Далёкая гроза

Глава 7. Каждый сам за себя

В нынешнем году весна началась небывало рано. День едва сравнялся с ночью, а от зимних холодов и следа не осталось. Снег на горных склонах растаял, тонкие ручейки талой воды потекли вниз, в долины, в одночасье зазеленевшие. Солнце грело с каждым днём всё жарче, будто лето торопилось сменить весну раньше времени.

Пчёлы кружились над расцветающими садами. Яблони оделись в дивный бело-розовый наряд. Они словно соперничали с виноградной лозой, выпустившую обильную завязь. Всё обещало богатый урожай, достаток и процветание здешним краям.

Но человеческому роду некогда любоваться красотами земли. Из Хаттусы вышел великий царь во главе большого войска. Сотни колесниц медленно двигались между долинами и холмами. Блестела начищенная бронза, волы тянули повозки, нагруженные оружием и припасами. Обоз царского войска растянулся так, что и взглядом не охватить.

А навстречу им двигался маленький отряд, всего лишь сотня воинов. Измученные долгим походом люди вели лошадей шагом. Они возвращались назад, выполнив долг перед Престолом Льва. Первой колесницей правил пожилой возничий, важный и осанистый по виду. Рядом с ним стоял военачальник. Несколько месяцев назад, отправляясь в дальний путь он, молодой человек, обладавший живым умом, с любопытством крутил по сторонам головой и с любопытством расспрашивал бывалого возницу о местах, что они проезжали. Как вот эта речка зовётся или вон та гора. Что это за город или селение, кто из начальственных людей великого лабарны тут сейчас правит. Молодой человек к своим годам хорошо успел изучить многочисленные землеописания державы Хатти, собранные в Доме Мудрости, но одно дело читать и слушать наставников, и другое — самолично всё увидеть. То было его второе столь далёкое путешествие.

Ныне на лице Астианакса застыла отрешённость. Он очень устал.

Возле города Куссар оба отряда встретились.

— Смотри-ка, — удивлённо сказал Дабала-тархунда, когда прямо перед ними из-за поворота показались три колесницы с разведчиками-вохесхата, — царёвы воины. Чего это они здесь?

Колесницы съехались, воины приветствовали друг друга. Астианаксу не пришлось долго объяснять, кто он такой — старший из воинов разведки сразу узнал Дабала-тархунду.

— Вы сами-то откуда, парни? — спросил Астианакс.

— Дозор мы, — ответил старший встречных, — войско за нами идёт.

— Царёво войско? Куда это оно направляется?

— А вот как раз вас выручать, — улыбнулся разведчик, — в Лукку.

Дабала-тархунда как-то неопределённо крякнул. не понять, что этим выразил.

— А кто ведёт? — спросил Астианакс, — гал-гестин?

— Бери выше, усамувами. Сам наше Солнце!

Хасти и Дабала-тархунда переглянулись.

— Да он недалеко, — сказал разведчик.

И верно. Тень и на ладонь не удлинилась, как съехались колесницы великого царя Хаттусили и самоуправного посланника. Царь смерил его суровым взглядом и обратился не к нему, а к вознице, без всяких приветствий, будто видел Дабала-тархунду сегодня утром, а не несколько месяцев назад:

— А ты, дурень старый, зачем его послушался? Я тебя с ними отправил, чтобы ты не давал молодёжи глупости творить. А ты у него на поводу пошёл.

Астианакс от этих слов аж поперхнулся и проговорил, будто и не к царю обращаясь, а сам с собою разговаривая:

— А так, значит, это он был надо мною старшим? А я только сейчас об этом узнаю. Царевич-то всю дорогу думал, что он у нас главный, а мне Хастияр сказал, что я над всеми поставлен. Теперь же выяснилось, что к нам дядьку приставили.

Великий царь так поглядел на троянца, будто примеривался приложить его отеческим кулаком для почтительности и порядка. Астианакс, верно оценив сей взгляд, даже на полшага отступил назад. Но возничий тут же пришёл ему на помощь. Дабала-тархунда служил царю много лет и знал, какими словами успокоить давнего друга:

— Ты не горячись, Солнце. Парень большое дело сделал. Давай лучше сядем да поговорим спокойно. Как ноги, в пути не болели?

Но его рассудительная и участливая речь тут не помогла, царь был не на шутку разгневан самоуправством Астианакса.

— Ты мне зубы-то не заговаривай. Я все твои уловки знаю. Ну, болят у меня ноги, что с того. Лучше на старости лет с ногами маяться, чем, как ты, разума лишиться и творить невесть что.

Хаттусили едва бровью повёл, да глаза в сторону скосил, а его нынешний возница, который на время получил эту почётную должность? уже сообразил, что делать и направил коней мимо колесницы Астианакса, да чуть в сторонку. Как бы царь не панибратствовал со своими ближними, но всегда сохранялись меж ними невидимые границы, переходить которые было небезопасно.

Обе колесницы отъехали в сторону, так, чтобы никто посторонний не мог услышать их разговор. Хаттусили сейчас менее всего походил на доброго дядюшку, которым он с юных лет был для троянца. Теперь Солнце напоминал самого себя в молодости, храброго воина, без пощады громившего диких каскейцев.

Царь сошёл с колесницы и уселся на её пружинящую ремённую площадку. С кряхтением вытянул вперёд ноги.

— Кхе, колени хрусть — уходи грусть.

Однако, к удивлению и возничего, и Астианакса, с таким-то присловьем царь всё равно выглядел бодро, куда лучше, чем в столице.

— Ну, рассказывай, — велел Хаттусили уже не таким строгим тоном, — да смотри, без шуточек, такое я только Хастияру дозволяю, а тебе с твоим тестем в одних годах сравняться, как до неба допрыгнуть.

После такой отповеди Астианаксу оставалось только кратко изложить все сведения, что ему удалось добыть на землях Лукки и Милаванды.

Речь он повёл с начала, да Хаттусили его нетерпеливо перебил.

— О сём мне ведомо со слов Курунты. Позже изложишь своими словами, да я проверю, совпадут ли ваши речи. Не совпадут — накручу обоим уши. А пока давай того места, как вы расстались.

Астианакс повиновался. Эта часть рассказа была ему особенно неприятна, ибо там, в Лукке, довелось ему пережить встречу, от которой душа вывернулась наизнанку. Лучше бы уж тогда Курунта остался.

И вновь минувшая осень.

Солнце опустилось за горизонт, скрылось в волнах великого моря. Закатное небо алело, переливаясь множеством оттенков. Будто кровь из жертвенной чаши разлилась на западе, и теперь медленно погружалась во тьму.

С приближением ночи ветер усилился, он нёс гарь пожара. Даже здесь, вдалеке от захваченной Аттариммы, в сосновом лесу уже пахло дымом, а не свежей хвоей.

А где-то, совсем недалеко, над развалинами, которые ещё вчера были богатым городом, висели дым и пепел, запах крови и недавней смерти. Астианакс чувствовал, что его бьёт дрожь, словно в лихорадке. Мысли беспорядочно метались, бродили в уме по замкнутому кругу. Он всё время пытался придумать какой-то выход, но не мог. И что ему следует делать, никак не мог решить.

Только вспоминал прошлое, те события, которых он не мог помнить. Но многократно представлял себе по рассказам матери и Хастияра. И этот вопль, извергаемый тысячью глоток до смертного часа теперь врезан в память. Два слога. Всего два слога, от которых и много позже замирало сердце Астианакса.

— А! Ре!

...Город умирал долго. Он отчаянно цеплялся за жизнь даже тогда, когда сотни рогатых демонов прорвались на улицы. Их не остановили мечи, топоры и копья защитников на стенах. Не задержал и магический щит Цитхарийи, скованный из молитв сильнейших жрецов Лукки.

Демоны были смертны. Множество их корчилось в агонии под стенами. До горних высей, чертогов богов долетали вопли ошпаренных кипящим маслом. Со стен летели камни, защитники скатывали на лестницы штурмующих брëвна. Те дробили кости незадачливых рогатых, но демоны продолжали лезть, воодушевлëнные пламенными речами вождей, обещавших богатую добычу.

Всë же рогатые были именно демонами, коим чуждо людское милосердие.

Штурмующие взяли южную стену и ворвались в город. Тëмную тесноту улочек сразу в нескольких местах перегородили подвижные стены из больших круглых щитов.

— А! — удар копий о щиты.

— Ре! — шаг вперёд.

Защитники попытались было разить захватчиков с крыш, но те сориентировались быстро — подтащили уцелевшие лестницы и теперь продвигались к царскому дворцу, как неудержимый лесной пожар — и понизу и поверху. С крыши на крышу.

— А! — снова слитный шаг многоногого чудовища, — ре!

Рогатые принесли с собой огонь. Много огня. И он жадно рвался вперëд, безошибочно находя, что тут можно сожрать, насмехаясь над теми, кто считал, будто глинобитные дома устоят против пожара.

— А! Ре!

— Аре Энувари!

В начавшейся безжалостной резне боги совершенно погасили остатки разума демонов. Опьянëнные кровью, те убивали направо и налево, позабыв, что ещë недавно предвкушали сладкую покорность пленниц и барыши от продажи детей.

Хеттский отряд появился в окрестностях Аттариммы около полудня, перебравшись через ближайший к городу перевал. Оттуда, с высоты, уже было видно копошение муравьëв вокруг стен.

Спуск занял остаток дня. В сумерках, когда в багровое небо взметнулись языки торжествующего пламени, будто огонь земной приветствовал огонь небесный, хеттам осталось пройти не более пяти-шести сотен шагов до лагеря штурмующих. И эти шаги стали для Хасти едва не самыми трудными в жизни, хотя и сделал их не он, а его лошади.

Троянец стоял на площадке колесницы, смотрел на зарево и думал, какой же он самоуверенный дурак.

«В великого Хастияра решил поиграть, дурень? Вровень встать. Ну и как? Встал?»

Сейчас ему стало ясно, насколько опасен его поступок. Некстати вспомнился рассказ Хастияра о том, как тот ходил за стены Трои в лагерь аххиява. Где-то в глубине души Астианаксу всегда хотелось превзойти человека, который стал его приёмным отцом, добиться успеха там, где Хастияр проиграл.

Надо было ехать с Курунтой. Никто ведь не тащил сюда насильно.

Он скосил глаза на Дабала-тархунду и увидел, что тот смотрит на него изучающе, будто впервые увидел.

— Глупость я сотворил, да? — пробормотал Астианакс, — сейчас нельзя туда соваться?

— Верно, — ответил возничий, — сейчас они пьяны от крови. Под горячую руку попадëм.

— Что же, прямо тут заночевать? На тропе? Опять в броне?

Возничий кивнул. Сказал:

— Хотя я не думаю, что люди Палараваны сейчас станут шнырять по округе. Им есть чем до утра заняться.

Астианакс скрипнул зубами.

— А найдут в городе вино — так ещë и от него окосеют, — добавил возничий.

Хетты сошли с дороги, насколько позволили густые заросли и крутые склоны. Разбили лагерь.

Всю ночь было тяжело дышать. Долину заволокло гарью.

Победители их и верно не потревожили. Их лагерь всю ночь гудел, как разворошенный улей.

Утром хетты быстро преодолели остаток пути. И следующей приметой свершившегося Астианакс навсегда запомнил уже не гарь пожарища, а неописуемое зловоние выгребной ямы. Народу и скота под стены Аттариммы пришло много, и осада продлилась не один день, прежде чем завершиться кровавым штурмом.

К рассвету даже самые стойкие из воинов Палараваны, коих назначили бодрствующей стражей, вовсю клевали носом. Однако при виде хеттов подобрались и прокричали тревогу.

Сразу бросилось в глаза, что это настоящие воины. При виде опасности сон как рукой сняло и хмель улетучился. Может и не у всех, но хеттам бы хватило.

Астианакс разглядывал округлые рогатые шлемы аххиява. Начищенная бронза, жëлтая или чëрная критская. Белые шлемы, набранные из распиленных кабаньих клыков. Украшенные чеканкой бронзовые цилиндры с растрëпанными венцами из конского волоса вместо тульи. Эти, последние, особенно любили пеласги, лелеги, термилы.

И троянцы.

Хуже всего сейчас Астианаксу было от мыслей, что разорителями города стали его земляки. Разведчики и он сам смогли точно об этом узнать. Бог Врат, Апаллиуна, пришёл сюда вместе со своими смертными детьми и разрушил город.

Астианакс прислушивался к своим мыслям и чувствам, пытался приложить к ним меру деяния тестя. О чëм тогда, в Трое, думал Хастияр, когда вышел за ворота?

Он смотрел на суровые настороженные лица вчерашних победителей, переводит взгляд с одного на другого.

Перед ним стояли люди, но видел он оскаленных волков.

«Будет ли она плакать? Если его вот сейчас, как отца...»

Она. Карди.

Он попытался представить, как жена безутешно рыдает, узнав о его гибели. Не вышло. Вместо убитой горем вдовы воображение нарисовало Карди, которая говорит нравоучительным тоном будто по-книжному: «Никогда не иди на переговоры, не обеспечив себе заведомого преимущества. Если противник узнает, что ты находился в слабой позиции, тебе несдобровать».

А Хастияр слушает её и кивает. Мол, права дочка, усвоила его наставления лучше, чем нерадивый зять.

Астианакс мотнул головой, попытался прогнать воображаемые образы и приготовиться к опасному делу. Была маленькая, совсем крошечная надежда, что всё обернётся к лучшему и слова одолеют бронзу.

Хастияр рассказывал, что тогда, много лет назад в ахейском лагере нашëлся человек, который в прошлом называл его другом. А сейчас среди этих людей и Астианакс ожидал встретить человека, которого не мог считать чужим. Правда друзьями их не называли, ни они сами, ни кто-то иной.

Астианакс собрался с духом, чуть коснулся локтем Дабала-тархунду, и тот всё понял без слов — легонько стегнул лошадей. Колесница неспешно двинулась вперëд. Позади оставались мешеди, которым было приказано ни во что не вмешиваться, что бы не происходило. Правда предводитель совсем не был уверен, что они последнюю часть приказа исполнят. Но уж, конечно, до их вмешательства доводить не стоит.

Навстречу Хасти выступил широкоплечий муж, вооружëнный топором. Он похлопывал лезвием-полумесяцем по ладони. Астианакс прищурился. Воин показался ему смутно знакомым. На аххиява он не очень походил. И Хасти готов был поклясться, что и на местных тоже. Не значит ли это...

— Это ещë что за хрен с горы? — спросил воин, — ты кто такой?

Сердце Астианакса ëкнуло. Как давно он не слышал этого говора. Речь ведëт на языке хатти, но, тут к гадалке не ходи — лувиец.

И не просто лувиец — троянец.

А воин исподлобья разглядывал «хрена с горы». Кони в упряжке немало серебра стоят, оружие богато украшено. Сам в плаще, отделанном лисьими хвостами, такого же цвета гребень на шлеме из конского волоса. Похоже, тут надо начальство звать. По всему видно — важный человек. Такого стрелой снимешь, потом беды от своих же не оберёшься. Да, надо начальство звать, что воин немедля и сделал, бросив несколько слов другим.

— Эй! Я вам не враг! Говорить хочу! — сказал Астианакс, — я посланник великого лабарны, Солнца, владыки Хатти и вашего царя! Я хочу говорить с приамом Трои!

«Я знаю, что он здесь».

— С приамом? — нахмурился воин.

— С ним самым, Вартаспа! — сказал Астианакс. Да и даже не сказал — провозгласил с какой-то им же самим необъяснимой торжественностью.

Сердце забилось ещë чаще, едва он узнал воина.

Посланник сошëл с колесницы. Вартаспа сложил руки на груди и смерил Астианакса взглядом, но сказать ничего не успел. Будто спиной почувствовал движение позади себя и посторонился. Сквозь строй воинов протолкался человек в простом шерстяном плаще, с непокрытой головой, без доспехов и, похоже, вовсе без оружия.

Хасти видел перед собой того, кого звал, но разум почему-то отказывался это признавать, упорно подсовывал образы прошлого. Но ошибки быть не могло. Этот человек и в лохмотьях бы выглядел настоящим правителем, истинным предводителем, который привык подчинять себе людей. Что-то неуловимое было в троянском приаме. Из-за чего воины пошли бы за ним на любой риск, а женщины побежали бы за море, стоило бы ему лишь подмигнуть.

— Ну, давай поговорим, Хасти, — сказал Арат, — давненько не виделись. Сколько лет, сколько зим...

Приам улыбнулся, а Астианакс подумал, что нельзя поддаваться его обаянию.

«Смотри глубже, Хасти», — прозвучал в голове голос тестя.

Хасти взглянул. Кривая улыбка вышла у приама. Злая усмешка. И что-то в его взгляде виделось странное. Астианакс такое иногда видел в глазах Хешми-Шаррумы, когда тот смотрел на Курунту.

Зависть.

Так странно её подозревать у того, кто родился, чтобы быть первым. Да и является таковым.

Посланник молчал. Пауза затягивалась, а надо уже что-то говорить. Зачем он, собственно, сюда припëрся?

— Я приехал со словами нашего Солнца лабарны, великого царя. Солнце наш весьма разгневан, ибо никто не ожидал, что троянцы ввяжутся в столь недостойное дело. Издавна Вилуса подчинялась Престолу Льва, и при твоём деде, и прадеде. И в давние времена, и при правлении нашего Солнца троянцы были верными присяге Хаттусе. А при твоём правлении происходят вещи недостойные...

Астианакс намеревался упомянуть договор Алаксанду и Муваталли, но приам раздраженно вскинул руку, будто муху отгонял, и с показным безразличием произнёс:

— Вижу, вспомнили в Хаттусе о нашей окраине. Что же, когда-нибудь это бы случилось. Ну, раз вспомнили, хорошо, лучше поздно, чем никогда.

Арату очень хотелось узнать, что именно знают и думают в Хаттусе о его делах. Его участие в нынешней войне нельзя было считать каким-то прегрешением. По сути воины Трои были просто наёмниками, за войну между термилами и солимами, которую Хаттуса посчитала междоусобной, отвечали бы те, кто её начал. Но планы Арат вынашивал куда более обширные, чем просто набивание мошны на чужих войнах.

Арат давно ожидал, что кто-то явится из Хаттусы по его душу, но что им станет несостоявшийся приятель... Особенная насмешка судьбы, не иначе.

Приам и сам не знал, почему так невзлюбил Астианакса. Может, это началось в детстве, когда мать всякий раз хвалила его и ставила в пример. Сын материной подруги всякий раз оказывался лучше родного. Он и вежливый, и старательный, сплошная отрада.

А после того, как забрал Хастияр сына Хеттору в Хаттусу, так и вовсе начались для Арата муки зависти. Просто так, не прикладывая усилий, мальчишка стал столичным вельможей, родственником великому царю. А ему, потомку царского рода Вилусы, суждено прозябать в безвестности в дальнем захолустье. Вот и сейчас блестящее оружие и дорогие доспехи, которые стоили целую уйму серебра, выглядели получше, чем старый плащ, который первым попался Арату под руку.

— В Хатти никогда не забывали о Трое, Престол Льва всегда помнил о своих подданных, — возразил Астианакс назидательным тоном, — Престол Льва всегда выполняет условия договоров, когда бы и с кем они не заключались.

Неожиданно для себя Астианакс принялся подражать Хастияру, кажется, даже похожим голосом стал разговаривать.

— Не забывали, говоришь?! Ваша помощь так, значит, выглядит?! Вилуса великому царю по договору даёт воинов, кровь проливает, то с мицрим воюет, то от пиратов со всей Аххиявы отбивается. А великий царь где? — Арата словно кипятком облили, так его разозлили слова о Престоле Льва. Он забыл, что хотел осторожными расспросами вытянуть из Астианакса побольше сведений о том, что сейчас на уме у Хаттусили. Но чувства, которые он сдерживал слишком долго, рвались наружу.

— А ты, будто не знаешь, где был великий царь? Как он под стены Трои пришёл, как войско Аххиявы разбил? — Астианакс пытался говорить спокойно.

— Да я не про войну с Аххиявой вспомнил, а про то, что дальше было. Бросил нас тогда Хаттусили с тестем твоим. Троянцы, значит, на развалинах остались, с голоду подыхать! А твои родственнички о том и не задумались. Задницы меж львов надо было угнездить, это, конечно, важнее всего. Сколько с войны прошло лет, а никто из Хаттусы о нас не спросил, и помогать не торопился! А как снова нужда в войске станет, как поступите? Опять важные разодетые послы приедут, табличку с договором под нос сунут? Только воевать за Хаттусу будет уже некому. Кончатся троянцы к тому времени.

— Это почему? — нахмурился Астианакс, не поняв, куда это свернул приам.

С детских лет Арат спрашивал у матери, почему великий царь больше не помогает Трое. Может, надо письмо в Хаттусу написать, попросить помощи? Разве бы Хастияр отказал, он ведь нередко присылал Руте письма и серебро. Может, стоило напомнить о старых друзьях?

Мать всякий раз отвечала с явным раздражением, что побираться и нищенствовать не пойдёт. Что не надо ей от Хастияра ничего, не возьмёт, даже если сам предложит. А уж просить она не собирается, чести много. И так далее, иной раз так заводилась, что полдня остановиться не могла.

Поначалу Арат совсем не понимал её. Но потом женщины и о нём начали говорить подобным тоном. Когда он давал понять очередной подруге, что покувыркались славно, но пора и честь знать. Тогда ему и стали понятны отношения между матерью и Хастияром.

Арат начал презирать Первого Стража за то, что тот бросил Элиссу. Никаких противоречий он в том не видел. Ему дозволено относится к женщинам, как он сам считает нужным. А вот с его матерью так обходиться нельзя.

На вопрос посланника он отвечать не стал. Вот ещё разжёвывать дураку будет. Много чести. Но само недоумение Астианакса кольнуло приама очень больно. Они ведь, выходит, и правда не понимают, в какую бездну катится Троя, кою медленно переваривают, переделывают под себя пришлые из-за Узкого моря бриги.

— Скажи-ка мне, вот что великий царь сделал для Трои? — Арату сейчас захотелось оказаться в Хаттусе и бросить эти слова не этому сопляку, а напыщенным столичным вельможам. Они всякий раз готовы пользоваться всем, что могут получить от подданных, а вот отдавать долг не согласны. Проливать кровь за интересы Престола Льва считалось само по себе наградой для подданных.

Астианакс не нашёл, что ответить. Он старательно копался в памяти, пытался припомнить, чем именно помогали троянцам. Но не мог. Только Хастияр, но он устраивал свои собственные дела, отдавал долги. Да и теперь Астианакс понимал, будь у Хастияра родной сын, и ему в столице не бывать. Нашёлся бы для Карди другой муж, тогда и без троянца непонятного рода обошлись бы.

Арат понял его замешательство и решил добить. Что же, он слишком долго ждал, а теперь докажет им всем, что настоящий троянец — это не какая-то деревенщина. Что с Троей надо считаться.

— Ага, молчишь? Не тебе, конечно, за царя и вельмож отвечать! Ты там никто и голоса, небось, не имеешь. Потому лучше расскажи, вспомнил ли хоть раз про родную мать, помог ли ей хоть раз?

Астианакс вспыхнул, но сдержался. Арат оценил его мимолётный порыв дать ему в ухо и усмехнулся.

— Это что тут за хрен?

Астианакс скосил взгляд на голос. К ним приблизился человек, знакомый по недавнему прошлому. Правда, последний раз он видел его в царском дворце в Хаттусе несколько лет назад, и тогда тот выглядел получше, чем сейчас, но рожа у него была на редкость примечательной, такого ни с кем не перепутаешь.

— Шпион кетейский! — почему-то обрадовался Этеокл.

Глаза его бегали, как у пьяного. А может он и верно успел немало принять на грудь.

Этеокл скалился кривыми зубами и не понять — радуется или злится.

— Ты полегче на поворотах, Тавагалава, — посоветовал Дабала-тархунда, — перед тобой посол лабарны с полномочиями карать и миловать в землях орла Хатти.

Этеокл смерил возничего взглядом.

— А это кто тут у нас?! Ты, что ли, верный пёс басилейчика-узурпатора?

Что такое «басилейчик» возничий не знал, но остальное понял и догадался, что этот аххиява великого царя обижает. Не назвал ни лабарной, ни лугалем.

Возничий сжал рукоять меча, а мешеди за его спиной зароптали. Аххиява и троянцы подобрались и грозно зашумели.

— Приехали мою победу красть, гниды? — прорычал Этеокл.

«Да он же пьян в дымину», — подумал Астианакс.

И тут Арат неожиданно встал между ним и фиванским царём. Заговорил спокойно, обращаясь ко всем вокруг:

— Постойте! Не надо горячиться! Он не шпион, а посланник великого царя. Нельзя ему вред причинять! Разумно ли сейчас ссориться с Хаттусой?

Шум стихать не думал, но речи зазвучали самые разные. Большинство уже навоевалось, все мысли о дележе богатой добычи. Стремление Этеокла выплеснуть на пришельцев ему одному ведомые давние обиды разделили немногие. Арат к их числу не относился. Вартаспа шагнул к Этеоклу и принялся его увещевать миролюбивым тоном, предлагал вернуться к пиру. Не стоит явление кетейцев махания кулаками.

— Может и шпион, да и пёс с ним. Чего он сделает? Людей с ним горстка.

Этеокл огрызнулся в ответ. Пробурчал нечто невнятное.

— Пёс не с ним, — усмехнулся Арат, — а со мной.

И верно, Кесси крутился под ногами, доброжелательно помахивал хвостом. В ногу Астианакса он ткнулся носом и, как видно, сразу опознал своего, хотя Хасти его прежде не видел, уехал из Трои задолго до рождения мохнатого.

Приам потянул Астианакса за рукав.

— Пойдём-ка.

Дабала-тархунда дернулся было хватать приама, но Хасти жестом велел не вмешиваться.

Несколько мешеди по приказу возничего всё же последовали за посланником. Остальные хетты чуть отступили от лагеря. Шагов на сотню. Аххиява и троянцы постепенно разбрелись, видя, что драки вроде не будет. Десятка три остались и по-прежнему держались настороженно, демонстрируя, что не дадут себя застать врасплох.

У шатра приама Астианакс сделал знак своим людям ждать. Вошёл вслед за Аратом.

Кесси тоже проник внутрь, уселся у входа, почесал лапой за ухом и вывалил язык, переводя взгляд с хозяина на гостя.

— А ты ему понравился, — сказал приам, — он на чужих иначе смотрит.

— Я, значит, не чужой?

— Скорее свой, раз Кесси земляка в тебе унюхал.

— Скорее? То есть свой, но с оговорками?

— Соображаешь, — усмехнулся Арат и протянул Астианаксу чашу, — будешь?

Хасти покачал головой.

— Благодарствую за гостеприимство, но нет.

— А там все пьют сейчас, — мотнул головой приам, — вчера славно намахались. Да и перед тем немало дней...

Он не договорил, Хасти его перебил:

— Что здесь происходит, Арат? Я имею в виду — в Лукке. Да и вообще — на западе.

— На западе... — Арат усмехнулся, — для тебя мы теперь запад?

— Всё же не восток, — спокойно ответил Астианакс.

— Что происходит... Взяли вот Аттаримму. Тавагалава думает — это он её взял.

— А это не так?

Приам не ответил.

— Я уже знаю, что вы оба лишь наёмники и истинный баламут — Паларавана, — сказал посланник, — я бы хотел поговорить с ним.

— О чём? Престол Льва озабочен, что Паларавана не дал солимам пустить себе кровь?

— Царь Иобат принёс клятву верности Престолу Льва. Как и царь солимов. Как и наш с тобой дед.

«Наш с тобой дед».

Арат внимательно взглянул на посланника, будто раздумывал, возмутиться ли тому, что сын Хеттору, который и без того больше десяти лет, как сыр в масле катался, посягает на родство, к коему не имеет отношения.

— Ты не сможешь поговорить с Палараваной, — сказал он после долгой паузы, — его здесь нет. Уже дней десять.

— Вот как? — приподнял бровь Астианакс, — и где же он?

— Отбыл в Кабдин. Со всеми своими людьми. Из-за этого мы дольше тут провозились, чем могли бы. Только вчера этих говноедов додавили.

«Говноедов додавили».

Перед глазами Хасти нарисовалась картина сожжённой деревни. Трупы детей на улицах... В Аттаримме сейчас тоже самое.

— Зачем он уехал? Вы рассорились?

— Нет. Хотя мне не раз хотелось приложить ему в вечно всем недовольную рожу.

Кесси негромко гавкнул.

— Вот, Кесси подтверждает. Он бы тоже рад был этого ублюдка куснуть, всё время на меня с укоризной смотрел, за то, что не позволяю.

Астианакс усмехнулся.

— В рожу, значит... Интересный у вас союз. Небось и с Тавагалавой у тебя такие же отношения?

— С этим ещё хуже, — заулыбался Арат, — но я с ним позже разберусь. А с Палараваной за меня сейчас всё сделает Ауталлику.

— Кто? — переспросил Астианакс, — Автолик?

— Он самый. Прибыл гонец с вестью, будто Ауталлику с большими силами напал на Кабдин. И захватил его, а царица Филоноя заперлась во дворце с малым числом людей.

Этим вестям Астианакс не слишком удивился после встречи с Автоликом в Милаванде.

— А вы почему здесь остались? Разве это ваша война?

— Тебе какое дело?

— А такое, что наследник Курунта сейчас на пути в Хаттусу и мнится мне — как он там окажется, так лабарна разгневается на ваши мутни здесь. Вот к гадалке не ходи — зимой, край весной — дождётесь вы здесь царёву рать. Ну и чего, считай, добились? Два царя в добровольном изгнании.

Он помолчал немного и, видя, что Арат отвечать не жаждет, добавил:

— Я, наверное, могу понять Тавагалаву. Вынужден делиться с братом, вот и ищет царство по себе. Тебе-то чего дома не сидится?

Арат перестал улыбаться и вскинул голову.

— Тебе не понять.

— Это верно. Не понимаю. Как и выходки твои под личиной Пиямараду. От обиды на Хаттусили это всё?

— Тебе не понять, — повторил Арат.

— А ты попробуй объяснить, вдруг получится.

— Поздновато спохватился.

— Тьфу ты, Арат, — рассердился Хасти, — как баба себя ведёшь. Обидки, молчанки, «не скажу». Прям, как моя жена.

Приам дёрнул щекой. Сравнение ему не понравилось, но огрызаться он не стал, как и кулаками махать. Посмотрел на пса. Тот склонил голову на бок и глядел на хозяина очень внимательно, временами переводя взор на гостя.

— Уезжай Хасти. Ничего ты здесь не добьёшься.

Астианакс долго молчал, потом сказал.

— Не понимаю, как вы собираетесь вдвоём ужиться. Да ещё и с Палараваной, если, конечно, его уже Автолик не сожрал.

— Сожрёт, — сказал Арат, — старый пердун в полном раздрае мечется. Слаб стал. Рука может крепка, да духом слаб. Как бы ему Бог Грозы не помогал, а всё одно — кранты дедугану.

— А вы следующие, кого сожрут.

— Это старый хромой пьяница нас сожрёт, что ли?

«Старый хромой пьяница». Однако. Хаттусе об их мутных делах который год ничего не известно, а они, выходит, наоборот, внимательно следят, что в столице происходит.

— Нет. Вы — друг друга. Сам сказал, что ещё разберёшься с Тавагалавой.

— Так и будет, — оскалился Арат.

— Я наслышан, какая сила за ним. Мы, знаешь ли, многое разузнать уже сумели. Ты сам-то понимаешь, что всего лишь служишь проводником воинов царя Аххиявы на эту землю. На нашу землю, Арат. Они хотят нарушить договор, не нарушая. Тебя представить крайним, а лабарну поставить перед свершившимся. Мол, Милаванда с Луккой им сами в руки упали, так получилось.

Приам фыркнул. Что он этим хотел изобразить, Хасти не понял.

— Но и Тавагалава здесь игрушка. Помнишь, был у тебя в детстве воин, у него руки-ноги палочками двигались, и он другого колотил? Вот Тавагалава такой же. Он думает, это он солимов тут колотит, царство себе завоёвывает. А там за ним Эварисавейя торчит. Это он палочками двигает. Только вы, дурни, этого не понимаете.

Арат не ответил. Он слушал речи Хасти с немалым удивлением. Вот только вчера тот сопляком был, на четыре года младше, а поди ж ты, как задвигает. В учение отвезли. И верно — выучили.

— Пойдём со мной, брат, — позвал Астианакс.

Приам вздрогнул.

— Повинись перед лабарной, он простит. Он отходчив, зла не держит и нет за тобой несмываемого греха. Может он и верно позабыл о Трое, да мы ему глаза откроем. Я с тобой рядом встану.

Приам долго молчал, играл в переглядки с псом, который один на всём белом свете был ему другом и родной душой. Кесси смотрел странно. Будто неодобрительно. Но Арат упёрся. Легонько хлопнул ладонью по столу:

— Уезжай Хасти. Ничего ты не добьёшься.

Кабдин

Он уже не помнил, когда в последний раз так много ходил пешком. Тридцать лет назад? Когда они пëрлись от Милаванды на юг. Да, похоже на то. Позже ноги его попирали упругую площадку колесницы или шаткую палубу ладьи. Всякими кораблями он владел, большими и малыми. Были и вовсе беспалубные, что, однако, не мешало совершать на них лихие набеги.

Да, в городах его, царя, везли на колеснице или подавали роскошные носилки. Не так уж много мест, куда цари ходят пешком. Разве что в нужник.

А теперь вот, на старости лет довелось и походить, и побегать, и по горам полазить. Ноги в кровь стёр.

Стыд какой... Нет, не в том, что уронил перед всеми достоинство. Пëс с ним. Тоска грызла от другого.

Он бежал. Спасал шкуру. Всë оказалось напрасным.

Ещë несколько дней назад заплаченная цена не казалась непомерной. Боги не дали сына, только дочь. Ну что же, пусть так. Пусть венец унаследует зять, в конце концов, о чëм тут роптать, Иобат прошëл тот же путь. А тут даже есть из кого выбрать. И мужи достойные. Выбор непрост, да. Лучше бы, конечно, кто-нибудь из них там, на стенах Аттариммы свернул себе шею. Ну, а если боги сберегут, то не будет урона для ничьей чести и состязание царям устроить.

Лаодамия положила глаз на красавчика троянца. Оно понятно. Видеть каждый день и ночь над собой рожу Этеокла, то ещë удовольствие. Но ему-то, Гиппоною что за печаль? Дочурка, змея, вся в мамашу, и кормой поработает, ради власти и богатства. Глазки зажмурит и потерпит. Ещë и муженьком потом так вертеть станет, что он того и не заметит до смертного часа. Этеокл уж точно. Он парень хваткий, то по всему видать. Но хваткий в другом. Против хитрой бабы простак. Но с зубами, это главное. А то, что кривые — да насрать.

Вот троянец иное дело. Вроде сам не знает, чего хочет, но только на первый взгляд. Гиппоной видел — протяни ему палец, оттяпает руку.

Лучше, конечно, в зятья Этеокла. Но, боги судите, роптать тут и нос воротить не дело. Эти двое спасли его, Гиппоноя, царство. Кому-то и награда будет. По делам их.

Так он думал ещë полмесяца назад. Строил планы, прикидывал возможные барыши и убытки. Видел первых больше, чем вторых. Едва не проигранная война завершалась победой. Он уже осязал еë. Осталось сделать небольшое усилие.

И вдруг всë рухнуло. В одночасье.

С ним осталось всего двадцать человек, и половина ранена. Они пробирались по козьей тропе, по камням, спотыкаясь о переплетение корней. Ещё утром в спину летели стрелы. Преследователи не отставали.

У самого Гиппоноя рука на перевязи, и нет, не в честном бою грудь на грудь он пролил кровь. Парнасский ублюдок гадит исподтишка, унижает и срамит подлыми стрелами доблесть богоравных героев. Всегда был скользкой изворотливой тварью.

Гиппоной не желал признаваться себе, что разбили его в благородной аристии и теперь приходится бежать в восточные бухты, где должен ждать Хатем с теми, кто остался. Если вообще кто-то остался.

Недооценил Беллерофонт Парнасского ублюдка, ох недооценил. Думал, тот просто зажравшийся купец. Не принимал всерьёз это прозвище — «царь-без-царства». Но теперь Кабдин в его руках. Дворец если ещё не пал, то никуда не денется. Что будет с женщинами? С его, Гиппоноя, женщинами? В благородство Автолика бывший властитель Лукки не верил.

Впереди, меж деревьями замаячило море. Вот и нужная бухта. Кружным путём по горам вышли.

В полосе прибоя стоял «Пегас». Пятьдесят мужей сталкивали его в воду.

— Ты жив, аха-бити! Хвала Хору-Хранителю! — воскликнул Хатем.

— Кто-нибудь уцелел? — спросил Беллерофонт.

— Только те, кому я загодя велел уйти в Ярису, — ответил Пожарник.

— А ладьи Этеокла?

— Атарик, как видно, не хочет ссориться с Этевокреем, — ответил Пожарник, — он позволил Поредоро уйти.

— И что Полидор? Таки ушёл?

— Да, аха-бити. Поредоро не счёл уместным обнажать меч.

— Фиванские катамиты... — прошипел Беллерофонт, — как лучших друзей их принял, эту жопу вместо рожи зятем хотел сделать...

Он сплюнул себе под ноги.

— И-и раз! — доносился слитный выдох десятков глоток.

Неповоротливая на земле туша «Пегаса» сползла в воду, и морской конь сразу приобрёл грациозные черты и лёгкость в движениях.

— Куда ушёл Полидор?

— Тоже в Ярису.

«Ага! Это уже веселее. Значит в Ялисе всё же удастся собрать силы. Волчара не останется без ответа. А там и фиванцы с троянцами подоспеют. Не зря же троянского бога зовут Ликоктоном».

Беллерофонт немного приободрился и только сейчас отметил, что и ремту имеет необычайно довольный вид.

— А ты чего сияешь, будто тебя целый день с песком натирали?

— Я его создал, аха-бити! — с торжествующей улыбкой заявил Пожарник.

— Чего создал?

— Неугасимый огонь!

— Да ладно? И что, вправду нельзя потушить?

— Правда, аха-бити. Пока немного создать удалось, но нечестивцам хватит.

— Подпалим облезлую шкуру волчаре?

— Подпалим, аха-бити!

— Это хорошо. Скоро пригодится. Все должны гореть.

— Будут, аха-бити!

Гиппоной вошёл в воду. Добрался до борта ладьи. Здесь ему почти по грудь было. Воины помогли подняться на борт.

Солнце клонилось к закату, разливая по засыпающим волнам неугасимый огонь. С востока надвигалась тьма.

— Уходим в Ялис.

Ничего, тут недалеко.

Но прежде пришлось обогнуть мыс и подставить смолёный борт вороного «Пегаса» взгляду ублюдков, занявших его, Гиппоноя, Кабдин.

Их ждали. Беллерофонт почти сразу разглядел с полдюжины низких силуэтов. Они приближались. Шли на веслах, хотя могли бы и паруса поставить, вечерний бриз дует с берега, попутный.

Мог бы поставить парус и он. Легко бы оторвался. Шестеро на одного.

На лице Беллерофонта не дрогнул ни один мускул. Нет уж, набегался.

— Расчехляй, Хатем, — приказал морской царь.

Ахейцы приближались.

— Гилл! Не лезь на рожон! — крикнул Автолик, — мы с Эсимом зайдём со стороны солнца! Вы с Иолаем ждите, не торопитесь!

— Он же вас жечь будет! Ты сам говорил! — крикнул с ближайшей ладьи статный широкоплечий молодой человек, как две капли воды похожий на молодого Палемона.

— Я знаю! Мы готовы. Ладью пусть Пелагий забирает, если уж жребий такой. Как раз жаренная ему достанется!

Моряки за спиной Автолика заржали. Веселье показное, все напряжены. Шутка ли — в огонь лезть сейчас придётся. Многие уже видели, чего ублюдок сотворил полтора месяца назад почти на этом самом месте с их товарищами.

— Мы его отвлечём, он к вам повернуться не успеет!

— Понял!

— Чего-то орут друг другу, — проговорил Беллерофонт, из-под ладони разглядывая преследователей, — какую-то пакость замышляют.

Умно действует волчара. Хавелиос слепит глаза. Его огненная колесница почти коснулась волн.

— Не поможет, — буркнул ремту, намазывая на паклю у наконечников стрел какое-то непривычно пахнущее дерьмо.

— Как всё было-то, расскажи?

— Чего долго рассказывать, они встали, как на суше. Даже некоторые ладьи меж собой связали, а поперёк бортов накидали досок, чтобы больше народу влезло и повыше стоять. Стена щитов, никакого изящества.

— Поганые мужеложцы, — прошипел Гиппоной, знавший, что сие прозвание ремту разделяет, как самое страшное оскорбление, — бесчестные и бесславные ублюдки.

Пожарник всё возился со своим огненным дерьмом. Чего-то бормотал, будто заклятие какое читал над горшком.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Беллерофонт, — они уже близко.

— Сейчас... — пробормотал Хатем, — тут аккуратно надо, он своевольный...

Автолик пристально следил за «Пегасом», который развернулся носом к ним, но двигался медленно, ворочалось всего пять пар весёл. Воины готовились к драке.

Эсим заходил по правую руку. На сей раз Автолик не желал рисковать сыном и собирался под самый первый и опасный удар подставиться сам. Он не боялся стрелы, немало уже пожил на свете. Сгинуть в огне, конечно, не хотелось, но всё же ни один корабль в недавней битве при Кабдине не вспыхивал, как сухой мох или береста. Если будет на то воля богов, чтобы искупаться сегодня... Ну что ж, неприятность эту мы с молитвой к Пелагию переживём. А Иолай с Гиллом, глядишь и подберутся к лошаднику.

Острым старческим зрением, пронзавшим даль куда вернее глаз молодых, Автолик различил над носом «Пегаса» закурившийся дымок.

Вот уже сейчас, скоро.

И вдруг...

Там, где стояла «Дура», которой ушлого «черноногого», верно, одарил сам Амфигей, обоюдохромой бог лелегов, кователь треножников, вверх взметнулся язык пламени, необычайно яркий.

Автолик ждал чего угодно, но только не этого. Вздрогнул. На «Пегасе» раздались крики. Царь-без-царства и глазом моргнуть не успел, а пламя распространялось по бортам морского коня с пугающей быстротой. Прошло меньше времени, чем нужно не слишком опытному лучнику, чтобы выпустить с десяток стрел, а «Пегас» уже превратился в огромный костёр посреди моря. Моряки прыгали за борт. Какая-то фигура, полностью охваченная пламенем, размахивая руками, попыталась перевалиться через борт. Безуспешно.

«Сам себе волк» завороженно, не в силах оторвать взгляд, наблюдал за страшным самоубийством «Пегаса». Ладьи Гилла, Иолая и Эсима благоразумно держались на почтительном расстоянии, а Автолик, будто позабыв об опасности, всей кожей ощущал чудовищный жар.

Наконец оторвался, оглянулся на притихших людей. При иной победе бы ликовали. Сейчас притихли.

— Он похвалялся, что владеет молниями Громовержца, — сказал царь-без-царства, — сами боги наказали наглеца!

— Воистину... — прошептал один из воинов.

* * *

— Так и сказал? — спросил Хаттусили.

— Говорят так, — ответил Астианакс, — я сам не слышал. Рассказали.

Лабарна некоторое время молчал, потом сказал:

— Что же, как видно он прав. Сами боги излили свой гнев на голову нечестивца. Прямо, как в дни деда моего. Кого камнем по голове, кого огнём. Что же, стало быть, сгорел Паларавана?

— Не совсем, — сказал Астианакс, — выловили его из воды живого. Лицо всё обгорело страшно, глаз лишился. Бредил потом долго, обезумел совсем. А подручный его мицри заживо сгорел. И многие воины тоже.

— Другим наука, — с нотками удовлетворения в голосе заявил царь.

Надолго замолчали.

Потом царь спросил:

— Так кто теперь подмял Лукку? Тавагалава или сын Куршассы?

— Оба, — ответил Астианакс, — Арат в Кабдине сидит и побережье держит. Автолик оттуда ушёл. Тавагалава захапал кусок берега ближе к Милаванде, и Аттаримму. Под ним города Валиванда и Салаппа. На острове Розы тоже люди Тавагалавы, а все люди Палараваны отдались под его руку. Сказать по правде, Арат в опасном положении. Но, насколько я понимаю, там ещё одно положение есть. Интересное. У дочки Палараваны. Вот такое.

Он изобразил руками пузо.

Хаттусили приподнял бровь. Астианакс усмехнулся.

— Поговаривают, будто Арат с обеими спит. Мамашу её тоже окрутил. А может та его. Про неё говорят, будто змея коварная.

Царь долго молчал. Думал. Астианакс и Дабала-тархунда тоже молчали.

Наконец, царь хлопнул ладонью по бедру.

— Н-да. За самоуправство тебя, конечно, надо бы наказать, но я не менее твоего тестя ценю хороших лазутчиков. Ты показал себя хорошим. Я узнал, что и не чаял. Да уж, чую — немало головной мне боли эти двое родят. Но я с ними разберусь.

Астианакс поклонился.

— А мне что делать теперь, великий царь?

— Тебе? Ты достаточно сделал. И дурного, и доброго. Последнего больше, признаю. Домой езжай.

— Дозволь мне с тобой пойти, Солнце? Ведь не на прогулку ты собрался.

— Ты не навоевался, дурень?

— Да я и вовсе не воевал.

— И верно дурень. Тебя жена молодая ждёт, к ней ступай. Она извелась вся.

— Я же пригожусь тебе, великий царь. Ну кто, кроме меня с Аратом сможет говорить? Даже Хастияр бы не смог, а я смогу. Большую службу сослужу.

Хаттусили перевёл взгляд на верного возничего.

— Не, какой упрямый, а? Как ты его вытерпел?

Дабала-тархунда усмехнулся.

— Ступай домой, Хасти-Анакти, — приказал царь, — не нарывайся.

Астианакс поклонился. Когда напрашивался с царём, душа надвое рвалась. Одна жаждала поскорее увидеть Карди, другая выдумала себе какие-то долги перед приамом. Защитить дурака от него самого надеялась.

— Ты-то со мной останешься? — спросил царь у возничего, — или тоже отпустить тебя к семейству?

— С тобой, Солнце. Семейству я без надобности. Дети взрослые, а жена поедом есть примется, за то, что с Курунтой не вернулся.

— Так ведь потом ещё хуже будет. Уехал, мол, на пару месяцев, а вернулся через пару лет.

— Да наплевать. Я с тобой, Солнце.

— Как знаешь. Ты мне нужен. Поразбежались от тебя мальчишки, да? Плохо глядел за ними, старый пердун!

Дабала-тархунда не оскорбился, даже улыбнулся.

— Как здоровье-то твоё, Солнце?

— Да получше мне, — отмахнулся Хаттусили, — поначалу скучал я без того золотого вина, а теперь привык уже. Вышли мы налегке, без дворцовых поваров, вот и сам вижу — брюхо поменьше становится, и дышать мне легче. Походная жизнь она того, молодит. Ладно, хватит болтать. Хасти, ты ещё здесь? А ну брысь с глаз моих. А нам ещё дорога дальняя и в конце её не пирогами встретят.

Астианакс вернулся к своей колесница и направил коней в сторону. Его отряд освободил дорогу для царского войска и стоял ещё долго, пока не пропустил последнюю повозку обоза. Астианакс разглядел колесницу наследника Курунты. Царевич увидел его, но не подъехал, чтобы поздороваться, как остальные приближённые лабарны.

«Торопился, наверное», — решил Астианакс.