русло. Работали все машины, словно в забое; землесос медленно, как бы ощупью подвигался вперед. Вода стояла на одном уровне; островки, появившиеся тут и там, тоже пока держались.

Сапар Худайшукур, хлопотавший в эти горячие дни, пожалуй, больше всех старался быть ближе к Николаю, помогал ему советами, несколько раз вместе с ним в лодке промерял протоку, которая чем ближе к быстрине реки, тем более суживалась и мелела.

…Уже четверо суток длился этот необычный поход. Старик, чувствуя ответственность перед Николаем и остальными товарищами за исход трудного рейса, был молчалив, беспокойно теребил бороду, загибал ее вверх и сердито покусывал острый кончик. Но вот до фарватера осталось меньше двадцати метров, стала отчетливо видна чешуйчатая мережка, вьющаяся между пузырчатыми бурунами на отмелях и темной клокочущей стремниной реки. Сапар повеселел, напряжение отпустило его — цель была близка, все заканчивалось благополучно. Через несколько часов землесос сможет выйти на глубокое место, а потом плыть прямиком к Головному. Там с нетерпением ждали их строители канала.

— Видишь, не обманул я тебя, — сказал старик Николаю. — Амударью знать надо, капризная она, но кто ее любит, может подход найти… Вон как ласково журчит за бортом… кошкой мурлычет.

Вечерело. Вверх по течению у высокого и крутого глинистого берега, бросавшего далеко густую мрачную тень, похожую на грозовую тучу, вода была омутно-черная, а на западе, где багряными сполохами горел в вечернем зареве камыш и над островами колыхался золотистый сухой туман из солнечной пыли, переливалась самоцветами, как будто стайки рыб выплыли из мутной глубины и разыгрались на поверхности. Из Каракумов тянуло покалывающим тело зноем и гарью, к которой примешивался запах ила и речной прели. Под напором близкой ночи нахлынула та предзакатная духота, когда спертый дневной зной давит со всех сторон.

Николай с Сапаром стояли около багера Виктора Петрова, сменившего недавно старика, и следили за тем, как землесос грузной поступью преодолевал последний небольшой меляк. Еще один короткий рывок — и громоздкая машина вырвется на речной простор. Ни у кого из команды теперь уж не было сомнения в том, что землесос без буксира пройдет по мелководью эти последние метры. Круговым движением руки потирая заросшую грудь, которая наковальней выпирала из-под туго натянутой красной рубахи с отпущенными тесемками на вороте, Сапар поглядывал исподлобья на Николая, покрякивал, вызывал на разговор.

— Слышал я, в своем деле ты мастер, Никола, — исподволь настраивал беседу старик. — С большой стройки ты к нам приехал.

— Здесь работы не меньше, чем на Волго-Доне, — ответил Николай.

— Работы у нас много, — сказал старик. — Сколько раз брались Каракумы напоить амударьинской водой, а с разумом только сейчас канал строится… — Молча он дождался, пока краешек солнца бездымно догорел в дальних камышах, посмотрел на высокий берег у излучины реки, тень от которого теперь расползлась по всей окрестности, шумно втянул в себя пахучую сырость и тихонько добавил: — Волге и Дону ты, Никола, помог обняться, как Лейли и Меджнуну… Теперь ключик к сердцу нашей красавицы найди, тогда ты навечно Амударью полюбишь, как я вот… Слышишь, за бортом плещется? Вечернюю песню заводит.

— Спасибо, Сапар, без тебя я никогда бы не решился на такое дело! А речка славная! — Николай взглянул багеру Петрову в уставшее и облупившееся на солнце лицо, добавил: — Страшное осталось позади. Ночь передохнем, а утром запросто дойдем до фарватера.

…Утро выдалось чудесное. По небу плыли курчавые облака, и закрытое ими солнце не сразу выпило струящуюся от реки прохладу. Низко над водой летали вороватые чайки, а в тугайных зарослях железным скрежетом перекликались фазаны, временами доносились тяжелые, с протяжным гулом всплески воды — где-то рушился берег. Эти посторонние звуки лишь подчеркивали непривычную тишину на землесосе и вокруг него: молчали машины, не слышно было людских голосов. Тишина и разбудила Николая. Открыв глаза, он увидел за окном каюты высокие облака и метнувшуюся совсем рядом чайку. Вскочил с койки и бросился к двери. В первую минуту ничего не понял, да и как было понять! За бортами землесоса, где вчера плескалась вода, лежала серыми увалами суша, мела поземка — местами обветренный песок подсох, побелел, словно и не был под водой. На вершине бугра лежала ребристым брюхом на песке лодка, а неподалеку от нее, нелепо растопырив ржавые лапы, стоял якорь.

Люди, как лунатики, молча, сосредоточенно и плавно ходили по песку, отыскивая потерянную реку. Еще вчера она была вот здесь, рядом. Что произошло? Никто толком не знал. Сапар Худайшукур старался не попадаться на глаза Красницкому: выходит, подвел он товарищей. Но как ни увиливал старик от встречи, Николай разыскал его.

— Загорать теперь, — проговорил Николай, которому хотелось не столько упрекать Сапара, сколько посоветоваться с ним. — За твоей красавицей не угонишься.

Хмурый и смущенный вид был у старика, с досады он теребил свою и без того жидкую бороденку.

— Такой шутки не ожидал я от Аму, — Сапар с силой давил каблуком кирзового сапога на песок — не покажется ли вода. Воды не было. — Наверно, надолго ушла отсюда дикая. — И он печальным взглядом из-под ладони посмотрел на матово мерцавший у самого горизонта широкий разлив.

За ночь Амударья ушла в сторону от прежнего русла почти на полтора километра, металась, необузданная, туда и сюда по своей необъятной пойме. От кормы снаряда в сторону залива извивалась неширокая полоска воды. Протока мелкая, но это был единственный путь, по которому можно было кое-как двигаться.

— Однажды с нашим катером у Керкичей так же было, — старался старик подбодрить себя и товарищей. — Ничего, выбрались. И сейчас выберемся. — Сапар силился улыбнуться, но улыбка не выходила, губы с дрожью кривились, а глаза под нависшими бровями были строгие и даже злые. — Не унывай, Никола, учись понимать нашу реку. Пригодится.

— Да, это мне наука, — отвечал Николай. — На якорь теперь придется нажимать.

Долго молчал старик, обдумывая слова Николая, наконец ответил:

— На лебедку, значит, нажимать? Я тоже так думаю.

Около них собралась вся команда. Пошумели. Поспорили. Багермейстер Кумин, человек пожилой, бывалый, предложил сейчас же погрузить якорь на лодку и забросить его впереди землесоса. Так и сделали. Когда сброшенный с лодки якорь цепко ухватился лапами за землю, включили лебедку. Землесос, впаянный в грунт, сначала не хотел двигаться, но вот жалобно заскрипел, дрогнул и медленно пополз кормой вперед по узкому заливчику. Люди обрадовались, суетились возле землесоса. Только бы не стоять на месте, пусть помалу, но двигаться. В пылу первой радости никто не думал о том, каких трудов стоит каждый метр пути: ведь огромную машину приходилось тащить с помощью лебедки. Труднее всего было вручную поднимать на лодку якорь, весивший около тонны, потом сбрасывать его на грунт. Целый день пестовали железную разлапистую махину с тонкой журавлиной шеей, а к вечеру невыносимо жаркого дня едва продвинулись на двадцать метров.

— Ну и мчимся… в час по метру — только столбики мелькают!

— Черепаха рядом с нами показалась бы резвее ахалтекинского скакуна.

— Эх, доконает нас, дед, твоя милая…

— Ничего, до зимы далеко! — Невесело шутили в минуты короткого отдыха.

Допоздна никто не ложился. Собравшись на палубе возле командира, надсадно курили, через силу бросали слова, а больше молчали, прислушиваясь к отдаленному ворчанию реки. Что еще затевала она? Тихо подошел к собравшимся Сапар Худайшукур, постоял в раздумье и сел рядом с Николаем на горячую витую тумбу из стального троса. Очень был собою недоволен старик: зачем полез к Николаю со своими советами, заверениями, пусть бы тот делал как знает. Ведь ремонтники в затоне настаивали дождаться большой воды. Месяца через полтора и паводок начнется, морем тогда разольется Амударья, плавай вдоль и поперек. Конечно, всем хотелось как можно быстрее запрячь землесос в работу, но ведь вон что из этого вышло.

Кто-то захрапел, сидя на палубе, другой едко выругался и вздохнул; за борт, протянув огненную ленточку, полетел окурок.

— Это что, бывало и похуже, — нарушил тягостное молчание старик. Голос его, вначале вялый, скоро окреп и увлек слушателей. — Поймал я однажды в реке большую деревянную чашку. В разлив это было. Плыл на катере и поймал около островка. Смотрю, уж очень знакомая чашка. Разглядел получше — моя, в доме была под замком. Кто же ее украл, думаю? Взял вещь, везу домой. Тогда в Мукрах я жил, как раз против того места, где Головное строится. Подплываю к берегу и ничего не понимаю. Пристань была — нет больше пристани. Рельсы были проложены на берегу — нет их. Склады, бочки и багры пожарные — все пропало. От моей кибитки и следа не осталось. Ночью в гости ко мне красавица приходила, не застала дома и все украла: и кошму, и казан. Сказать легко, за ночь Дарья почти на триста метров в берег вгрызлась. Так я расстроился и разозлился, взял свою чашку и бросил в речку: жри остатки… Ничего, построил потом себе кибитку, кошму новую купил.

— А с чашкой как же? — спросил кто-то не то в шутку, не то всерьез.

— Из одной чашки с Дарьей мы едим: моя соль, ее вода. Соль я ей иногда подбрасываю, — с веселой готовностью ответил старик. — Примирились мы, только, видите, ненадолго. Опять она взбесилась.

На палубе послышался еще более смачный, раскатистый храп.

— Вот рвет подметки! — засмеялся багер Петров, вставая и с хрустом заламывая за спину руки.

— Толкните его, как бы не заподпружился, — деловито проговорил Кумин. — А лунища-то, как днем светло! Растревожил нас Сапар своим рассказом, и спать не хочется.

— Такое время, до утра не зайдет луна. Я слежу за ней, — поняв, к чему клонит Кумин, ответил Сапар Худайшукур.

Николай тихонько толкнул его плечом и указал головой на лебедку. Сапар подтвердил его догадку ответным толчком плеча и сказал:

— До залива нам путь прямой. Обязательно доберемся, верьте мне!

— Если народ согласен, можно поработать часок-другой, — громко проговорил Николай, поднимаясь и оглядывая застывших в сонных позах, как будто окаменевших от усталости людей.

Стало тихо, храп постепенно пошел на убыль, лихо рванул в последний раз и смолк.

— Вполне можно поработать, — ответил за всех Кумин. — Надеяться нам не на кого!

Ворчали, кряхтели и тяжело вставали один за другим, а когда втянулись в работу, не заметили, как наступил рассвет.

…Безостановочно крутилась лебедка, остров, появившийся около землесоса, вылез, как огромный гриб, — по мере продвижения снаряда вперед все более отставал. Установился свой ритм в работе. Разделились на две смены. Не довольствуясь днем, прихватывали для работы часть ночи. Луна стала помощницей. На седьмые сутки утром, после короткого отдыха, поднимая якорь в лодку, Николай и Сапар неожиданно увидели страшную картину. Остров, от которого они с таким трудом уходили и который вчера был метрах в ста, оказался рядом, словно землесос и не двигался все эти дни и ночи.

— Неужели нас отнесло назад? — испуганным шепотом проговорил Николай.

Приложив к груди сжатые в кулак руки, Сапар прицеливающимся взглядом смотрел в сторону реки.

— Остров гонится за нами, теперь — кто кого! Если нажмем, вода в протоке не успеет уйти. Верь мне, Никола.

— Верю, — не глядя на старика, с досадой в голосе отозвался Николай. — От самого затона тебе верю…

Происходило невероятное, о чем и слышать не доводилось новичкам из команды, недавно приехавшим на строительство. Песчаный остров двигался, неотвратимо наползал, словно хищное чудовище, выгибая панцирную спину. И одно было спасение от этого чудовища, — ни минуты не останавливаясь, крутить лебедку, забрасывать вперед тяжелый якорь и повторять это без отдыха сотни, тысячи раз…

На десятые сутки удалось уйти от песчаной погони; между островом и землесосом, понемногу увеличиваясь, протянулась полынья, воды стояло немного, дно видно, но это была всё же преграда на пути подвижного острова. Прошли еще сутки в хлопотах, землесос совсем близко подошел к заливу, но и остров наверстал упущенное, угрожающе показался в трех метрах от машины. Двигались шаг в шаг, остров не отставал. Кто кого?..

Близость воды не уменьшала зноя. Удушливые пары жгли даже сквозь одежду, пот не просыхал, густой невидимой паутиной обтягивало лицо, колко горели подошвы ног. После стольких дней неимоверного труда и постоянных тревог люди с ног валились, якорь всей командой еле втаскивали в лодку. Смолкли шутки. Наступило молчание без мысли и неподвижность без желаний — признаки, по которым путник в пустыне узнает о своем близком конце. Поодиночке никто не мог есть — засыпал или цепенел в свинцовой неподвижности с ложкой у рта. Николай решил устроить общий обед.

Собрались на воздухе, в тени высоко подвешенного брезента, который то и дело поливали. Делали вид, что ели, но никого не соблазнял вкусный запах дымящейся в огромном блюде рисовой каши с бараньим салом. Последним пришел к столу Сапар Худайшукур; он был босиком, в засученных до колен брезентовых брюках, в красной рубахе и с грязной марлевой повязкой на голове. Он не очень выделялся: многие землесосники за эти тревожные дни отпустили бороды и усы. Старик принес от костра большой медный чайник, нанизанные на веревочку кружки и треснутую пиалу с жестяным ободком.

— Кто же в таком пекле чай пьет? — мученически улыбнувшись, проговорил багер Петров и тайком положил ложку.

— Ложки класть только по моей команде, всем вместе, — строго сказал Николай. — А то, я вижу, блюдо с кашей оказалось тяжелее якоря, не можем ватагой поднять.

— Сапар подсобит — дожмем!

— А вы мне чай помогите выпить, — старик подмигнул Николаю и поставил перед ним единственную пиалу. — Чай-то зеленый, в жару лучшего ничего не надо. Говорят же: чайку попьем — легко пойдем!

С приходом Сапара за столом стало оживленнее, быстрее замелькали ложки, по рукам пошли кружки с кок-чаем. Незнакомые с этим забористым напитком, пили кок-чай и морщились, но не хотели отставать от старика. Николай пил с удовольствием, поставив пиалу, как блюдце, на растопыренные пальцы, и с удовольствием замечал, как люди сбрасывали с себя путы кошмарной спячки, оживленными становились лица.

— Это что, — угадывая мысли Николая, начинал очередной рассказ старик, — Дарья и не такие шутки может выкидывать. Плыл я на лодке бакены проверять. Туман был поутру на реке, потом моя милая сбросила с себя пушистый халат, красуется ничем не прикрытая, свежая, косы распустила и греется на солнышке, нежится… Глаз не отведешь. Плыву по течению, бросил весло, размечтался. Рукой поглаживаю свою любимую.

— Вот тебе и старик!

— Того и гляди, у молодого невесту отобьет!

— Силен, дед! Должно быть, с зеленого чаю. Налей-ка мне погуще этого любовного зелья!

Дружно загоготали, ближе пододвинулись к старику. А Сапар Худайшукур, будто и не слышал смеха, продолжал:

— Запел я, сладко на душе. А плыл около высокого берега. Вдруг что-то загудело, ничего я не понял, только чувствую — на дно пошел. Вынырнул и опять ничего не пойму. Где же лодка? Весло плывет, лодки — нет. Обвалом ее засыпало и потопило. Не видел я больше своей лодки, сам еле выбрался.

Старик замолчал и разлил по кружкам остатки чая.

— Не засматривайся на пригоженьких, — заметил кто-то. — Они такие!

— Видно, по в свой час загляделся на нее, вот она и того… — с чувством добавил старик. — Всему свой час есть…

Ему хотелось еще что-то рассказать, а ребятам хотелось послушать. Общее молчание было просьбой.

— Бывают и чудеса на Дарье, — снова заговорил старик. — Встретил я святого Мухаммеда, который по воле ходил, как по сухому… А было так: баржа застряла на перекате, я караулить ее остался. Проспал ночь, сам себе хозяин, близко живой души нет. Катер к пристани укатил. Утром встал, гляжу по сторонам. Все как и с вечера было, только что же, думаю, белеет и движется на середине реки, там, где вечером катера и баржи прошли. Протер глаза и вижу: идет по воде голый человек с костылем, через волны перешагивает, только коленки сверкают на солнышке. У меня волосы зашевелились на голове, дрожь до костей пробрала. Не во сне ли? Нет, голый человек увидел меня и костылем машет. Когда он подошел к барже, тут я его получше разглядел. Это оказался работник водного хозяйства из райцентра, хромой человек. Вздумал он искупаться с костылем. Залез в воду, а из-под него воронкой песок выкрутило и поперло хромого на середину реки. К счастью, меляк к другому берегу за ночь протянуло. Почти от берега до берега прошел он с костылем. Ничего не поделаешь, пришлось на время дать штаны… святому Мухаммеду из райцентра.

Шумно встали с парусины, заменявшей стол и скатерть, пошутили еще напоследок и с яростью взялись за работу. Старик задержал Николая. Он выжал из чайника по капле остатки загустевшего янтарного чая, поднес ему свою заветную пиалу.

— Последний чай — лучшему другу. Так у нас заведено в народе, — сказал он Николаю и помолчал. — Всё будет хорошо, с такими ребятами выберемся из любой беды. Верь мне, Никола!

Николай допил из старой пиалы горьковатый, вяжущий настой зеленого чая.

…Дойдя до этого места в своем рассказе, Красницкий помолчал. В русло канала, отваливая по сторонам коричневые волны, с низко опущенной в воду кормой, входил небольшой катер. Николай внимательно посмотрел в сторону катера, недовольно надвинул на глаза фуражку.

— От страшного острова мы убежали, вовремя пригнали к месту работы землесос, — торопливо закончил он рассказ. — Сапар Худайшукур крепко мне помог… — Он еще раз посмотрел на быстро приближавшийся катер и добавил: — А вот и он прикатил!.. — Перегнувшись через борт, крикнул: — Вернулись? Почему вернулись?

С катера никто не отозвался. Немного погодя на борт землесоса поднялся коренастый старик с пожелтевшей бородкой и открытой грудью, в кирзовых сапогах и с перевязанной красным платком щекой. Старик поздоровался со всеми и только теперь ответил на вопрос:

— Почему вернулись? Баржу на мелях занесло, вцепилась красавица, не пускает. Приросла баржа ко дну реки. Второй катер надо. — Старик потрогал под повязкой раздувшуюся щеку и поморщился.

— И зуб больной не выдернул? — спросил его заботливо Николай.

— Затащило вместе с лодкой под баржу, смяло, как качкал-дака, еле выбрался. Все зубы стали больными, не поймешь, какой надо дергать, — тихо, для одного Николая, ответил старик. — Вот помогу баржу спасти, и списывай меня на берег. Навсегда распрощаюсь с Амударьей, погубит она меня. Верь мне, Никола!

Николай пристально посмотрел старику в глаза, взял его под руку, с расстановкой ответил:

— Ты знаешь, Сапар-ага, верил я тебе… все время верил, а вот теперь не верю. Не уйдешь ты никуда от Амударьи!

Старик покачал головой, улыбнулся, приложив ладонь к распухшей щеке, и посмотрел туда, где рычала и бесновалась шоколадная река.

— Некогда стоять без дела, — проговорил Сапар Худайшукур, — давай второй катер, Никола!..