Чаша джейрана (Сборник рассказов писателей Туркмении)

Александр Аборский С ПРИЕЗДОМ

С обычным для туркменской степени шиком и звоном прошел поезд. Задержался на минутку на разъезде и загремел дальше в глубь пустынного перегона. Остались рельсы, разделявшие горы песка, знак "Берегись поезда", приземистое здание с вывеской "Разъезд № 67", да позади него жилой дом для местных служащих. И больше ничего не осталось перед глазами девушки, еле успевшей выгрузить чемоданы, корзину и сумку с провизией. Тяжелую сумку с домашними копчениями и банками она не догадывалась положить на песок и держала в руках. Оглянувшись вокруг, принялась плакать. И так стояла эта русская девушка, чисто одетая, с модной прической и вся в слезах.

Она не сразу заметила свидетеля ее одиночества, железнодорожника, проводившего поезд. Застегнутый на все пуговицы, образцовый, как на картинке, он был законным свидетелем, но девушка со своим горем пока не обращала на него внимания.

— Встретил, называется! Спасибо тебе, Василий! — захлебываясь в слезах, причитала она и порывалась грозить, только не знала, в какую сторону посылать угрозы. — А еще обманывает, совести ни капли нет: "От станции в машине, как в санях". Если бы знала…

Она плачет, а свидетель, исполненный участия, продолжает следить за нею. Он смуглолиц, статен, в форменном кителе и картузе, в руках зачехленные флажки. Он высоко несет голову, ходит не сгибая колен, а сейчас глядит на нее с явным состраданием.

— Простите, не знаю имени-отчества… товарищ дежурный! — заметив его, обращается пассажирка.

— Товарищ начальник… Овез Адамович, к вашим услугам! Чем могу?.. — мгновенно откликается он.

— Видите, вот! — махнула девушка рукой на чемоданы.

— Бывает! Бы-в-вает! — сочувственно пропел начальник, разводя руками, затем плавно развернулся, намереваясь скрыться в служебном помещении. У ступенек деревянного крыльца замедлил шаг, прислушиваясь к словам пассажирки.

Разумеется, она дура, последняя дура и растяпа. Собиралась проследовать мимо злосчастного "№ 67" в Байрам-Али, к тетке, и подруги ей так советовали. Пусть бы Василий Петрович Круглов, подлец, разыскивал ее, мотаясь по пескам. Явился бы как миленький, а она б еще подумала: оставаться ей в проклятой пустыне или вернуться домой. Вот и верь им: ведь говорил, мол, доедешь в машине, как в санях… Да здесь и впрямь пропадешь, одна-единственная будка торчит, а кто живет в ней, неизвестно. Ночь застигнет в песках, чужие люди и обогреться не пустят. Не обязаны: мало ли разных, обманутых. Песок да песок, змеи, скорпионы… Начальнику ясно, в общем: несдобровать теперь некоему Василию Петровичу Круглову, который пока неведомо где и за которого расплачиваются молчаливые барханы. Не пора ли, однако, чуточку ободрить и утешить девушку? Ведь и по службе не возбраняется вмешиваться в судьбы пассажиров, в исключительных случаях даже положено так поступать. И служебных хлопот, правда, у начальника предостаточно, но если дело касается человека…

— Где он, собственно, ваш любезный-разлюбезный, если не секрет? — не спускаясь с крыльца, осведомился он. — На канале, да? На каком объекте, извините?

— Черт его знает! — ответила девушка. Она достала платок и высморкалась. — В отпуск приезжал, к матери… Смоленские мы, из-под Ельни. Я на медсестру весной закончила, тогда он и приезжал, а недавно, в октябре вот письмом вызвал. Тетка у меня тут, в самых Байрам-Али.

— Совсем рядом…

— Муж у тетки механиком на хлопковом заводе, а Васька-то Круглов — бульдозерист. Не слыхали?

Нет, Овез Адамович понятия не имел о Круглове, так он и сказал и, между прочим, добавил, что этот народ, он имел в виду механизаторов, да и всех строителей Каракумского канала, протянувшегося вдоль железной дороги, отсюда смотреть — к югу, — народ здешний крайне невыдержанный, горячий, но не следует, однако, думать, будто в пустыне все поголовно такие и нет отзывчивых, достойных товарищей. Девушка не возражала ему, с готовностью соглашалась с его доводами, но положение от этого не менялось. Она поставила наконец на землю тяжелую сумку с провизией и, обернувшись к полотну, уводящему взгляд на закат солнца, спросила: сколько километров до города Байрам-Али? Оказалось, около сорока, а до Мары целых семьдесят, но дорога ровная, не собьешься. Вот какие дела.

Дела ее осложнялись. На вопрос девушки, есть ли у них на разъезде камера хранения, Овез Адамович всплеснул руками: мол, для кого же? И тут издалека донесся женский голос. Женщина, направлявшаяся к ним от будки, кричала, что обед у нее остывает, а он, Овез, не идет и не идет.

— Сколько еще можно, как не совестно! — долетал до них ее звонкий голос.

— Сестренка. Совсем несмышленая, ветер в голове гуляет, — представил начальник разъезда подходившую к ним сестру, оказавшуюся молоденькой девушкой.

На каникулах она гостит у брата, ее зовут Огулбостан, а у него сейчас время обеда, и поэтому он просит извинения. Он на посту. Сестра подежурит за него, пока начальник обедает, а камеры хранения, значит, не имеется. Он церемонно кланяется, в чем-то еще наставляет сестру, которая подошла к ним и сперва робко разглядывает пассажирку, затем обращается к ней, разумеется догадываясь, в чем ее затруднения.

— Здравствуйте! — говорит она и трогает девушку за рукав. — А вы бы сразу ко мне, чего с ним разговаривать. Я целый день одна, со скуки помираю. Печку натопила саксаулом. Красота! И сижу скучаю. Ну, честное слово, чего вам тут зябнуть. Меня зовут Огулбостан. Можно звать просто Олей. А вас?

Пассажирка улыбается, чуть посветлев лицом, разглядывает длинное, вышитое узорами платье на сестре начальника.

— И меня Олей зовут, — отвечает она. — Спасибо, я к вам не пойду. Вещи оставлю, если можно, и вот так — в Байрам-Али. Пусть этот несчастный Круглов знает, как обманывать. Прикидывался… и бросил вот на произвол судьбы. Ничего! Я адрес тетки помню… У нас тоже до города сорок километров, а мы ж ходили не раз. Пусть знает?..

Смахнув набежавшую слезу, она наклоняется к чемоданам, однако встречает протест со стороны туркменки, своей новой знакомой. Та хватает ее за руки, и они некоторое время топчутся на песке, словно борцы, и в конце концов машинально обе садятся на чемоданы.

Огулбостан, понятно, ни в коем случае не отпустит русскую девушку. Мало того, стыдит, выговаривает ей. А кстати, кто он такой, Круглов? Его надо проучить. Вот она, Огулбостан, с одним джигитом так поступила — будь здоров! — не скоро тот джигит опомнится.

— Не знаю, правильно ли я поступила с ним, — вдруг кротко призналась она.

При воспоминании о "своем" русская девушка вновь полна негодования и не может сдержать слез. И теперь Огулбостан рукавом вытирает ей лицо. Она высказывает предположение, что Круглов мог опоздать и не явиться к поезду случайно. Перепутал расписание, машины не достал, либо начальник не отпускает. Вот попадется такой, как Овезка, и все пропало. Потому Огулбостан не советует так уж сильно убиваться. Нет и нет, она не права, горячо возражает Оля. Расписание, с точностью до минуты, он сам сообщил в последнем письме, ничего не перепутал, и виноватых искать не следует. Обманщик и прощелыга, и больше никто. Машины не дали — мог пешком прийти, не переломился бы. Пишет, два часа ходьбы отсюда до их канала.

— У-у-у! Так он на ближнем узле? — удивилась Огулбостан и, вскочив с места, принялась хлопать Олю по плечу. — Оля-джан, я ведь туда ездила воду смотреть. Я специально ездила с попутной машиной. Такую там плотину, ну, дамбу, что ли, насыпают, ой-ой-ой! Как бы заранее мне известно было, ну… про вас, я уж того Круглова, — вообще так бы у вас не получилось. Ой, кажется, звонят? Аппарат!

Огулбостан секунду прислушивается к потрескиванию аппарата в помещении разъезда и, повернувшись в сторону будки, зовет брата. Он несется сломя голову, на ходу застегивает китель и в последний момент, у ступенек, чуть медлит, приосанивается. Теперь сюда доносится дробный его разговор с соседней станцией, с каким-то там начальством: цифры, длинные номера поездов, часы отправления, проследования и прибытия. Тем временем Огулбостан успевает всунуть в руку Оле часть ее вещей, остальные берет сама, и они отправляются к будке.

Телефонный разговор завершен. Начальник усаживается у окна, глядит на степь и чутко внимает окружающему. Вскоре он настораживается, и, оказывается, не зря: к югу от железнодорожного полотна где-то невдалеке постукивает мотор. Звук его постепенно нарастает. Грузовик. Конечно, грузовик прибывает с ближнего гидроузла. Пожалуйста: не иначе, как тот самый Бугров или Круглов, по которому вы тут изволите убиваться. Ведь тем и кончаются всегда глупые ваши вздохи и охи. Люди в подобных сочетаниях, в такой вот влюбленной паре, обычно стоят один другого. Вдуматься — так приходишь к выводу, что море слез проливается человечеством совершенно впустую. Собрать бы их, бессмысленные слезы, в один поток, так, право же, целые Каракумы оросить можно. Люди не умеют владеть собой, поистине не умеют. Вздохи, проклятия, а к чему, зачем, спрашивается? Надо, однако, выяснить сразу с этой машиной. Стоп, стоп!.. Да она, кажется, хочет проскочить мимо?

— Э-гей, товарищ, одну секунду!.. Стой же, дружище! Остановись! — вопит начальник, высовываясь из окна так, что едва не роняет фуражку.

Мотор круто завернувшей машины глохнет у самого окна, начальник выскакивает из помещения, и черномазый парень-шофер, в запыленной одежде, хлопнув дверцей, подходит к нему. Он знает начальника в лицо, наверное, все тут его знают.

— Недосуг мне, Адамыч! Спешу — вот так! — забывая в спешке поздороваться, заявляет он. — В Байрамку гоню, за бригадиром.

— Извиняюсь! — говорит начальник, считая своим долгом объясниться до конца. — Еще раз извиняюсь. Вы, стало быть, не Круглов будете?

— Какой там Круглов, я ж армянин, Ашот, — отвечает парень. — Васька остался, у них авария, не слыхали? Бульдозер завалили в канал, с обрыва прямо. Потому и гоню в Байрамку, сообщить, спасать надо… Эх, мать честная: бригадира дома захватить бы. И трос запасной велели… Засветло чтобы вернуться, а то ночью подойти там страшно. Ну, бывай, Адамыч!..

Выпалив все это единым духом, Ашот включил зажигание и развернулся — на Байрам-Али. Пока он выруливал на дорогу, начальник бежал вдоль машины, любопытствуя: уцелели ли люди при аварии, не вызвала ли она жертв? Но ответа на свой вопрос он не получил и долго возмущался самым искренним образом, вертел головою и все повторял: "Ну и публика, я вам доложу!"

Кляня невоспитанную публику, зашагал к крыльцу, и тут на него налетели девушки. Наперебой стали спрашивать: кто приезжал, зачем, нет ли вестей от Василия и еще, и еще — вопросам конца не было. Овез Адамович заважничал, стал отмахиваться от девушек, как от назойливых мух. Тоже публика: визг, галдеж, а, в сущности, ничего особенного не случилось. Человек спешит в Байрам-Али, и дело с концом. Ну, разумеется, он с гидроузла, откуда же еще!

Батюшки-светы! Человек с гидроузла, главное — едет в Байрам-Али, и Овез Адамович не кликнул девушек, как ему не совестно, принялась Оля стыдить его. Она б по пути с ним доехала до тетки, — ну как ему не совестно, честное слово!

Нет, Овез Адамович, неумолимый и верный себе, укоряет девушек в неуместной горячности, требует не забывать, что он находится при исполнении служебных обязанностей, а посему им подобало бы вести себя повежливей.

— Спокойненько, спокойненько… Там аварий, чем и вызвана спешка человека, проехавшего в Байрам-Али, — сообщает после всяческих препирательств Овез Адамович. — Бульдозер свалился в яму, в воду. Потому и едут за начальством. Потому и спешат.

— В яму, в воду? Не Василий на нем был? — ошеломленная известием и вмиг переменясь в лице, спрашивает Оля. — Неужто он? Вот почему не встретил!.. Так и знала. Чуяло мое сердце!

Несчастье случилось с бульдозером Круглова, беда у него, заметил Овез Адамович, однако судить о ней отсюда, на расстоянии, по меньшей мере опрометчиво. Олю словно током ударило, даже слезы на щеках разом высохли. Вся окаменев и, кажется, потеряв дар речи, она, склонясь к Огулбостан и опершись на ее плечо, стояла так некоторое время, не двигаясь. Опомнилась, начала выспрашивать: куда ей идти, не собьется ли она с дороги, если пойдет вот так, на юг, где, по ее понятиям, находился гидроузел. Огулбостан, перед тем испуганно молчавшая, встрепенулась разом и стала о чем-то шептаться с Олей. Но вот они быстро сорвались с места и, под изумленным взором Овеза Адамовича, зашагали в ту сторону, откуда незадолго до того пришел грузовик.

Какое безрассудство, какое легкомыслие! Женщины поистине способны уподобиться овцам, — надо же до такой степени потерять рассудок. То эта несчастная готова очертя голову тащиться пешком к тетке за сорок верст, а теперь вдруг понеслась в пустыню. И сестра не умней ее. Сестре-то какая забота? Обещала китель выгладить, саксаула до вечера наломать, ужин, само собою, и вот нате вам, любуйтесь, добрые люди! Ну погоди, милая: брат заставит тебя взяться за ум. Кажется, пора, уже приспело время. Вот дежурство сдаст через полтора часа, к тому времени подвернется, дай бог, случайная машина, брат догонит тебя, и ты получишь сполна.

И здесь песок, песчаный буран висит над гладью темной воды. Для бригады землеройщиков, приведших воду сюда, сегодня впервые она стала не доброй матерью, а злой мачехой. Сами виноваты. Виноват Нуры Сахатов, заваливший бульдозер в омут, но отвечать и старшему на машине — Круглову.

С ними еще дядя Толя, многоопытный, премудрый "пахан", он-то ни при чем, он ответственности нести не должен. Имеет право перекуривать, дремать — никто ему не указ.

Ребята разматывают по откосу цепь, озираются, ищут глазами пахана. На его машине имеется крепкий трос, им надо сообразить теперь, как зацепить тросами и поднять "утопленника".

— Угораздило же тебя, да в такой момент? — ворчит Круглов на Сахатова, вытягивая конец цепи. — В такой момент! Тут ее встречать, а тут…

Он выругался, то ли про себя, то ли в адрес сменщика, потом заговорил об Ольге. Зачем-то объяснив сменщику: мол, она девка первый сорт, только характер — не приведи господь! Очень крутого нрава, одним словом. Ничего Ольге не стоит сесть в обратный поезд — и поминай как звали! А тогда не проси, не моли. Сменщик, бедняга, точно побитый, вряд ли слушает товарища. Он молча ударяет себя по голове, так что шапка съезжает на глаза, поправляет шапку и не в первый уже раз напоминает Круглову о его непричастности к аварии. Убеждает друга, чуть не плача:

— Я ж самостоятельный… И заработок, и разряд…

— Псу под хвост твой разряд? — перебивает Круглов. — На том паршивом одре вкалывали без малого год — и премия, и разряд, а тут новенький "С—80" дуракам дали, и — на тебе! — через неделю топим, как котенка. Э-э-э, чего зря болтать! Лишь бы трос выдержал!.. А где пахан?

— Лежит на солнышке возле своей машины, за дамбой. Ай, вроде поясницу застудил…

— Возьми у него трос и самого зови. Не переломится. Давай шевелись! — торопит Круглов.

Тяжелый трос Нуры и дядя Толя волокут с дамбы вниз вдвоем, и по мере их приближения можно расслышать советы старшего младшему. Из них явствует, во-первых, что Васька парень бестолковый. Ему следовало ехать с Ашотовой машиной, на разъезде подождать бригадира и вместе с ним и со своей прекрасной медичкой вернуться сюда. Во-вторых, горячку пороть вообще не следует, ибо таким путем бульдозера на сухое место не вывести. Кстати, отвечать-то все едино Сахатову. Отвечать не миновать. И Сахатов, если он мужчина порядочный, валить на прочих не станет, не так ли? От правды никуда не денешься… Потом дядя Толя начинает толковать про медичку. Девушки, мол, предпочитают преданных, деликатных. А вы полюбуйтесь положением Васькиной медички: тряслась голубушка в вагоне пять тысяч верст и на шестьдесят седьмом разъезде теперь обнимается с барханчиками.

— Так вот, молодежь! Нет-нет, да совета у старших не грех бы вам спросить. Толкали ж парня в кабину к Ашоту — куда там: уперся как бык, вот тебе и вот.

— Я ж сменщик, я старший, Сахатов ученик и друг мой, черт возьми! — невольно вступает в спор Круглов. — Выходит, пусть все в тартарары летит? На собрании трепались: опытом делиться, мы — передовики!.. А вон трактор втянуло по уши и еще втянет, если вскорости не зацепим. Из-за нас канал перекрывать не будут, хоть ты дюжину таких красавчиков утопи. Сколько возимся, ей-богу, еще час-другой — и концы. Части заржавеют…

— Любовь, гляди, не заржавела бы. Гляди, не промахнись! — стойко держится своей линии дядя Толя.

Но продолжать спор им недосуг. Круглов неопределенно машет рукой, в которой держит конец троса, и миролюбиво спрашивает пахана: потянет ли его машина из воды "утопленника", если удастся захватить его цепью. Тянуть не трудно, отвечает пахан, но тут, на быстротоке, едва ль ты к нему подступишься. Требуется снаряжение, нечто вроде скафандра, как у подводников, а без него в два счета сам застрянешь. Глубоко, ила по пояс, а уж воспалением легких, как минимум, ты обеспечен. Круглов сбит с толку, цедит сквозь зубы "н-да-а", но тут Сахатов опять напоминает о себе. Он со звоном кидает под ноги цепь, кладет шапку на землю и начинает стаскивать с себя телогрейку. Круглов останавливает его. Сахатов не умеет плавать, куда ж он лезет? Наконец вдвоем с паханом сдерживают порыв Сахатова. Сам-то дядя Толя плавает отлично и цепь подвести взялся бы, но рисковать собой в такой ледяной воде — даже думать о том боязно.

— Правильно, все правильно, на сто процентов, — ни к кому не обращаясь, цедит вполголоса Круглов. — Ну-ка, не мешай, народ! — Он рывком сбрасывает с себя ватник, рубашку и уже от нижнего края дамбы строго командует: — Клади цепь напрямую, так, теперь закидывай ее, Нуры. Готовьтесь! Я пошел. Я взгляну, как он сел. Хоп, ребята! Ну прощай, Ольга Степановна!

Подбадривая себя, он закусил губу и, примерясь, бултыхнулся в воду. Трактористы стояли на краю, затаив дыхание ждали целую минуту. И вот над водою показалась голова Круглова. Он оттолкнул со лба мокрые волосы, протер глаза.

— Ну как? — спросил Сахатов.

— Ни черта! Сел крепко? Место глубокое, а подстилка очень твердая, — доложил Круглов. — Мы же сами скоблили тут грунт. Теперь давайте готовьтесь, ребята, мы должны нащупать, как его тросом за крюк зацепить. Ослабьте пока, я нырну, а вы помогайте, травите полегоньку с конца.

Дядя Толя осведомился: студена ли водичка, но Круглов не расслышал вопроса. Старый тракторист сочувствовал по поводу "вернейшего воспаления легких", от которого едва ли какая медсестра сумеет тебя вылечить. У посиневшего Круглова зуб на зуб не попадал, и он снизу опять приказывал доску положить у самой кромки воды, иначе, когда подъем начнут, трос врежется в грунт и застопорит движение.

Спустя минуту снова шумный всплеск, напряженное ожидание, и быстро появившаяся над водой его мокрая голова.

— Есть, ребята! — радостно объявил он. — Я зацепил? Не знаю, как получится, под самое брюхо подвел. Дядя Толя, заводи, попытаем счастья! А ты, Нуры, следишь, не даешь цепи стопориться. Медленно, медленно возьмем, не рвать ни в коем случае, а чуть стронем с места — прибавляй.

Он выпрямил цепь и тотчас сам скрылся за кромкой берега, а Нуры хлопотал с доской и цепью у края откоса. Вот он оглянулся и неожиданно увидел посторонних людей. В том направлении, где он стоял, прямо на него сломя голову бежали две женщины. Откуда они взялись и чего им вдруг понадобилось тут? Размышлять, однако, некогда было, так как снизу донесся голос Круглова. Он требовал быстрей натягивать трос.

— Чего мешкаем, эй, вы там, уснули, что ли? — отчетливо доносился его голос. — Скорость, скорость! Я еще пойду взгляну: идет, не идет… Натягивай, главное, ровней. И — скорость… Пошел!

Вода взбудоражилась, и брызги взметнулись к ногам Нуры. Он понимал, что сейчас наступил самый ответственный момент, а тут посторонних нелегкая несет. Он толкнул ногой трос, мельком взглянул на приближающихся женщин, развел руками и, шагнув к воде, посмотрел на ее поверхность. Ни бульдозера, ни своего друга Нуры не обнаружил на поверхности омута, только железная цепь мутила воду, вызывая шипение у берега.

— Ай, напрасно! Ай, Васька, зачем? — не выдержав напряжения, завопил Нуры во весь голос.

Запыхавшиеся от бега девушки стояли рядом, глядели на него, ища объяснения происходящему здесь, а он и сам плохо соображал в эту минуту и ни им, ни даже самому себе не мог бы что-либо объяснить.

— Васька!.. Лучше бы мне. Ай, лучше утонул бы я… — бормотал Сахатов, будто нарочно задался целью пугать девушек. Охваченный тревогою и страхом, он похож был на помешанного.

Но вот проходит еще какое-то время, и Нуры издает резкий, гортанный звук, и в этом звуке явно уже чудится иное, словно бы ликование. Он опять мычит, но совсем иначе, весело. Минуту или две он блаженно крутит головою, глядит то вниз, под ноги себе, то в сторону дамбы, где равномерно гудит мотор дяди Толиной машины.

Верх кабины всплывшего бульдозера увидел Сахатов, возликовал, но опять осечка: где же Круглов? На поверхности воды он не появлялся. Нуры бормотал: "Смотрите, смотрите!" — шапку о землю бил, а девушки в страхе требовали объяснить, чего он вдруг возрадовался. Одна кричит: "Где Круглов?" Другая еще громче: "Неужели утонул?". А Сахатову не до объяснений, он видит, что Василий с противоположной стороны держится за всплывшую кабину, ему безопасней держаться там, где нет троса, и он уже дважды показывался сменщику. Лицо посинело, но веселое, из чего можно было заключить безошибочно: Васька в порядке. Между тем верх кабины споро продвигался к берегу, и даже девушкам стало ясно — никто не утонул.

Они поняли — машину из воды скоро вытянут на берег. Вот уже корпус ее торкнулся в мягкий откос, сверху чуть ослабили цепь, но ослаблять пока не было нужды. Трос опять натянулся, и мокрая гора бульдозера неуклюже, боком вылезла на песок.

Зажмурясь, Ольга стояла рядом с подружкой, та давно уже толкала ее в бок, и, когда она открыла глаза, увидела Круглова. В пяти шагах от нее по пояс в воде стоял он, и она не в силах была что-нибудь сказать ему.

— Прости, так получилось! — еле выговорил он, сам весь дрожа. И он стал выходить, торопясь, неловко сгибаясь, с трудом одолевая толщу взбаламученной воды.

— Как я напугалась, не поверишь!.. А еще, дура, подумала там, на разъезде… Ой, Васенька!.. — Ольга гладила и перебирала его волосы, шептала какие-то слова, и тут к ним с откоса спустился дядя Толя.

Он снарядил Сахатова за бельем в вагончик, стоявший у того края дамбы. Велел ему тащить все, что попадется сухое. Нуры уже отбежал несколько шагов по его команде, когда пахан неожиданно окликнул и вернул его. Он увидел машину, вынырнувшую из-за дамбы. Наверное, Ашот привез бригадира; на машине быстрее можно доставить сюда белье либо всем подъехать к вагончику.

Так и есть. Ашот, бригадир, а вместе с ними — бог ты мой! — сам министр путей сообщения — так называли Овеза Адамовича на гидроузле все, кто его знал. Бригадир и шофер, с ходу уяснив положение, принялись обхаживать бульдозер, а Овез Адамович, покинув кабину, направился к сестре. Назревала семейная сцена, но окружающим, да и самой сестре было не до сцен. Огулбостан просила Олю накинуть на плечи Василия платок, а Оля не замечала подругу и продолжала о чем-то с Василием перешептываться.

— И вы у нас в кои-то веки! — повел беседу с начальником разъезда дядя Толя, давно с ним знакомый и питавший к нему уважение.

— Не утерпел! — отвечал тот. — Узнал от шофера: авария… Дай-ка, думаю, взгляну, как там. Ведь канал — дело общее, всенародное.

— Спасибо! Одним словом, спасибо! Зато самолично и любуюсь, как спасают добро. А чья тут основная заслуга? — громко спросил дядя Толя, решив привлечь к своим словам внимание девушек. — Чья заслуга? Круглова, Василия Петровича. Герой парень, я вам доложу: на Доску почета таких людей!.. Вот вы, милейшая, признайтесь, гневались? Дескать, не встретил? Всплакнули, не иначе, от обиды? — спросил он Олю, продолжавшую хлопотать около Василия.

— Точно! — ответил за нее начальник разъезда. — Аллах свидетель, слез пролито не меньше, чем воды в этом канале. А гнев, буря гнева — на моих глазах. Смерч в пустыне едва не поднялся. Не так ли?.. — довольный собственным красноречием, обратился он к девушкам.

Все еще пребывая во власти своих умозаключений, Овез Адамович стал охорашиваться. Выпрямил воротник, тронул фуражку, погладил погоны, но тут, точно ураган, на него налетела сестра. Вся пылая от ярости, она одним прыжком подскочила к нему и принялась стаскивать с плеч брата форменное пальто, сдернула его и накинула на плечи Круглову. Ее диковатая выходка заняла какие-то секунды, а затем Огулбостан вышла в круг мужчин и громко бросила брату в лицо:

— Врешь! Все ты врешь, Овез! Людей обманываешь! Никто не плакал, это она скучала по нем. По таким людям всегда скучают.

Бригадир основательно осмотрел "утопленника", а испытывать сохранность бульдозера, пробовать что-либо на мокром, забитом грязью металле не имело смысла. Круглов же окончательно продрог. Люди заторопились к жилью.

В кабине грузовика, сидя рядом с Ашотом, Круглов спросил, не догадался ли тот прихватить из Байрам-Али лекарство от простуды, и шофер с видом победителя отвечал:

— Догадался, дорогой! Ты же знаешь Ашота. Пока они трос закидывали в кузов, буквально на минутку я шмыгнул в магазин — р-аз, р-аз! — и вот оно, в сумке, у тебя под ногами. Смотри, осторожней.

— Стало быть, с приездом, Ольга Степановна! — посиневшими от холода губами еле выговорил Круглов, обращаясь к невесте, хотя ее рядом с ним не было.

Ото произошло зимой тысяча восемьсот восемьдесят первого года, когда в Закаспии наступила тишина. Край войны и раздоров обрел наконец покой. По южным Каракумам, от моря к Амударье, солдаты тянули железную дорогу. Купец привез товары из-за моря, пахарь вышел в поле, караванщик погнал верблюдов в соседние долины за пшеницей.

Здесь среди жителей было много лихих наездников и стрелков, которые на пахарей, садоводов и ремесленников смотрели свысока, а уважали лишь таких же, как сами, джигитов, мергенов. У этих прирожденных воинов исстари заведено не щадить своей жизни, выручая из беды товарища, защищая родной очаг от врагов.

Они восхищали Скобелева бесстрашием, по страхи взаимные уже в прошлом. Пришлые солдаты размещены у подножия Копет-Дага, власти обосновались в поселении Асхабад, в одном переходе от границы, и по всем частям дан приказ: местным жителям обиды не чинить, жить с ними как братья. И еще приказ: виноградарям — разводить виноград, пастухам — пасти отары…

Мергены махнули на все запреты рукой и принялись за свое. Опять стычки с персами, по времена были уже не те. Началась переписка с Тегераном. Генерал получил из Петербурга строжайшее предупреждение — к нарушившим запрет применять суровые меры.

В войлочной кибитке штаба было холодно. Печь смастерили из железа, но с обыкновенным туркменским очагом она не могла сравниться. Бросишь в нее саксаул — печет, того и гляди, кошмы займутся, а не топить — стужей несет из пустыни.

Работы у генерала край непочатый. С утра — в распоряжение частей, затем депеши: из Петербурга, из Тифлиса. И с местным населением — всюду приходится самому Крестьян, вернувшихся из степи, посади на прежние места, семена выдай к весне, кибиточных мастеров найми. Кстати, кибитки нужны и солдатам — домов разом не построишь, леса и на железную дорогу не хватает. А тут еще пограничные дела!

Наискось вдавленное в кошму стекло дрожит от ветра, и кажется, что внутри кибитки все предметы и люди в постоянном движении. Груды бумажек на столе навевают скуку.

— Что же вы приуныли, граждане града Асхабада? — отрывая взгляд от сизой степи, говорит генерал.

Штабные в углу, у железной печки, втроем за одним столом, на оклик привычно, как по команде, вскидывают головы и почтительно молчат. А это — "граждане града Асхабада" — они слышат часто, только города еще нет.

— Шпалы-то прибыли наконец или опять "Кавказ и Меркурий" подводит? — спрашивает он. — А саперы наши выделены на помощь текинским мужикам? Заготовьте-ка бумагу, укажите: усиленную роту саперов завтра на Долгий кяриз — с утра. Кстати, эти сладкие жгуты — как ее? — чарджуйской дыни докторами проверены? Нижним чинам выдавать по полфунта на день. Ну, а Персия, стало быть, охотно идет на разграничение? Превосходно! Вполовину и нам хлопот убудет.

Бритоголовый майор, помощник начальника штаба, мягко прошагав по кошме, подкладывает саксаул в печку, затем подает на просмотр список послов из Мерва, прибывших на мирные переговоры. Это тянется долго — делегация из Мерва велика, имена непривычные, четырехэтажные. Покончив со списками, генерал встает, потягивается и глядит на синие увалы гор. В кибитке жарко. Сгущаются сумерки.

— Не пора ли обедать, господа?

Майор напоминает о приведенном еще с утра текинце, из тех, кто ходил в Персию после запрета. Ведь не раз уже оттуда в Петербург жаловались на участившиеся набеги. Текинец, конечно, птица невелика, подождет и до завтра. "Вообще же для острастки не мешает построже покарать их", — присовокупил майор.

Велено позвать текинца.

Черномазый бородатый мерген сразу обращал на себя внимание. По особой уверенности и легкости движений в нем угадывался дерзкий человек военной закваски. У него не было одного глаза, от виска по левой щеке тянулся рубец — след сабли. Одет он был в красный, очень легкий и красивый халат, туго подпоясанный кушаком. На голове папаха, обувью служили чарыки из верблюжь ей кожи.

— Фамилия?

— Аман, сын Карли. По кличке — Меченый. У них же фамилий нет, — пояснил переводчик.

— Меченый? Оно и видно. Предложите ему сесть.

— Из селения Безмеин, — докладывал переводчик. — Возраст — тридцать семь. Родителей, братьев нет. Жену имеет и девочку. Прирожденный калтаман.

— Сам калтаман! — грозно метнув глазом и привскочив со скамьи, вскричал вдруг текинец.

— Аман кал-та-ман! — звонко и с удовольствием проговорил генерал. — Скажи: мы с ним ровесники, и скажи, что я очень сожалею о незнании их языка.

Текинец улыбнулся и сразу заговорил свободно.

— По-нашему ровесник означает "равнобородый", — уточнил он, словно перед тем сравнивал свою бороду с генеральской. — А у нас они не одинаковы: но суть не в том. Мы оба занимаемся делом, которое пристало мужчинам.

— Ну-с, а чем ныне промышляешь?

— Я не думаю менять своих занятий. Это не в обычае у мергенов.

Генерал нахмурился.

— Все рыскаешь у границы, значит? А с порядками теперешними знаком? — сухо спросил он текинца.

— Да, — уныло подтвердил Аман и стал смотреть на кошму под ногами. У него тоже упало настроение.

— Как же дальше будем жить? Честные люди виноградную лозу к солнышку вытягивают, семенами запасаются, а ты все не бросаешь своего…

— Я честный человек!

Не дрогнув ни одним мускулом, кривой удалец в упор смотрел на него. И тут гололобый майор, все время чутко прислушивавшийся к словам переводчика, вскочил было из-за стола, но генерал жестом остановил его. Мужество текинца в нем явно вызывало симпатию.

— Если я не ослышался, за горами ты успел дважды побывать в последнее время?

— Да.

— Удачлив, однако! И здесь ушел от лиха, и оттуда жив-здоров вернулся. Там ведь тоже не хлебом-солью встречают.

Не меняя выражения, текинец повторил опять, что он — воин и оружия из рук не выпустит, чем бы ему ни грозили. Он чувствовал себя не плохо. В теплой кибитке из белых кошм недурно сидеть рядом с прославленным воином, который лишь в шутку притворяется, будто лопату предпочитает сабле. Неприятно только присутствие болтливого переводчика и штабных. Между тем молчавший все время бритый офицер обежал раскаленную печь и приблизился к его превосходительству. Они перекинулись несколькими словами. Бритый насмешливо стал смотреть на Амана. Генерал сидел, потупив взгляд, сердито поглаживая бороду.

Переводчик, как попугай повторяя по-туркменски их слова, принялся за уговоры. Скоро весна, надо заботиться о семенах, о скоте. Рабочих рук не хватает. Солдаты из добрых чувств помогают местным жителям копать колодцы. У солдат же своя служба, им железную дорогу надо вести от Каспийского моря до Асхабада. Крестьяне, в свой черед, должны им помочь: землю, шпалы они должны подвозить на арбах к железной дороге. Работы всем хватит, и друг без друга им не обойтись. Набеги же за горы противны закону. За набег положено строго карать…

Аману прискучило слушать давно знакомые, надоевшие слова. Он вскочил и нетерпеливо затоптался на кошме. Генерал поднял голову и спросил, ел ли Аман сегодня, не голоден ли он. Тот, не ожидавший такого вопроса, растерялся, сел и замигал единственным глазом, потом опомнился, встал и поклонился. Он только что перед приходом сюда поел, он сыт и просит о нем не беспокоиться.

— А я вот чертовски голоден, заболтался с тобой, господин Аман. — Генерал встал с намерением уйти.

— А как же с ним, с этим? — задерживая генерала на ходу, осведомился майор. — Может быть, закончим… по инструкции?

Он подсунул его превосходительству какую-то заведомо изготовленную бумагу, и тот стал читать с недовольным видом. Подержав бумагу на ладони, он со злостью швырнул ее к раскаленной печке. Вновь оглядев текинца, который стоял, как приличествует воину, вытянув руки и гордо подняв голову, он заговорил шумно и сердито. Испуганный переводчик не переводил его слов, верно, не было в том надобности. Когда генерал размашистой походкой покинул кибитку, Аман выжидающе посмотрел на штабных, но они, казалось, сами чего-то не могли понять.

Двое с ружьями наперевес повели его в студеный сумрак. Взяли к горам, но потом уклонились вправо. Сменилось несколько оврагов и щебнистых площадок. Конвойные не останавливались. Таков они, должно быть, получили приказ… Дадут ли пройти еще пятьдесят шагов или остановят хоть бы вот в этом овражке? Оглянувшись, Аман не смог рассмотреть лица солдат. Те переговаривались простуженными голосами на непонятном языке. Когда он оглянулся второй раз, на него прикрикнули.

В Безмеине, в кибитке на окраине села, сидят сейчас у очага жена и семилетняя дочь Амана и ждут его. Они всегда ждут его. Бибигозель уговаривает девочку ложиться спать. Отец вернется утром, расскажет, где был и чего видел. "Ты обманываешь нашу девочку, — мысленно обращается Аман к жене. — Ее отец не вернется и не расскажет, с кем разговаривал…" Сколько еще шагов? Сколько раз вдохнешь в себя свежий воздух родной долины? Травы на топливо Бибигозель сумеет набрать, но как добывать хлеб? Променяет ковер на ячмень, продаст седло? А коня не будет продавать, нет. Они любят коня так же, как Аман. Конь останется памятью… А этому пути конца нет… Из оврага — на бугор и дальше, на запад, идут, идут…

Легкий на ногу Аман ступает почти неслышно. И один из солдат шагает так же легко, а второй, молодой парень, ступает неуклюже, камни шуршат под ногами, и его за версту слышно. Учить, учить такого надо, совсем неумелый воин. На войне с ним пропадешь. Аман тут же себя прервал: зачем в последние минуты думать о таких незначащих вещах? Он сам начал спотыкаться, но тотчас же усилием воли взял себя в руки: даже при последнем издыхании все равно не имел он права выказывать перед людьми малейших признаков расслабленности. Над головой в просвете между тучами появились звезды. Опять о семье вспомнилось. Аман еще почувствовал, что у него развязался ремень на ноге; замедлив шаг, хотел остановиться, но передумал. Зачем останавливаться из-за мелочей? Вперед! На пути — глубокая впадина… Он успел посмотреть на горы — там клубились облака. Как они знакомы ему — горы.

"Ну вот, Аман, сын Карли, товарищи считали тебя смельчаком, и ты никогда не обманывал их. Что скажут товарищи о тебе завтра? А разве не все ли равно тебе, что скажут завтра?"

Ноги предательски слабеют, тяжелые чарыки волочатся хуже, чем сапоги у молодого солдата, идущего за ним. Сзади подтолкнули. Набрав полную грудь воздуха и крепко стиснув зубы, Аман решил бежать бегом, чтоб все кончилось скорее, но вовремя сообразил, что это может окончиться позорно. "Так не годится!" Он лишь ускорил шаг, пошел рывками и быстро поднялся на берег пологой впадины. Обернулся к конвойным, вопросительно посмотрел на них. Солдат постарше понял его. Держа одной рукой оружие, он свободной рукой указал на далекие огни и проговорил что-то по-своему. Аман присвистнул от удовольствия — так они идут в Актепе, на Золотой ключ.

Он знаком попросил позволения остановиться и, увязав ремни на ноге, зашагал так, что конвойные едва поспевали за ним.

У хорошо обжитого пришлой солдатней Золотого ключа огней и костров уже не было видно. Солдатский стан дремал, погруженный в ночную темень. В Безмеине лаяли собаки. Бибигозель и Джерен не знают, что он, Аман, сейчас совсем близко и слушает лай безмеинских собак.

Незаметно приблизились к жилью. Конвойные переговорили с караульным, потом все пошли к начальнику, который спросонок стал браниться. Повели к другой кибитке. Втолкнули Амана за порог. Конвойный чиркнул спичкой, осветил спавших. Аману нашлось место справа от двери, где у туркменов в спокойные времена сидят женщины. Очаг давно потух, дров возле очага не было.

Еще ночь, а что потом — неизвестно. Известно, известно! Ошибиться нельзя. Богатый человек на его месте попытался бы откупить свою голову, но ведь у Амана и богатства-то всего — конь, да оружие, да собственная честь. И вообще мысль о деньгах, об откупе, противна ему. Только вот худо — сидеть и ждать. Слишком уж долго ждать.

А какая стужа! Мороз крепчает. Тут, кажется, холодней, чем в степи. Рядом на кошмах спят люди, укрытые шинелями. Спят на славу, уморились, видно, за день; иные громко храпят, точно весь день гоняли по горам, по ущельям. Молодцы! А ты, Аман, щелкай зубами, как голодный пес, подыхай в бессмысленном ожидании. И зачем тебя оставили на ночь? С самим генералом можно было решить все без лишних слов, а тут — полное безразличие к нему. За дверями сторож, а по соседству — крикливый начальник; тот только и знает что браниться, даже не взглянул на мергена.

…Безмеин совсем рядом, туда меньше часа ходу. Утром, когда пришли солдаты, Бибигозель закричала и сквозь слезы спросила, вернется ли он. Женщина чуяла сердцем… Теперь уже ни мужество, ни честь ему не помогут. Он знал законы и нарушил их. Кизыл-баши из-за гор шлют постыдные бумажки, и потому от новых властей ему не получить прощения. Судьба.

Безмеинские пастухи и садовники не питают к нему зла, они только скажут: напрасно Меченый отказался от лопаты, оттого и пострадал. Эх, все это пустяки, а вот холод страшен. Выйти бы побегать, разогреться — нельзя. Сидеть без движения — колени коченеют, и спина так продрогла, словно сидишь на льду и тело уже срослось со льдом. Аман не ел сегодня, утром выпил чаю — и тут же пришли за ним. Главного на допросе обманул, сказав, что сыт. Не мог же он ответить иначе.

Аман развязал кушак и стянул с себя халат. Затем обмотал кушаком голову, шапку под голову положил, а халат расстелил на земле и прилег, укрывшись жидкой полою. Сквозь щели кибитки дует в шею и спину, а земля, похоже, весь холод, скопленный за зиму, пытается вогнать в его ослабленное тело. Он шумно вздохнул. Рядом, на толстых кошмах, под суконными шинелями спали уставшие люди.

— Судьба, судьба! — горестно пробормотал Аман, и тут же ему показалось, что в темноте поднялась над спящими голова и стала прислушиваться.

Холод все мучительней жег его, но Аман решил не произносить больше ни звука. Скрючившись, подогнув колени к груди, он лежал, уже не надеясь дотянуть до утра. Замерзнет — так к лучшему! Сразу конец, а то еще суд, допросы. От безмеинцев придут угодливый мулла и самый состоятельный человек в селе — старшина. Они придут на суд и, не задумываясь, будут поддакивать начальникам. Нет, нет, вот застыть проще и лучше. Отдадут его останки родичам, те совершат обряд, и соседи, односельчане, пожалеют, что воин отдал жизнь не на поле боя. Вот и все. Лишь бы не думать о семье.

— Проклятые кизыл-баши! Я вас знал всегда и раскусил теперь окончательно! — забывшись, снова заговорил он вслух. — В чистом поле вы не хотите встречаться с Аманом! К белому царю пошли с жалобой! Я не жаловался, когда вы убили моего брата!

Лежавший поблизости солдат заворочался в темноте и кашлянул. Аман примолк и снова почувствовал главного своего врага — стужу. Руки, ноги закоченели. И тут произошло неожиданное. Беднягу взяли, словно в клещи, и оторвали от земли. Халат затрепыхался под боком, сам Аман повис на мгновение в воздухе, потом его уложили на что-то мягкое и теплое и укрыли чем-то с головою. Аман хотел вскрикнуть, мелькнула мысль, что у него помутился разум. "Тьфу!" — вздохнул он, с трудом освобождая лицо от навалившейся шинели. Сквозь просвет на верху кибитки открылся кусок неба величиною в две ладони и вздрагивающие в глубине неба звезды. Рассудка Аман вовсе не потерял и живо сообразил свое положение.

Человек, перенесший его на кошму, тем временем успел сходить за дверь, вернуться и лечь с ним под одну шинель. Он молчал. По дыханию можно было догадаться, что спаситель его уже спит. А у Амана ноги и спина ныли, и на душе все неладно было, но скоро он начал согреваться, а согревшись, уснул.

Пробуждение было внезапным. Словно конь, бегущий по степи, остановился на полном скаку, и Аман еле удержался на коне. Он, кажется, и во сне видел захватывающую дух гонку всадников к ханской крепости и себя во главе всадников.

Игралась солдатская побудка, и за его спиной торопливо вставали с постели люди. Он выждет еще немного, соберется с мыслями, потом громко, от всей души что-то скажет человеку, в трудную минуту разделившему с ним шинель. Поежившись и начав одеваться, Аман, вместо того, чтобы сказать приготовленные заранее слова, дважды глотнул воздух и остался сидеть.

Стужа лютовала по-прежнему, только тучи оттянулись за горы, и над лагерем посветлело. Аман проворно надел халат, подпоясался. А дальше что делать?.. За дверью виднелась груда саксаула, и возле нее знакомый веснушчатый солдат с топором; он собирался рубить дрова, но не знал, как приступить к непокорным корягам. Аман подошел, взял из его рук топор и отбросил в сторону. Топора тут не требуется, вот как надо ломать саксаул! Набрав охапку мелко накрошенных сухих дров, он понес их в кибитку и затопил очаг.

Появилось целое ведро супа, пахнущего вяленой бараниной, и полный котел пшенной каши. Едят из общего котла. Аман ел не спеша и споро, по-солдатски, иногда задумывался на одно мгновение: почему люди кормят его, шутят с ним, словно его родственники пли друзья, и вообще, что все это значит и к чему ведет? Ел и забывал о своем положении, как будто ему ничего не угрожало.

В дверях появился солдат, в котором Аман узнал вчерашнего конвойного. При свете дня тот выглядел совсем мальчишкой. Аман стал прощаться с людьми, к которым уже успел привязаться. Солдат, спавший с ним под одной шинелью, кивнул на кашу: сперва, дескать, закончить дело, потом уж идти. Аман в ответ только слабо улыбнулся и впереди конвойного четко шагнул за порог.

Едва оказались на улице, раздался зычный сигнал трубы. В лагере всполошились. Все стали сбегаться кучками, слышались резкие возгласы команды. Раньше такой переполох Аман мог наблюдать лишь в час тревоги, когда на село нападали кизыл-баши, Сопровождавший его молодой русский, видимо, также недоумевал, из-за чего этот шум и переполох. Они остановились.

Шагах в пятидесяти от них три всадника, не слезая с коней, разговаривали с каким-то начальством. Там же находился и трубач, уже закончивший сигналить. Небольшие группы солдат подтянулись к месту, где стояли офицеры. Аман тоскливо смотрел на степь, его внимание привлекли дымки, тянувшиеся к небу от Безмеина. "Что теперь будет?" — подумал он, взглянув на солдата, державшего наготове винтовку. Должно быть, начнут сейчас судить, для этого и народ подтягивают к площадке.

Между тем на дороге со стороны Асхабада появились конные и — что там еще? Пара буланых везет кого-то в высокой коляске, убранной коврами. Разрумянившийся на морозе генерал выпрыгнул из коляски. Офицер (по голосу — тот же, который ночью бранился) взял под козырек, стал рапортовать. Генерал скомандовал "вольно" и двинулся к кибитке. Окинув взглядом площадь, заметил Амана. Он взмахнул камчой в его сторону, что-то приказал офицеру и шагнул в кибитку.

Аман поправил кушак, повинуясь жесту конвойного, пошел.

И тут он увидел совершенно поразившую его картину. На дороге, позади кибиток, стояла арба, запряженная его конем, а в ней Бибигозель и Джерен. Солдаты не пускали их. Один сдерживал коня и уговаривал Бибигозель, не позволяя ей сходить с арбы, а другой ловил девочку, стремившуюся к отцу; поймав, взял ее на руки…

Кроме генерала, тут находились ненавистный бритый майор и переводчик, оба уже знакомые Аману. Разговор вели стоя, около очага, освещенного сверху светом утра.

— Зачем их?.. Они не виноваты! — с трудом выговорил Аман.

— Семью твою не обидят, — сказал генерал. — Здесь наши приказы в силе, но мы обязаны превыше всего уважать спокойствие народа! — Все это было выражено резким тоном и скоропалительно дерзко пересказано переводчиком.

Аман опустил голову. Подавленный, глядел под ноги.

— Что ты ответишь, велено тебя спросить?

— У меня просьба, — еле слышно сказал Аман. — Не надо суда… Я подчинюсь… готов!..

— Эх, мерген, мерген! Дурень ты, храбрый, а сам дурень. За тебя хлопочут текинцы ваши. Прискакали чуть свет просить. Даже муллу заставили талдычить, что ты честный малый и мужества не лишен. Мне такие люди нужны больше, чем вашему попу. Раз ты добрую привычку к оружию имеешь, пошлем на охранную службу. Оружие, коня я тебе выдам!

Аман остолбенел, уставился на генерала, но в ту же минуту приказали впустить жену и дочь, маявшихся где-то за дверью. Генерал, уходя, козырнул и попрощался с Аманом. Кажется, даже подмигнул, легко поворачиваясь на каблуках, но это могло Аману просто показаться. Бритый офицер спросил через переводчика, знает ли Аман дорогу на Долгий кяриз. Надо вести туда саперов, а проводника не нашлось. Саперы уже построены, инструменты погружены на повозки, можно выступать.

— Я живо доведу их! — заверил Аман офицера.

Джерен вбежала в кибитку, бросилась к отцу.

— Рви платок на себе, жена! — громко провозгласил Аман, увидев в дверях Бибигозель.

Чему это он так радуется? Вроде он ошалел, совсем непривычный, даже смешной, таким размягченным, слабым жена не знала его никогда. Впрочем, ей не нужно было ничего знать — она видела его живым и невредимым. Она привезла ему жареной баранины и большую стопу завернутых в тряпку лепешек.

Прищурив глаз, Аман задумался: как угостить этими домашними яствами человека, с которым он спал под одной шинелью? Наверно, он пойдет на Долгий кяриз? Там у них найдется время разделаться с лепешками.