Чаша джейрана (Сборник рассказов писателей Туркмении)

Беки Сейтаков КРОВАВЫЙ ТОЙ (перевела Н.Силина)

Об этом трагическом происшествии я слышал не раз, когда жил в Ташаузе. Но впервые я узнал о нем еще ребенком. Помню, взрослые не скрывали при мне своего ужаса, когда речь заходила о гибели гёкленов [2].

— Только басмачи способны на такое зверство… Волки кровожадные, — говорили они.

Тогда я и не понял толком, что же произошло, но эти взволнованные разговоры на всю жизнь запечатлелись в моей памяти.

Шло время. Примерно лет десять назад я получил письмо от семидесятилетнего старика Алланазара Меред оглы, который жил в ауле Атаяп, Ленинского района. Этот человек был из тех, кто устанавливал советскую власть в Хорезме и бесстрашно дрался с басмачами. Когда праздновалось сорокалетие Великого Октября, он был награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Туркменской ССР. В то время я заканчивал третью книгу романа «Братья». События в нем происходили в период борьбы с басмачеством, поэтому понятно, как мне были дороги воспоминания очевидца далекой грозной поры: Алланазар Меред оглы ведь многих главарей знал в лицо, он мог бы описать мне их внешний облик, характер, привычки. Не нужно объяснять, насколько ценны такие сведения для романиста.

Между нами завязалась интересная переписка. И как-то однажды в моей памяти всплыли разговоры, которые я слышал в детстве. Я написал своему теперь уже другу: «Алланазар-ага, знаете ли вы что-нибудь о трагическом событии, которое в народе получило название „Гёклен гырлан“? [3] Оно произошло где-то в окрестностях Ташауза. Я хочу написать о нем, пусть наши дети знают, как свирепствовали враги, пытаясь задушить молодую советскую власть, запугать дайхап, вернуть старые обычаи и порядки, при которых жизнь бедняка приравнивалась к жизни овцы…»

Алланазар Меред оглы не заставил себя долго ждать. Он ответил мне подробно, описав то, что знал.

В основу этого рассказа и положены воспоминания уважаемого аксакала. Но прежде чем приступить к изложению непосредственных событий «Гёклен гырлан», я хотел бы сказать несколько слов о том времени и обстановке.

Десятилетие между двадцатым и тридцатым годами было для трудящихся Хорезма тревожным и решающим. Старый Хорезм со своим феодальным строем, со своими ханами, беками, хорезм-шахами был разгромлен. В феврале тысяча девятьсот двадцатого года, словно только что взошедшее солнце, в мир пришла Народная Хорезмская советская республика. Да… в те годы столкнулись два Хорезма, два мира. Старый Хорезм не хотел уйти без боя, а новый в своем наступлении шаг за шагом преодолевал все преграды, встающие на его пути. Начались кровавые, не на жизнь, а на смерть битвы.

Хозяева огромных земельных угодий, старейшины родов и племен, большие и маленькие ханы собирали вокруг себя родичей, обманутых дайхан, сколачивали басмаческие банды и уходили в пески. Они захватили все колодцы на караванных дорогах и тропах между Хорезмом и Ахалом. А если учесть, что в те времена между этими городами не существовало ни железных дорог, ни водных и воздушных путей, то нетрудно себе представить, в какой степени были важны колодцы на караванных тропах. Вода в пустыне — это жизнь, это победа.

Надо сказать, что отдельные отряды головорезов не ладили между собой, стремясь захватить большую долю награбленных богатств; однако цель у них были единая — свергнуть власть Советов, возродить к жизни старый бесчестный феодальный Хорезм.

Басмачи неистовствовали в своей злобе к молодой республике. Они грабили кооперативные лавки, поджигали только что открывшиеся школы, выслеживали и убивали партийных, советских, комсомольских активистов, работников просвещения. Они расстреливали учителей, отпустивших волосы; женщин, разошедшихся с мужьями; крестьян, ходивших в ликбез. Если удавалось, похищали детей и уволакивали их в пески. Но, начиная с предводителя басмачей Джунаид-хана и кончая главарем самой маленькой басмаческой шайки, бандиты не понимали, что убийством десяти, ста активистов, поджогами школ и грабежами кооперативных лавок молодую республику уничтожить нельзя, потому что Советы прочно вошли в жизнь хорезмского крестьянина. Вместо одного замученного басмачами активиста в ряды становились десятки.

Дел у аульских активистов было по горло. Они руководили севом, уборкой урожая, а подходило время — меняли лопаты и кетмени на трехлинейные винтовки и вступали в бой с басмачами. Зачастую в своих собственных домах они были лишь гостями…

Ранней-ранней весной Джунаид-хан собрал разрозненные крупные и мелкие басмаческие шайки и перешел в наступление на Ташауз. Бой, произошедший на подступах к пескам, был беспощадным. Джунаид-хан потерял в этом бою множество людей, коней и оружия. Остатки своих разрозненных войск он оттянул к Сары-камышу. Это был сильный удар по Джунаид-хану, от которого он так и не оправился.

Едва добравшись до Сарыкамыша, сердар тотчас же созвал большой совет, пригласив на него предводителей басмаческих отрядов — Шалтая-бага, Джанабармака, Ушак Ахмад-бека, бывшего бека племени ушак Язан-окуза, Сейил-ушака. Сердар сообщил, что намерен отступить в Иран, пополнить там войско, заручиться помощью англичан и снова перейти в наступление на Та-шауз. Заметив радость на лицах своих подданных, — они уже потеряли надежду на победу, — Джунаид-хан сказал:

— Каждый желающий пусть следует за мной. Пока моя голова держится на плечах, я не пожалею крови, чтобы изгнать русских из Хорезма, или же умру, как мученик, под священным знаменем газавата.

Очутившись в Иране, Джунаид-хан обосновался в Кумметховузе и начал действовать. Он посылал к иранскому шаху своего дипломата Шихим-Сульгуна, а немного позже — назад в Хорезм — сына Эши с небольшим отрядом. Эши должен был переправить в Иран все имущество отца, табуны лошадей и бесчисленные отары овец. Этой банде хан дал наказ убивать и похищать партийных руководителей в Хорезме, распространять антисоветские слухи, заманивать людей в Иран, в войско Джунаид-хана, грабить караваны.

Принеся Хорезму много бедствий, эта шайка с награбленным добром вернулась в Кумметховуз. А спустя некоторое время еще одна банда, теперь под предводительством Шалтая-бага, снова направляет свои стопы к Хорезму и снова творит свои злодеяния — обманом заманивает людей в Кумметховуз, грабит аулы, а награбленное переправляет через границу. Кровавое событие, которое получило в народе название «Гёклен-гырлан», учинил именно Шалтай-бага.

Он стал, как челнок, сновать между Кумметховузом и Хорезмом. Служа своему пророку — Джунаид-хану, — он не забывал и о собственной выгоде. Привозил из Ирана и продавал патроны, оружие, терьяк…

…Его отряд пробирался в который уже раз из Кумметховуза в Хорезм. На уставших лошадей было жалко смотреть — ноги их по колено проваливались в раскаленный песок, головы понуро свесились. Двадцать всадников во главе с самим Шалтаем-бага чувствовали себя не лучше, чем их кони. Десятка три километров, что остались до заселенных мест, показались тяжелее всего пути, которые отряд одолел, выехав из Кумметховуза.

Наконец Шалтай-бага натянул повод жеребца:

— Привал!

Спешившись на просторном такыре, басмачи развели большие костры и поставили на огонь тунче — жестяные конусообразные чайники. Первый чайник был подан Шалтаю. Среднего роста, худощавый, светлолицый, главарь басмаческой шайки сидел, развалившись на ковре. Его безжизненные ледяные глаза стали как будто оттаивать; напряженное, без единого волоска бабье лицо немного смягчилось. Он порывисто протянул цепкие пальцы к чайнику. Выпив две пиалы горького, как отрава, чая, Шалтай повернулся к сидевшему с ним рядом басмачу Гуллы-бала, славившемуся в отряде безрассудной храбростью:

— Как думаешь, караван мой не заблудится?

Гуллы-бала ответил с неподходящей для его грузной фигуры живостью:

— Не заблудится, батыр! Не беспокойтесь!

Шалтай-бага промолчал. Поигрывая пиалой, он задумчиво разглядывал ковер. На нем были вытканы верблюды. Один, большой, с высоко поднятой головой, показался Шалтаю самым родным, прекрасным из всех существ на земле.

Караван Шалтая-бага, состоящий из десяти верблюдов, шел сзади. Три верблюда были навьючены оружием и патронами. Один верблюд тащил терьяк и чай. Остальные шесть шли из Ирана без груза. Но возле одного колодца, в самой глубине Каракумов, Шалтай-бага ограбил богатый караван. Теперь эти шесть верблюдов с трудом тащили тюки с тканями, серебряной посудой.

Мысль, что всем этим нужно поделиться с Гуллой, точила Шалтая изнутри как червь. В нападении на караван участвовали все двадцать всадников, все добро было общим. Надо было искать какой-то выход, чтобы не допустить этого дележа…

…А между тем в аул Кизыл-такир, тогда Ильялинского, а ныне Ленинского района, дошла весть, что отряд басмачей с награбленным добром движется из Куммет-ховуза. Араз-ишан, аульский активист, возглавлявший отряд самообороны, собрал семьдесят своих джигитов и сказал:

— Надо разгромить банду Шалтая, а караваи захватить. Добро передадим в сельсовет.

В ту же ночь, нагрузив пять верблюдов водой, оружием и съестными припасами, караван с десятью всадниками выступил в пески. Араз-ишан со своим отрядом поскакал впереди каравана.

Добрались до песков. Множество больших и маленьких дорог, протоптанных и еле заметных троп, словно вены на руке, разбегались в разные стороны. Араз-ишан натянул повод коня. Обратился к джигитам:

— Вот эта караванная дорога ведет к колодцу Дам-ла. А эта — на запад, к Шагадаму [4]. На восток, к Хиве, приведет вот эта дорога. Бесчисленные тропки — чабанские пути. Следы овец. На какой из них ждать Шалтая? Что скажете?

— Он придет от колодца Дамла, — высказал свое мнение джигит с острой бородкой.

Другой всадник, глядя на верхушки песчаных барханов, возразил:

— Шалтай — хитрая лисица. И у него наверняка мало людей. Он не осмелится пойти по большаку…

Так, перекидываясь фразами, бойцы постояли немного на развилке караванных троп. Спорили: залечь ли здесь, устроив засаду, или двигаться навстречу Шалтаю к колодцу Дамла.

Они не знали, что в то же самое время Шалтай-бага, кончив пить чай, сел на коня и обратился к своему сподвижнику Гулле-бала:

— Как поедем? По дороге Дамла — опасно. Русские охраняют ее.

Гуллы-бала, поразмыслив, ответил:

— И те, что поблизости от Дамла, тоже охраняются, батыр. Везде одинаково опасно. Нужно просто быть осторожнее…

— Значит, надо быть осторожнее, — язвительно повторил Шалтай и устремил свой ледяной взгляд на Гуллу. — А что, если наш караван не пойдет по дороге Дамла? Мы можем потерять его…

— Нет, не потеряем, я все предусмотрел. Мы оставим им письмо из веток саксаула. Я договорился с караван-баши, что буду отмечать наш путь саксаулом.

Шалтаю-бага не понравилась такая предусмотрительность его помощника. Снова стала точить мысль о дележе. Он хлестнул яростно грызшего удила отдохнувшего жеребца и, взметнув песок, поскакал по одной из чабанских троп, ведущих на запад. Гуськом за ним потянулись всадники. Гуллы-бала обломал у саксаула ветки с западной стороны, затем торопливо, словно опаздывал к дележу, вскочил на коня и помчался догонять Шалтая.

Шалтай смотрел на Гуллы-бала, как на своего слугу. Он точно так же смотрел и на других предводителей басмаческих банд, признавал лишь одного Джунаид-хана. Ему отвечали тщательно скрываемой неприязнью. Только Гуллы-бала относился к Шалтаю без коварства и хитрости, но доли своей он не уступил бы никому, даже Шалтаю.

К вечеру они выбрались из песков неподалеку от Актепе…

…Когда оставалось до заката солнца часа два, не больше, Араз-ишан и его бойцы добрались до места, где прошлой ночью устроили привал басмачи. На этом просторном такыре решили отдохнуть и джигиты Араз-ишана. Словно по бумаге, прочли они, что здесь был привал, что басмачи движутся на запад.

— Следом за Шалтаем идет или тот, неизвестный, караван, или другая банда басмачей. Думаю, кто бы это ни был, нам придется встретиться еще до утра. Будьте наготове, джигиты. Они могут попытаться застать нас врасплох, — сказал Араз-ишан.

Бойцы расставили дозоры. Двух джигитов Араз-ишан послал в глубь песков. Луна уже ярким светом залила барханы, когда вернулись разведчики и сообщили, что караван приближается.

Он подошел на рассвете.

Спускаясь с южного склона большого бархана, караван-баши увидел на условленном месте костры, лошадей и верблюдов. Решив, что это отряд Шалтая-бага дожидается его, он не поднял тревоги, а, подъехав, первым опустил на колени своего верблюда. Понял он все слишком поздно. Не израсходовав и десятка патронов, отряд Араз-ишана захватил караван…

Какую только лютую казнь не придумывал Аразу Шалтай, когда узнал о случившемся. Ну, попадись только в руки этот гяур, этот неверный, он проклянет тот день, когда родился на свет. Шалтай отрежет ему уши и заставит съесть их; каждый день он будет отхватывать гяуру по пальцу на руках и ногах, выколет оба глаза. Только бы аллах дал возможность встретиться!

Но что же делали дальше Шалтай-бага и Гуллы-бала, эти два голодных волка?

Выпустив из своих рук огромное богатство, Шалтай-бага был вне себя от ярости. Он глотал каждый день по кусочку терьяка, величиной с абрикосовую косточку, — смертельную дозу для человека, не привыкшего к наркотикам. Ночами не мог спать, колотил себя кулаками в грудь, громко вздыхал, стонал, плакал. О, сколько раз мысленно обрушивал он острую саблю на башку ненавистного Араз-ишана, и она в воспаленном воображении басмача раскалывалась надвое, словно арбуз. С торжествующим криком Шалтай вскакивал с ковра, бессмысленно таращил затуманенные терьяком глаза.

За короткое время он разграбил несколько кооперативных лавок. Захваченное отправил с Гуллы в Кумметховуз и стал ждать его возвращения. Гуллы-бала должен был привезти оружие и патроны, а главное — терьяк. Шалтай предвкушал, сколько золота он получит в обмен на терьяк.

Караван Гуллы-бала возвратился из Ирана через два месяца. Гуллы распорядился сделать привал в десяти километрах от населенных мест и послал за Шалтаем всадника. Шалтай-бага, услышав приятное известие, отставил пиалу с недопитым чаем, вскочил на коня и понесся ветром к стоянке каравана.

При виде тюков, притороченных к спинам верблюдов, молчаливый Шалтай-бага стал весел и красноречив, будто к его языку прицепили колокольчик. И только мысль о дележе терьяка снова придавала горьковатый привкус этой радости.

Гуллы-бала, будто разгадав, что терзало Шалтая, подчеркнул:

— Все, батыр, поделим поровну, как лекарство между умирающими…

— Гхм… — выдохнул Шалтай.

— Нелегко, батыр, нам было добираться, — продолжал Гуллы-бала, — с каждым разом через границу идти все труднее. Если сам пойдешь, убедишься…

Каждое его слово, словно пощечина, хлестало Шалтая по лицу. Ему захотелось вскочить и, повалив на землю, безжалостно топтать ногами этого алчного пса. А Гуллы-бала между тем безмятежно продолжал:

— Два раза мы чуть не попали в лапы к пограничникам. Видно, сам аллах берег нас. Терьяк, батыр, в Кумметховузе подорожал. Такие цены — не подступишься…

И снова Шалтаю захотелось бить пса ногами и кричать: «Ты врешь, собачий сын, бала!» Его тонкая, как кочерга, и длинная рука дотянулась до револьвера на поясе. Однако и на этот раз он нашел в себе силы сдержаться.

Шесть всадников, ездивших в Иран с Гуллы-бала, сидели в отдалении у огня, курили и пили чай. Шалтай-бага покосился в их сторону: эти тоже запросят свою долю. Руки его снова затряслись, перед глазами замельтешили белые искорки. С трудом ворочая языком, он сказал:

— Гуллы, твои слова, что терьяк мы поделим поровну, плохие. Ты его достал в обмен на добро, которое я насобирал у неверных, недоедая и недопивая. И после этого, по-твоему, я должен получить половину? Где же справедливость? Если мы так поступим, подивятся и аллах, и его подданные. В следующий раз, разговаривая со мной, взвешивай каждое свое слово…

— Нет, батыр, мы поделим терьяк точно пополам, как лекарство, — стоял на своем Гуллы-бала. — Когда ты грабил дома активистов и кооперативные лавки, кто рыскал с тобой, как гончая? Я! Ты, батыр, только подбивал зайца, я же тебе его приносил из болота в зубах. А мой переход через границу, батыр, стоит не половины. Больше, батыр! Я только из уважения к тебе предложил поделить поровну…

«Вот как заговорил этот пес! — удивился Шалтай-бага. — Да если бы наш хан сидел на своем прежнем месте, ты был бы счастлив, что тебя допустили поприветствовать меня!»

Шалтай сказал жестко, сощурив ледяные свои глаза:

— Из привезенного я дам тебе одну треть. А потом из своей доли ты бросишь, сколько захочешь, в пасти тем, кто был с тобой в этом тяжелом походе…

Тон, каким были сказаны эти слова, привел Гуллы в ужас. С заискивающей улыбкой он выдавил из себя:

— Возможно ли так шутить, батыр?

— Я не шучу. Это ты шутишь, Гуллы-батыр.

Он потянулся дрожащей рукой к револьверу на поясе, но, видно, передумав, сунул руку за пазуху. Щеки Гуллы-бала посерели.

— Смотрю я, батыр, намерения у тебя нехорошие… Голос Шалтая прозвучал глухо, сдавленно:

— Нет, намерения мои в порядке, Гуллы-батыр. Я просто привык быть готовым к любой неожиданности. Ведь сейчас такое тревожное время.

Гуллы-бала тоже потрогал наганы у пояса и за пазухой.

— Готовность — хорошее дело, батыр, я вот тоже проверил, все ли на месте.

Так… Значит, Гуллы врасплох не застанешь. Нельзя слабо держать камыш — руку порежет.

Не в силах погасить гнев в глазах, Шалтай все же мягко сказал:

— Выходит, Гуллы-батыр, ты не согласен на треть?

— Нет, батыр, я не могу согласиться. Я уже сказал, для чего повторяться?

— Ну тогда давай тащи сюда все на середину, раз пополам — пусть будет пополам… Я вижу, по-иному с тобой не договориться…

— Вот это мужской разговор. Теперь ты — прежний батыр.

Гуллы-бала легко встал и, повернувшись спиной к Шалтаю, нагнулся над тюком. Шалтаю понадобилось всего лишь мгновение, чтобы прицелиться на палец ниже левой лопатки неверного пса. Три раза прозвучал выстрел, и Гуллы-бала ничком упал на тюк. Всадники, приехавшие с Гуллы из Ирана, повскакали со своих мест. Шалтай сказал коротко:

— Унесите вон за тот бархан и закопайте!

Один из джигитов осмелился спросить, хотя весь дрожал:

— Зачем ты это сделал, батыр?

— Видно, так на роду его написано… От судьбы не уйдешь…

И снова Шалтай-бага принялся за грабежи и убийства. Но что бы ни делал, постоянно помнил, что еще не отомстил Араз-ишану и его щенкам за тот, захваченный ими караван. Он провел много бессонных ночей, прикидывая, как ему поймать вероотступника. Конечно, лучше всего застать врасплох, в поединке на саблях его не одолеешь…

Однажды возле одного из бесчисленных колодцев в Каракумах отряд Шалтая-бага сделал привал. Шалтай принялся за утренний чай. Посреди черной войлочной кибитки горел очаг, пламя жадно лизало мелко нарубленные саксауловые щепки. Шалтай чувствовал себя неуютно. В лицо ему пылало жаром, а спина дрогла, озноб неприятно поглаживал ее своими коготками. Вошел в кибитку слуга, остановился на пороге, сложив руки на груди.

— Ну? — спросил Шалтай.

Согнувшись в поклоне почти вдвое, слуга почтительно доложил:

— Батыр, к тебе пожаловал какой-то джигит. Стоит за дверью и ждет твоей милости.

— Кто такой?

— Не говорит…

— Отбери оружие, проверь карманы, за пазухой, и пусть войдет. Сам стой за дверью наготове, возьми еще несколько человек…

— Ладно, батыр.

Слуга, попятившись, вышел. Шалтай-бага проверил подвешенное за шнурок к шее оружие, потрогал наган под мышкой. Прикинув, вытащил наган из-за пазухи и положил под колено. «Кого же это аллах принес?» — терялся он в догадках.

Через несколько минут в кибитку вошел светлолицый красивый парень лет двадцати, учтиво поздоровался, глянул на Шалтая тяжелым взглядом. Шалтая всего так и передернуло: на него смотрели глаза покойного Гуллы-бала! Указав парню на место возле очага и пользуясь правом старшего, он стал расспрашивать пришельца о здоровье. Слуга принес чайник и поставил перед гостем. Красивое белое лицо, тяжелый взгляд черных глаз гостя не давали Шалтаю покоя. Неужели это родственник проклятого Гуллы? Не может быть! Мало ли людей похожи друг на друга…

Молодой парень исподволь наблюдал за хозяином и молчал. Неприятное молчание затянулось. Шалтай не знал, о чем говорить, парень считал неприличным для младшего первым начинать разговор. Наконец Шалтай-бага сказал неуверенно:

— Что-то я не могу тебя признать, джигит…

На губах гостя появилось подобие улыбки, скорее — горькая гримаса.

— Давай рассказывай, джигит, зачем пожаловал ко мне…

Потупившись, парень попросил:

— Возьми меня, Шалтай-батыр, в свой отряд…

— Да кто ты?

— Я — Джумет, брат Гуллы-бала… Не удивляйся, батыр, что после случившегося я пришел к тебе, и не питай ко мне недоверия. Я здесь по велению своего сердца. Ты убил моего любимого брата, но, видно, такова его судьба. Жизнь и смерть — воля аллаха. Только, батыр, ты не трогай родичей наших, не мсти им за Гуллу. За это я буду верно тебе служить, выполню любой твой приказ. Приказывай Джумету и верь ему, как себе!

Шалтай-бага с вниманием слушал эти слова, не отрывая взгляда от бледного красивого лица Джумета. Немного помолчав, будто взвешивая искренность слов гостя, сказал тоном извинения:

— Да, джигит… Не совсем хорошо получилось с твоим братом. А все оттого, что, когда закипит кровь, не думаешь, что делаешь. Ты вот, не сглазить бы, джигит разумный, понимаешь, что к чему… Правильно решил, не нужно нам держать друг на друга зло…

— Эх, Шалтай-батыр! Что было, то было! Человеку не обмануть своей судьбы. Сколько бы ни сожалели, брата не воскресишь. Только вот что: люди нам не дают покоя, мол, Гуллы не отомщен. Чтобы прекратить эти разговоры, я и пришел к тебе, пусть видят, что мы побратались. Берешь меня к себе в нукеры?

Рассудительность молодого парня поразила Шалтая-бага. Он сказал искренне:

— Ладно, джигит, я возьму тебя к себе, а насчет родичей Гуллы не сомневайся — пальцем их не трону. Я тебе поверил, поверь и ты моим словам. Только хочу предупредить тебя: если окажешься таким, как твой старший брат, знай — ждут тебя три пули из моего револьвера. Никогда не забывай об этих моих словах…

Джумет согнулся в поклоне.

Издавна в местечке Кизыл-такир селились гёклены. Во времена, которые мы описываем, самым уважаемым и богатым в этом роду был аксакал Кара. Его звали Кара-гёклен. Он был не только богат, но и честолюбив. Любил, когда его имя с почтением произносили люди. Кара-гёклен владел большими земельными угодьями, у него было множество овец, коз, коров, верблюдов. Батраки ухаживали за скотом и обрабатывали землю.

Был он некрасив, с черным, точно вымазанным углем, лицом, побитым оспой, и хотя перевалило ему за пятьдесят, сил в нем было еще много. От намеченной цели Кара-гёклен никогда не отступал и не успокаивался, пока не добивался своего. Вел он политику, как говорится, и вашим, и нашим. Открыто не враждовал с Советами, но и не порывал связей с басмачами. Однако простые люди все больше и больше сторонились его. Почувствовав, что теряет уважением родичей, Кара-гёклен призадумался, как сохранить свое влияние над людьми.

Однажды вот так размышляя, он сидел на солнцепеке, привалившись спиной к стене кибитки. И вдруг его осенило: надо устроить той! Люди привалят со всех аулов, наугощаются, и снова имя Кара-гёклена прогремит на весь род.

Кара-гёклен приказал зарезать двух баранов, потом послал гонцов за самыми почитаемыми аксакалами.

Гости отведали ароматной вареной баранины и приготовились слушать. Кара-гёклен сказал:

— Я хочу с вами посоветоваться, уважаемые аксакалы. Дело вот какое. Впервые в жизни моему внуку скоро сбреют волосы на голове. Достойный ли это повод для тоя?

Аксакалы закивали головами:

— Может ли быть достойнее, почтеннейший!

— Да приумножится твое богатство, Кара-гёклен!

Кара-гёклен поделился своими соображениями:

— Я хочу устроить очень большой той, чтобы слава о нем обошла все края. Пусть из Хорезма на него слетятся пальваны, как быстроногие, подобные молниям, кони.

И снова аксакалы поддержали его:

— Правильные слова!

— Пусть надолго люди запомнят этот той!

— Надо бахши пригласить!

— Кто, по-вашему, из бахши достоин быть на моем тое? — спросил у аксакалов Кара-гёклен.

За всех ответил его двоюродный брат Хыдыр-хаджи:

— Сейчас самым большим почетом среди бахши пользуется Джумамурад из рода човдур. Имя человека, который пригласит этого бахши на свой той, люди вознесут до небес. Дай срок — и я сам привезу к тебе Джумамурада-бахши…

— Спасибо, брат. На какой день аксакалы назначут той?

Старики, подобно четкам, стали перебирать дни, прикидывая то так, то этак. Решили устроить той через десять дней.

Убеленный сединами, до сих пор молчавший аксакал подал голос:

— На дворе зима, Кара-бай, где будешь рассаживать гостей?

Кара-гёклен, не медля, ответил:

— Из пятнадцати тысяч вязанок яндака я построил просторный крытый загон для моего скота. В нем, правда, много подпорок, но это не беда; там спокойно рассядутся несколько сот человек. Завтра же я велю как следует вычистить его, а земляной пол посыпать свежим песком… Вот где люди будут слушать бахши!

Аксакалы дружно загудели:

— Хорошая мысль, Кара-бай!

— Лучше этого помещения трудно сыскать.

— Завтра же прикажи привести в порядок загон из верблюжьей колючки!

На другой день, чуть рассвело, многочисленные домочадцы и батраки Кара-гёклена принялись готовиться к тою. Хыдыр-хаджи отправился на поиски бахши Джумамурада. Кара-гёклен строго-настрого наказал своему брату:

— Если бахши провалился под землю, вытащи за уши; если взлетел в небо, хватай за ноги, но один не возвращайся!

Не только тщеславие руководило Кара-гёкленом, когда он затевал этот праздник в честь внука. Той, если посчастливится справить его, как положено, может принести устроителю солидный куш. И в самом деле, великие ли расходы несет устроитель? Посмотрим. Саксаул для очагов поставляют гости победнее, а кто побогаче — приводят с собою и овец, и коров, и верблюдов. Хозяин тоя не заботится о ночлеге для приехавших из дальних селений гостей. Они размещаются в кибитках аульчан по одному, по двое, группами. В день тоя снова устроителю делаются подношения, кто — деньгами, кто — скотом. Считается — для бахши, плата за песни. На самом же деле бахши и его аккомпаниатору — гиджакисту, музыканту, играющему на гиджаке, — перепадает лишь малая толика; львиная же доля достается тому же устроителю. Если хозяином тоя является влиятельный человек, как в данном случае Кара-гёклен, состоятельные гости из угодничества пытаются перещеголять друг друга в щедрости. Вот почему баи охотно проводили большие шумные той.

Кара-гёклен разослал во все стороны своих гонцов с приглашением на праздник. Возле его дома было шумно, как на базарной площади. То и дело подъезжали арбы с высокими колесами: бедняки везли саксаул. То там, то здесь молодой джигит набивал множество колышков. Загон, выстроенный из верблюжьей колючки — яндака, привели в порядок. Вычистили, посыпали песком.

Рано утром Кара-гёклен сел на коня. Араз-ишана, руководителя отряда самообороны, он нашел на поле. Поблескивая вспотевшим, усыпанным оспинками лбом, Кара-гёклен сказал джигиту доверительно:

— Брат мой, Араз-джан, я решил устроить той в честь моего внука и немножко повеселить своих родичей-гёкленов. Сейчас такое тяжелое время, что немного развлечься не грех. Это ведь богоугодное дело, Араз-джан, сделать людям добро. Вот и тебя я приглашаю, специально приехал. Решил никого за тобой не посылать, сам сел на копя. Неужели обидишь своего родича и откажешься всем отрядом пожаловать ко мне на той?

С его уст, как говорится, капал мед.

Араз-ишан ответил почтительно:

— Спасибо, Кара-ага, что в знак уважения ты сам приехал ко мне. Ты прав, сейчас такое время, что той не часто устраиваются. Бог даст, приедем к тебе на праздник.

— Обязательно возьми всех своих джигитов! — еще раз напомнил Кара-гёклен.

— У джигитов сейчас много дел, но, может, человек пять-шесть приедут со мной.

— Делай, как тебе виднее, брат.

Кара-гёклен сам не поехал к басмачу Шалтаю. Отправляя двух гонцов, он напутствовал их:

— Назовите день тоя и скажите, что в гости приедет сам Араз-ишан со своими джигитами. Больше же — ни звука!

И вот подошел долгожданный праздник. Бесчисленное количество гостей приехало из аулов Ильялы, Порсы, из Куня-Ургенча, из Губадага. Кизыл-такир стал похож на степь весной, когда распускаются яркие крупные цветы.

Бахши пел до полудня. Гости веселились, устраивали скачки, играли в веселую игру — на длинный шест привязывали платок, и каждый пытался допрыгнуть и сорвать его. Платок доставался как приз. Кто хотел — смотрел состязание борцов-пальванов.

Когда в полдень бахши закончил свое пение, жители Кизыл-такира разобрали гостей, прибывших издалека, и повели в свои кибитки. С полудня до заката солнца, то есть до того часа, когда снова начнет петь бахши, кизылтакирцы должны угощать и развлекать беседами гостей, а если понадобится, то и дать им хорошенько отдохнуть.

Солнце, когда собрались люди на той, ушло за горизонт. Кизыл-такир погрузился в темноту. В огромном загоне развели жаркие очаги. Огонь взметнулся высокими языками. Первый дым впитался в плетеные стены, как вода в песок, и через короткое время в помещении не осталось от него и следа. Бахши снова занял свое место.

Вокруг загона стоял невыразимый шум: галдели ребятишки, ржали кони, натужно скрипели ишаки. Все слилось в один сплошной гул. Выстрели из пушки — никто не услышит.

Араз-ишан с пятью конниками сидел в доме знакомого старика, неподалеку от двора Кара-гёклена. Он попросил хозяина сходить к баю и узнать, пришел ли бахши.

Хозяин встал и покинул свой дом… навсегда.

А в этот момент к басмачу Шалтаю, прячущемуся с двадцатью джигитами в полуразвалившейся кибитке на южной окраине Кизыл-такира, прокрался низенький, незаметный человечек. Тихо-тихо сказал он Шалтаю:

— Батыр, я выполнил твое приказание. Араз-ишан с пятью всадниками сидит в доме рядом с двором Кара-бая. Другие его джигиты уже слушают песни бахши.

Шалтай-бага приказал своим людям:

— Десять человек встаньте возле входа в загон, пятеро — окружите. Как только услышите мой выстрел, облейте стены керосином и подожгите. Тех, кто будет выскакивать из огня, пристреливать. Ни один человек не должен уйти с этого собачьего тоя живьем! Вот так мы покончим с отрядом Араз-ишана, отведем и душу…

Всего лишь несколько минут заняло уточнение кровавых обязанностей. Младший брат Гуллы-бала — Джумет пошел с Шалтаем в числе остальных пяти.

А у загона по-прежнему было суетно и весело. Женщины сновали возле кипящих огромных котлов, перекликались. Джигиты исподтишка разглядывали девушек, чайчи разливали ароматный янтарный чай, разносчики курева с чилимами обходили гостей.

Низенький человечек подвел Шалтая и его пятерку к кибитке, где сидел сейчас Араз-ишан. Килим — коврик, прикрывавший дверь, — вдруг приподнялся, и на пороге появился старичок с острой бородкой. Здоровенный Джумет схватил старика за плечо и грубо оттолкнул в сторону. Басмачи, вооруженные до зубов, ворвались в комнату. Шалтай тут же узнал Араз-ишана, прицелился ему в грудь. И выстрелил. Араз-ишан так и не успел дотянуться до винтовки, которая стояла поодаль, прислоненная к тэриму[5]. Басмачи открыли стрельбу вслед за своим предводителем. Ни одна пуля, выпущенная из наганов и маузеров, не пропала впустую. Гости, сидящие в кибитке, замертво падали на ковер. Десять мужчин и женщина, хозяйка дома, навек закрыли глаза.

Старичок, которого оттолкнул Джумет, вбежал в кибитку, но тут же упал, скошенный пулей.

Между тем и остальные басмачи приводили в исполнение задуманный кровавый план. Они облили стены загона керосином и подожгли. Языки пламени жадно взметнулись к небу. Словно знак печали, знак траура, пламя, окаймленное полосой черного дыма, опоясало загон. На облачном низком небе появились зловещие красные отблески. Люди, находящиеся снаружи, возле загона, с душераздирающими воплями кинулись в спасительную темноту. Залаяли в страхе собаки, замычали коровы. Со стороны казалось, что наступил конец света.

А огонь все набирал силу. Гости, что опоздали на той, теперь, завидев кровавое зарево, пришли в ужас. Они еще издали услышали частый треск, словно на огне жарилась пшеница. Это трещали винтовочные выстрелы. Не теряя времени, гости поворачивали коней и мчались прочь из этого ада.

Шалтай-бага сровнял с землей кибитку, в которой только что гостил Араз-ишан, и кинулся к загону. А там задыхались в дыму и огне около четырехсот человек, те, что пришли послушать пение бахши.

В первые минуты при виде огня все кинулись к узкому проходу. Началась свалка, люди давили друг друга, но даже тот, кто смог прорваться наружу, падал сраженный пулей басмачей. Боль, ужас, страдание, — все слилось в один жуткий вопль. За короткое время перед входом выросла гора трупов в дымящейся одежде.

Лицо Шалтая исказила гримаса злобы и удовлетворения. Он стрелял и стрелял в тех, кто выбирался из пламени, но вдруг сам упал, ткнувшись лицом в землю. Две пули, что выпустил из своего маузера Джумет, раздробили ему затылок. Долго младший брат Гуллы поджидал этот момент, ночами вынашивал план мести. Нужно было убить Шалтая так, чтобы самому выйти сухим из воды. Такой момент настал. Поди теперь в этой суматохе разберись, кто стрелял в предводителя!

— Рассчитался я с тобой, собачий сын Шалтай-бага, — процедил Джумет сквозь зубы и громко крикнул своим: — Батыра убили!

Смерть вожака внесла смятение в шайку. Испугавшись, что очень скоро придется держать ответ перед людьми за свои злодеяния, басмачи подхватили труп Шалтая и скрылись в песках…

Время не стерло из людской памяти число погибших на этом кровавом тое. Сгорело, было расстреляно в упор, задохнулось в дыму триста шестьдесят человек. Чудом спасся гиджакист бахши Джумамурада.

Плачем и стенаниями был встречен рассвет… Люди похоронили погибших в братской могиле, обнесли ее высокой оградой.

Что ещё добавить к этому трагическому рассказу? Кара-гёклен был сослан, а через год всем басмачам пришел конец. Потомки погибших счастливо живут сейчас в колхозе имени Чкалова, нынешнего Ленинского района, и чтут память своих земляков.

Вот о чём мне поведал в своем письме Алланазар Меред оглы, когда-то бесстрашно сражавшийся с басмачами.