Чаша джейрана (Сборник рассказов писателей Туркмении)

Байрам Курбанов ВОДА

Давно посохли травы в Каракумах, в дождевых ямах — ни капли воды, они — как пустые глазницы, дно их потрескалось от зноя. Нигде не найдешь становищ, — с наступлением лета отары ушли на дальние колодцы. И только старый чабан Чары задержался возле дождевой ямы Кулангырлана. Одиноко маячил на склоне крутого бархана его шалаш.

Дни становились все жарче, зной и по ночам не давал вздохнуть полной грудью. Смолкли звонкие голоса жаворонков. Птицы прятались в скудной тени кыртыча и коджелика, беспомощно волоча по песку крылья. Серые барханы казались обсыпанными золой. Причудливо дрожало и переливалось марево, до неимоверных размеров оно увеличивало каждый кустик, каждый бугорок…

В яме Кулангырлана каким-то чудом до сих пор держалась вода. Покрытая ржавчиной, она блестела на самом дне. Воды оставалось на один водопой, не больше.

Чары пригнал сюда отару и, пока овцы жадно утоляли жажду, стоял на вершине бархана.

Высокий, чуть сгорбленный, старик задумчиво смотрел вдаль, его лицо — смуглое, в крупных морщинах — было неподвижно.

Овцы уже напились и кучно легли отдыхать неподалеку от ямы, а старый чабан все стоял и глядел туда, где полуденное марево, обманывая глаза, создавало полноводные озера с шуршащими по берегам камышами. Чары думал о том, что нужно гнать отару дальше. Воды в Кулангырлаие больше не хватит чаю вскипятить, не то что напоить отару…

— Чары-ага, твой чай остынет, — окликнул его Язлы, коренастый подвижный подпасок, вместе с которым они делили нелегкую чабанскую жизнь.

Услышав про чай, Чары облизал сухие, потрескавшиеся губы и вдруг почувствовал, как хочется ему пить. Предвкушая удовольствие, он не торопясь подошел к костру и сел на кошму. Лицо его было по-прежнему задумчиво, глаза прищурены.

— Будем перегонять отару, — сказал старик, принимая пиалу из рук Язлы и прихлебывая душистый, крепко заваренный чай. — Больше нам здесь делать нечего.

— Будем перегонять, — кивнул Язлы и тоже отхлебнул чаю.

Он уже ворой год ходил с таким уважаемым чабаном, как Чары-ага, и ему хотелось быть похожим на старика во всем — так же держать пиалу и носить тельпек, так же до тонкостей постигнуть сложное чабанское дело.

— Хайт, проклятые! — крикнул Язлы басом и с палкой в руках бросился разнимать вцепившихся друг в друга собак.

Под вечер чабаны разобрали свой шалаш, подняли отару и покинули яму Кулангырлана.

Путь их лежал в глубь Каракумов, к колодцу Зэкли.

Изнуренные долгой тяжелой дорогой овцы с трудом держались на ногах. Плохо приходилось им на прежнем пастбище, а на новом и того хуже. Трава здесь росла грубая, жесткая, вода в колодце Зэкли была горько-соленой, она только обжигала губы, почти не утоляя жажды. Да и той оставалось очень мало. Надо было думать о новом пастбище…

С вечера Чары погнал отару в пески на поиски корма, а Язлы остался возле колодца. Поднявшись чуть свет, он пригнал верблюда и начал наполнять водой узкое и длинное деревянное корыто, потемневшее от времени.

Старый облезлый верблюд исполнял команду «вперед», «назад», он размеренным шагом отходил от колодца на всю длину тонкой мохнатой веревки, сплетенной из шерстяных нитей. Вода из кожаного ведра выливалась в корыто, и верблюд возвращался к колодцу, чтобы снова отойти по тропинке, вытоптанной в плотном, слежавшемся песке. И так без конца.

Язлы не отходил от подъемного колеса, он торопился, сердито понукая верблюда. Уже взошло солнце, и Чары вот-вот должен пригнать отару на водопой. А какой же он, Язлы, подпасок, если не наберет к этому времени воды?

Наконец огромное корыто наполнилось. Довольный тем, что работа сделана вовремя и Чары-ага одобрительно взглянет на него из-под лохматых седых бровей, Язлы отпустил верблюда пастись, а сам отдохнул немного возле колодца и принялся кипятить чай.

Солнце поднималось все выше над барханами. Зной усиливался. «Где же Чары-ага, почему он до сих пор не гонит к воде овец?» — думал Язлы.

Чай в тунче [6] несколько раз кипел, остывал и снова бил ключом, а Чары все не появлялся. Это было непохоже на старого опытного чабана. Солнце стояло уже над головой, короткая тень падала под ноги. Полдень. Уж кто-кто, а Чары-ага знает, что в самую жарищу не погонишь по пескам отару. Сам учил этому своего подпаска…

«Тут что-то неладно!» — тревожился Язлы. Он не мог усидеть на месте, поднимался на вершину самого высокого бархана. Много раз ему казалось — он слышит далекий шум отары, лай свирепых овчарок. Но это ветер звенел в песках. Отары не было ни видно, ни слышно.

И Язлы решил отправиться на поиски. Может быть. Чары не нашел корма, овцы теперь выбились из сил и не могут двигаться к колодцу? Да мало ли что может случиться там, в песках. И старый чабан ждет, надеется на помощь Язлы.

Он навьючил на верблюда два бочонка с водой, подвязал покрепче на ногах чарыки. Следы найти было нелегко. Всю ночь дул ветер, мела песчаная поземка.

Пройдя метров триста в ложбинке между барханами, Язлы утерял следы. Он погнал верблюда обратно и начал поиски от колодца. Дошел до ложбинки и взял влево. Метрах в стах, у подножия одного из барханов, кустики травы были помяты, тут же виднелись еле приметные следы овечьих копыт. Выбрав направление, Язлы двинулся в путь.

Он надеялся встретить Чары с отарой где-нибудь поблизости, но ехал на верблюде час, другой, а все никого не встретил. На вершине песчаного перевала Язлы сделал остановку.

От палящего солнца совершенно негде было укрыться. Язлы опустился на раскаленный песок. Он не знал, что и думать. Где Чары, где отара?.. Он сто раз задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа. Заблудиться не мог. Нет, тут может быть только одно, только одно — Чары заболел, но не сказал ему об этом вчера. Язлы теперь даже показалось, что старик как-то неохотно пил накануне вечером чай и ел коурму[7], был малоразговорчив… И теперь он не в состоянии добраться до колодца!

Эта мысль заставила Язлы вскочить на верблюда. Он начал бить его по бокам палкой. Верблюд ошалело замотал головой и бросился во всю прыть с перевала в лощину. Но бежал он недолго. Вскоре устал, пошел шагом.

Солнце уже повисло над извилистой линией барханов. Сколько километров осталось позади, Язлы и сам не знал. Верблюд еле переставлял ноги, а Язлы с трудом держался, то и дело хватаясь руками за бочонок, чтобы не упасть.

Тропу снова преградил высокий перевал, возле которого виднелись свежие следы овец. Измученный верблюд не смог сразу подняться на крутогор, остановился, тяжело упал на колени, лёг. Язлы соскочил на песок, дал верблюду немного передохнуть. А сидеть на месте нельзя. Надо искать, искать надо.

Он хотел пойти пешком на острый гребень бархана, но остановился в нерешительности. Что он там увидит, по ту сторону перевала? На песке — подыхающие овцы. Старик Чары уже не в силах подняться на ноги, онползет от одного кустика селина к другому, беспомощно останавливается и снова ползет в сторону колодца, загребая жилистыми руками песок.

Удары палки подняли с земли верблюда, с трудом заставили его идти. Взобравшись на перевал, Язлы окинул взглядом широкую долину, открывшуюся перед ним. И вдруг прикрыл глаза рукой, потом резко отдернул ее. Он не верил своим зорким, далеко видящим глазам…

На пологом склоне огромного бархана, под охраной лежавших на песке собак, паслась отара. Овцы вовсе не тыкались бессильно в песок, как он представлял себе, поднимаясь на перевал, а бодро щипали траву, переходя с одного места на другое. Все было в порядке.

Откуда-то доносилась песня, веселая, раздольная песня. Язлы прислушался, и голос показался ему знакомым.

— Да ведь это же Чары-ага! — воскликнул он удивленно. — Сам Чары-ага!..

Старик стоял на бархане, опершись на длинную палку. Много троп измерили они вместе в пустыне, и еще никогда не слышал Язлы от своего учителя такой веселой песни. Весной, когда в Каракумах, радуя глаз, зеленела трава, цвели яркие цветы и было много воды для овец, Чары-ага тоже пел. Но даже тогда — не так, как сейчас. С какой это радости старик запел и почему он поет, а не гонит овец к колодцу Зэкли?

Спрыгнув с верблюда, Язлы бросился к Чары. От старых людей он слышал, что солнце и жажда, случается, отнимает у человека разум…

Чары сделал несколько шагов ему навстречу, улыбнулся и обнял своего помощника. И Язлы был горд, что нашел отару.

— Я воду привез, — ничего не понимая, задыхаясь от волнения, прошептал Язлы. — Сейчас, яшули, потерпи еще немного, я принесу тебе напиться.

Он бросился было, чтобы снять с верблюда бочонок, но Чары остановил его.

— Спасибо тебе за заботу, сынок, — сказал он. — Но ты зря вез сюда соленую воду, которая только обжигает рот и почти не утоляет жажду. Здесь вода есть, и она получше, чем в колодце Зэкли! Я утром собирался за тобой. Посмотри-ка туда…

Старик протянул руку. Язлы взглянул на широкий проход между барханами.

— Что это?

— Разве ты не видишь? — спокойно ответил Чары. — Машина. Машина, которая роет канал. Пока мы с тобой черпали из ямы Кулангырлана ржавую, тухлую воду, а из колодца Зэкли — соленую, строители Каракумского канала дошли уже до наших пастбищ. И вот чудо, Язлы, — идут строители, и следом за ними идет вода. Помнишь, ты читал мне газету? Амударьинская вода пришла на наши пастбища, большая вода. Понимаешь?..

Да, Язлы понимал. Затаив дыхание он следил за тем, как земснаряд медленно, но верно прокладывает путь к воде.

Ночевали они на склоне этого бархана, а утром Язлы отправился в обратный путь к колодцу Зэкли. Надо было разобрать шалаш. Отара откочевывала на новое место. А свой шалаш они поставят недалеко от канала, недалеко от воды. Где-где, а здесь, в песках, ей знают цену.

Пожелтевшая за лето прикопетдагская степь в конце августа неприветлива и тосклива. Все чаще разгуливают ветры с пылью, поднимаются белые столбы смерчей, предвестники осени. Только скот пасется и в голой на вид степи: сено на корню хватит до снега.

Сейчас стригут овец. К изгороди, где на высоких глиняных опорах укреплены навесы, с утра подгоняют отары. Шум, говор, оживление на дворе. Животные жмутся в угол, выбирают место потише. Гордые гладкошерстные козлы, вожаки стада, прохаживаются по узкой полосе между овцами и площадкой, где идет стрижка. Козлы делают вид, будто они защищают от людей свою робкую паству.

Сезон горячий, народу в овчарне полно. Время на учете, так как овец пригоняют издалека, вблизи их кормить нечем. Вчера установили мотор. Некоторые из пожилых колхозников не доверяют мотору, считают, что вручную больше пропустишь овец, не поранишь кожу, чище снимешь шерсть.

— Эй вы там, вяжите, поспевайте!

— Держи веревку!

— Пугни-ка овечку ко мне, а тех гони за ворота, напоите их — и в степь! — слышатся голоса. Говорят громко, иначе за гулом мотора ничего не слышно.

Чаще других слышен голос Бегли Мередова. Он подшучивает над соседями. У него дело идет как по маслу, второй сезон парень работает электрической машинкой. Он соревнуется с Хыдыром Ходжаевым. Тот старше его, опытней в животноводстве, но, как только объявят число пропущенных через их агрегаты овец, Хыдыр хмурится — у него опять меньше. Шутки и колкости молодого парня кажутся обидными, а его довольство собою — неуместным. Как бы насмешкой над ним звучит каждое слово Бегли. Однако Ходжаев ошибается. Не его должны по-настоящему задевать слова Бегли, а старика Кемдже-ага, работающего ручными ножницами.

Уже скоро обед, а Кемдже-ага с утра ни слова не проронил. Человек по натуре общительный и веселый, Кемдже-ага именно на стрижке когда-то прославился, да так, что о нем не только в своем селе, а по всей туркменской степи услышали. Сегодня же его словно подменили. Старик сердито отталкивает от себя остриженную овцу, берет у вязальщика другую и, словно не замечая окружающих, с ожесточением орудует ножницами.

По темным загорелым лицам пот ручьями льет, слепит глаза, рубахи хоть выжимай. Но овец не убывает: выгонят за ворота голошеих, обработанных и еще сотни три новых впустят. И после обеда то же будет, и завтра — пока не кончится осенняя стрижка.

У Кемдже-ага с Бегли счеты начались с весны. Так же, как сейчас, они здесь работали. Впервые тогда привезли из МТС мотор и стали налаживать электрическую стрижку. Кемдже-ага и думать не хотел о машинах, и он показал всему колхозу преимущество острых ножниц и сильной человеческой руки. Бегли — дотошный, настойчивый парень, но где ему было тягаться с Кемдже-ага! Весной он первым взялся за машину и шумел больше всех о пользе механизации, да от нее, как говорили старики, только треск и шум — хоть со двора беги. Железо жует шерсть, глядишь — и ранит овцу, а чистоты в стрижке никакой. Притом, животные пугаются — ну, что это за работа!

Не без умысла Кемдже сел тогда рядом с Бегли. Пусть видит, чего стоит мастер своего дела без их трескучих агрегатов. И все это увидели.

Весной сезон был труден для Бегли. Не раз парень падал духом, терпел брань от старших: стрижка нечиста, ссадины на коже у овцы, работа неспорая. С машинкой постоянно случаются неполадки, механик часто подбегает, скандалит.

Кемдже-ага подшучивал:

— Эй, Бегли, тебе, верно, опять попалась грубошерстная? Нарочно под машинку выбирают таких, а ты из-за них позоришься. Гляди, как ты ее смешно оболванил, и опять царапина. Не заживет царапина — черви заведутся, и пропала скотина. Нет, машинкой, брат, только пух щипать с птичек.

Обращаясь к нему, Кемдже величественным жестом поднимал над головой длинные, остро отточенные ножницы, напоминая воина с клинком, который собирается поразить противника насмерть. Две овцы успевал остричь он своими ножницами, пока парень мучился с одной. На Бегли и старичок вязальщик нападал.

— Им, любителям машинок, какую ни дашь овцу, обязательно окажется грубошерстная, — говорил он. — Может быть, другие приспособления надо изобрести — для грубошерстных, а эти и по мягкой шерсти еле-еле выдерживают.

Вечером, после ужина, вязальщик, тоже не без умысла, попросил Кемдже рассказать про один памятный случай, бывший с ним еще в давние годы. Старики эту историю не раз слышали, а молодым, вреде Бегли, не вредно будет послушать.

— Давно то случилось, ребята, — не спеша отпивая чай, начал Кемдже-ага. — Я тогда вот как наш Бегли был, в самой поре. Мы только что стадо остригли, и я поехал домой. Еду на верблюде, доезжаю до Кизыл-геза, гляжу, у колодца в низине тоже овец стригут. Бай, хозяин стада, тут оказался. Он спрашивает меня: откуда, куда еду. Отвечаю ему: тоже, мол, стриг овец, закончил, домой еду. «Значит, ловок ты стричь, раньше всех закончил, а у нас вон еще половина в шубах, — говорит бай, подзадоривая меня. — Сколько же ты за день стрижешь?» — «Если не поленюсь и в хорошем настроении, могу три, а то и три с половиной десятка поднять», — отвечаю ему.

Люди стояли кругом, один засмеялся, другой обозвал меня хвастуном, а бай опять ко мне: «Есть, говорит, пословица, добрый молодец: если Хамадан [8] далёк, то тыква всегда близко; мы хотим проверить: солгал человек или правду сказал. Слушай мои условия, добрый молодец: острижешь тридцать пять овец — забирай вон того породистого верблюда, не справишься — оставишь мне своего. Согласен?» — спрашивает бай в упор. Тут я выхватил из мешка ножницы и, сам не помню как, соскочил с седла. «Хей, не дури, парень, а то пешком пойдешь отсюда», — кричат люди, а я разгорячился и слушать не хочу. Рукава засучил, захожу с краю отары, где вяжут, беру овцу, которая ближе, и кладу под ножницы. Рраз, рраз — и во всю длину лезвия, одним нажимом чисто-начисто снимаю шерсть сплошным пластом. «Тебе — ложь, бай, мне — правда», — думаю, а сам жару не сбавляю.

Взмок, пот рукавом вытираю и одну за другой поднимаю их — голеньких. Пальцы затекли от напряжения, но, когда рассердишься, тут же об отдыхе позабудешь. И опять же, нет-нет, да и условия вспоминаю: как бы, думаю, последнего верблюда не лишиться. Да-а, валял их, а когда солнце коснулось вершины Копета, подсчитал — сорок пять штук я поднял. Хватит, хватит, говорю, и — ножницы в мешок. Покормили меня люди, а бай, делать нечего, молча отвязал своего верблюда и отдал мне. Просчитался бай!

Так закончил Кемдже-ага свою историю и, откинувшись на подушку, оглядел товарищей. Помолчал некоторое время, закурил. Старичок вязальщик сказал:

— Видишь, Бегли, какие дела-то, а ты со своим электричеством. Вот будешь так стричь, как старшие учат, и ты заработаешь сразу верблюда.

Разговоры эти выводили Бегли из себя, но тогда, весной, он так и не сумел ничего ответить. Он не справлялся с машинкой и сам видел свою оплошность. Приходилось терпеть, помалкивать. Но то было полгода назад, теперь сезон другой.

Перед осенней стрижкой среди пастухов пошел слух, будто бы машинки привезли иного, улучшенного сорта, да и люди такие, как Бегли, научились владеть машинками, но Кемдже-ага не придавал значения разговорам. И с весны болтали немало, но одно дело — пышные слова и другое — крепкие руки да острые ножницы.

Вчера вечером, когда все легли спать, кто-то из пастухов видел, как старик Кемдже потихоньку выходил за овчарню и там, при лунном свете, оттачивал ножницы. Он имел двое отличных ножниц, наточил их так, что бриться можно было бы таким инструментом. Соревноваться так соревноваться, решил Кемдже-ага, пусть потом говорят на колхозном собрании и в МТС, кто горазд стричь овец и какой способ выгодней для колхоза. Мысленно он вызвал на трудовой поединок не только Бегли, а и всех, работающих на электричестве.

Привычно, без видимой торопливости, с утра сегодня он извлек свой инструмент из ножен, сшитых из тонкой кошмы, и начал действовать. Бегли работал рядом, и опытному Кемдже сразу стало заметно, что парень освоился вполне со своей машинкой. От него уже отскакивает чисто остриженная овца, а Кемдже еще не закончил свою. Старик проверяет ножницы — они достаточно остры, пробует иначе сесть, но он и так удобно сидел. Он поднял трех овец. Бегли — пять. Дело плохо. Старик пытается шевелить пальцами быстрей, чаще щелкает, туже нажимает, он почти перестал курить, даже пота не стирает с лица, напрягает силы до предела.

Поблизости люди разговаривают, Бегли тихонько напевает себе под нос, потом опять над кем-то подшучивает. Уж не над ним ли? Гордый старик перестал на все обращать внимание, старается лишь не отставать от людей, которые, казалось, работают совсем не на тех машинах, какие у них были весной. Да и сами люди непостижимым образом словно переменились. Вот Кемдже-ага приподнялся, расправил плечи, отер рукавом пот со лба, подтянул пояс и осторожно, словно мимоходом, понаблюдал за Бегли. У того чертова машинка ходила в руках, стрижка получалась ровная, и парень, казалось, не проявлял особого усердия, работал очень легко.

После обеда, досадуя почему-то больше всего на себя, Кемдже с удвоенной энергией принялся за работу. Иногда ему вдруг представлялось, что он остриг очередную овцу быстрей Бегли, но он и сам чувствовал обманчивость таких мыслей. В одном себя старик не мог упрекнуть — сил и умения он не пожалел сегодня, едва ли когда-нибудь за всю долгую жизнь сделано было столько за день.

Вечерний подсчет все покажет. Еще гудит неумолчный мотор, жужжат приводы электрических машинок, а солнце уже склоняется к вершинам Копет-Дага. Усталость в теле Кемдже дает себя знать. К нему подходит старичок вязальщик — пора кончать. Мотор затих. У Кемдже сразу словно оцепенели руки, и ему пришла в голову смешная мысль: мотор сегодня помогал ему не меньше, чем Бегли.

Развязав последнюю овцу, он выпрямил спину и громко, высоким голосом объявил:

— Сорок пять! Хов, ребята!..

Стоявший рядом Бегли в тон ему, не очень громко откликнулся:

— Девяносто. Ровным счетом девяносто, Кемдже-ага. С вас два верблюда! — насмешливо улыбаясь, прибавил он.

Главный соперник Бегли — Хыдыр Ходжаев, услышав такую цифру, умолчал о своих результатах — у него было острижено около восьмидесяти голов. Немногие рабочие приближались по результатам к Бегли и Хыдыру, у некоторых на счету имелось по полсотни, а новички, непривычные к машинке, подняли за день лишь по три десятка овец.

В эту минуту внимание всех привлек Кемдже-ага, напряженным взглядом смотревший на Бегли Мередова. Вот он высоко поднял свои ножницы и со всего размаха вонзил их острием в землю. Все вздрогнули от неожиданности. Кемдже помедлил мгновение и, протянув руку, попросил у Бегли электрическую машинку. Он впервые прикасался к ней. Оглядев молча машинку, старик положил ее на широкую ладонь и быстрым движением погладил металлическую рукоятку, словно это было живое существо, потом сунул машинку в руку Бегли и, круто повернувшись, пошел.

И на другой день шла своим чередом стрижка. Плавно рокотал мотор, работали под навесом люди, расхаживали по двору козлы, овцы бегали от вязальщиков. И до самого вечера можно было видеть торчавшие в земле длинные ножницы, воткнутые стариком Кемдже.