Далёкая гроза

Глава 2. Ещё одна завидная невеста

Навплия

Конь сложил крылья и грациозно, неторопливо приближался, взрезая чёрной грудью границу двух миров, застывшую в безмолвном восхищении. Он был прекрасен, грозен и велик, скользя над бирюзовой бездной. Его широкий лоб любой прозвал бы бычьим, а стать достойна лишь царя. И так оно и было — царь обнимал сейчас коня за шею. Непризнанный владыками земли властитель моря.

— Смотри-ка, — это кто такой пожаловал? — спросил воин из отряда окаров, береговых стражей, у товарища, что лениво привалился к нагретым солнцем камням стены сторожевой башни.

Тот разлепил один глаз, недовольно прищурился.

— Чего-то не разберу.

— Звать сотника? — спросил первый, — это явно не купец.

— Ото ж, — согласился с ним торговец из Милаванды, наблюдавший, как вереница рабов грузила на его корабль амфоры с маслом, — это же Пихассасис, неужто не слыхали?

— Пиха... что? — спросил первый, — язык сломаешь.

— Пегас, — сказал второй и поморщился уже не от солнца, а от презрения к варвару, коверкающему язык.

— Пихассасис, «Сияющий», по-вашему.

— Вовсе не так, — возразил первый стражник.

Он и его товарищ в имени корабля услышали иное — «бурный поток».

— Ну... вообще сияет, конечно... — пробормотал второй, приложив ладонь козырьком к глазам.

Ему-то корабль как раз в короне слепящих лучей Хавелиоса явился. Но у первого стражника, как видно, с воображением дела обстояли похуже.

— Чему там сиять-то?

Обычный пятидесятивëсельник, хотя довольно крупный, микенские боевые корабли превосходит. Смолёные чёрные борта. Резная конская голова на носу. Даже грива приделана, вон как ветер её треплет. Парус свёрнут, примотан к опущенной керайе. Если и украшен, то не разобрать. Гребцы втянули вёсла и разбег пентеконтеры, подходившей к пирсу, угасал.

— Ха, не скажи, — усмехнулся купец из Милаванды, — видишь вон ту дуру за конской головой?

За конской головой виднелась человечья. Обычная мужская бородатая рожа. В бороде немало серебра.

— Вот этот муж на носу — «дура»? Ты, уважаемый, опять неверно выговорил. Дурак там, а не дура.

— Да и недостойно незнакомца поносить, — укоризненно покачал головой второй.

— Кому и незнакомец, а в Лукке, Милаванде и Апасе грозного Паларавану, гонителя пиратов, любая собака знает. Я не про него, а вон про ту «дуру» за его спиной.

За спиной мужа на носу пентеконтеры и верно громоздилось нечто непонятное, но большое и накрытое полотном.

— И что это? — спросил первый.

— Это калмисана, копьё Бога Грозы, — объяснил купец, — Паларавану от бога его получил, чтобы проклятого пирата Химару изничтожить. Он этим копьём многих злодеев спалил.

— Копьём спалил? — удивился второй.

— Да и не похожа на копьё эта... «дура», — пробормотал первый.

— Ну а как вы хотели? Калмисана, по-вашему, значит — «молния». Конечно, на обычное копьё не похожа.

— Про Химару я вроде слышал, — вспомнил второй, — это разбойник из Ялиса, с Острова Розы. Немало крови на его руках. Так это, стало быть, Беллерофонт?

— Ну я и говорю, Паларавану.

— Известный тип. Только его в наших краях самого пиратом считают, — процедил первый, положив ладонь на рукоять меча и сказал товарищу, — зови-ка сотника.

Тем временем «Пегас», направляемый уверенной рукой кормчего, достиг, наконец, пирса. Гребцы уж не работали, но взятого разбега точь-в-точь хватило. Обтянутый защитными толстенными канатами борт почти бесшумно коснулся зеленых от водорослей камней.

Муж на носу корабля первым спрыгнул на пирс, обернулся и восхищённо крикнул кормчему:

— Ну ты даёшь, парень! Нитку на носу укрепи, так в иголку попадёшь!

К стражам уже бежал сотник и с ним ещё несколько воинов. Все они были ахейцами. Прежде много лет в Навплие заправляли «черноногие», которые звали этот город Пер-Атум и считали своим с тех пор, как пожаловал его им сам Навплий, внук древнего царя Даная. Но за последние лет двадцать заморская колония Страны Реки изрядно захирела. Меланподов, «черноногих», они же ремту, тут жило ещё немало, но всё больше власти загребал микенский ванакт Эврисфей. Вот уже и стража береговая вся состояла из микенцев, ибо великий царь Чёрной Земли своих воинов давно не присылал.

Сошедший с корабля муж лет шестидесяти на вид, подбоченясь поджидал сотника. Всё в его позе говорило, что он, хотя и весьма немолод, но телом крепок и хорошо знает, с какой стороны браться за меч.

— Радуйся, почтеннейший, — сказал сотник, приблизившись.

— Радуйся и ты, достойный стратиот.

— Назови своё имя, — потребовал микенец.

— Зови меня Гиппоноем, сыном Главка Эфирского, сына Сизифа.

Сотник переглянулся с одним из подошедших с ним воинов.

— Ишь ты, какая птица залетела, — пробормотал ещё один воин за спиной начальника.

— Я слышал о тебе, — сказал сотник, — тебя ведь прозывают Беллерофонтом?

— Он самый, — кивнул Гиппоной.

К нему подошёл кормчий. Ещё несколько моряков сошли на пирс.

Микенец посмотрел на кормчего, совсем молодого парня, лет чуть за двадцать. Весьма необычно видеть такого за работой, кою доверяют лишь опытным мужам. А опыт, как известно, дело наживное и потому сомнителен у юноши. Однако все присутствующие только что наблюдали, как лихо парень подвёл «Пегас» к причалу.

— Молва о тебе, Гиппоной, позванный Беллерофонтом, идёт разная, — сказал сотник, — есть и дурная. Сказывают люди, что ты, мил человек — пират. И пострадало от тебя немало моряков.

— Уверяю тебя, достойнейший, все они были злодеями, — усмехнулся Гиппоной.

— Вот как? А я слышал о них, как о почтенных мужах.

— Иные из помянутых тобой мужей почтенны на этих берегах, да проклинаемы на иных. Слышал ли ты про мерзавца Химару?

Сотник кивнул.

— Оный Химара, — продолжал Беллерофонт, — почитался из лучших людей Ялиса, славных родом. А вот в землях, что я дал обет оберегать, его знали, как разбойника и подлого убийцу, пролившего немало слёз.

Сотник нахмурился. Речи пришельца ему, конечно, не понравились, но затевать свару очень не хотелось. Конечно, людей у него поболее будет, чем могло разместиться на пентеконтере, но чем закончится кровопролитие ведомо лишь богам.

А что же до людской молвы — и верно ведь, болтают всякое. Сын Главка-лошадника, нечаянно убивший брата, Гиппоной долго скитался в Пелопоннесе, места себе не находил, хотя и был очищен от скверны. Потом присоединился к походу аргонавтов и надолго пропал. Позже из-за моря стали доходить слухи, что вроде как он служил в войске царя Лукки Иобата и женился на его дочери, исполнив непростое царское задание — извести досаждавшего бесчинствами пирата.

Задание выполнил, пирата извёл. На том не остановился и прикончил ещё многих. Но тут такое дело — иной пират на родине своей и верно уважаемый муж, богатый купец. А что там творит за морем в землях варваров — кому какое дело?

Но всё же слава о Гиппоное гремела разная. Почти как о давнем обидчике его, из-за которого Беллерофонт и оказался за морем. Тот тоже слыл мужем, щедро осыпанным хулой и хвалой.

Потому сотник не знал, как поступить. Попытаться свершить правосудие? Так потребны видоки, где их сейчас взять? Хлопотно это, с какой стороны не взгляни.

— Что привело тебя сюда, Гиппоной, сын Главка? Дела торговые... — сотник покосился на пентеконтеру, — или иные?

— Намерен я попасть к великому царю, — ответил Беллерофонт, — ежели нет у тебя, почтенный, намерения воспрепятствовать мне, я бы хотел без промедления отбыть в Микены.

Сотник задумчиво пожевал губами. В Микены, значит. А что, если эта ватага в Микенах устроит какое непотребство? Не спросят ли с него?

— Скольких людей ты намерен взять с собой?

— Немногих, — ответил Гиппоной, — хватит двух. Ну или трёх. Дороги, я надеюсь, ныне безопасны? Не завёлся ли у вас тут какой-нибудь очередной Скирон или Прокруст?

— Молитвами и мудрыми указами великого царя всё спокойно, — сказал сотник, — а помянутые тобой мерзавцы давно мертвы, к тому же бесчинствовали в Аттике, а не у нас.

— Да и у вас хватало всяких Перифетов, — усмехнулся Гиппоной.

Сотник поморщился и повторил, что сейчас всё хорошо, дороги спокойны и даже в Лерне более нет разбойного гнезда.

— Так, стало быть, и нет причин меня задерживать, если возьму я всего пару-тройку спутников? — улыбнулся Гиппоной.

— Воистину так, — принял решение сотник и посторонился.

— Пошли, Лаэрт, — окликнул Гиппоной кормчего, — нам надо ещё лошадей нанять.

Тот кивнул и прошёл вперёд.

— А я, уахенти? — окликнул кто-то Беллерофонта с корабля.

Молодой Лаэрт обернулся.

— Да, Гиппоной, Пожарник просился с нами.

— Зачем?

— Да на агору в Микенах хочет.

— А здесь ему чего не мило? Он даже не смотрел ещё. Навплия и прежде славилась торговлей, а теперь, как Колебатель Земли разрушил Трою — так и подавно.

— Он говорит, в Златообильных выбор точно будет больше.

— Ну не знаю, — покачал головой Гиппоной.

По сходням к ним спустился загорелый бритоголовый худощавый человек, по виду из «черноногих».

Несмотря на своё прозвание «Пожарник», к тушению пожаров он не имел никакого отношения. Его второе прозвище, полученное на родине, несло в себе прямо противоположный смысл и на языке предков звучало, как «Хатем», «Несущий огонь». Разумеется, такое имя ремту получил не при рождении, а заслужил своим искусством, которого всякий, кто имел несчастье с ним познакомиться, если оставался жив, боялся, как... огня.

Истинное имя Пожарника никто не знал, он был известен скрытностью.

— Тебе чего там, в Микенах? — спросил Гиппоной, — опять всякого дерьма вонючего намерен накупить?

— Это дерьмо, уахенти, тебя однажды царём морей сделает, — невозмутимо ответил ремту.

— Ну-ну. Свежо придание. От этой твоей, как там её, «крови Геба» на корабле не продохнуть.

— Сера ещё нужна, — сказал Пожарник, — я слышал на западе есть остров с огнедышащей горой. Может оттуда везут.

— Да кому она здесь нужна, гадость этакая?

— Лекари с ней мази составляют. И для воскурений от злого колдовства она хороша.

Гиппоной посмотрел на кормчего.

— Если и везут, то в Эфиру. Сикулы и тиррены теперь всё чаще ходят туда, — заметил тот.

— Ни разу не встречал, — ответил Гиппоной.

— Сикулов или тирренов?

— Серу в Эфире.

— Я дома, на Итаке, как-то видел, продавал один заезжий. Пожарник прав, от колдовства она самое то. В доме запалишь — всё зло разбежится.

— А люди вперёд зла, от этакой вонищи, — пробурчал Гиппоной, — ладно, пошли, заценим, сколько тут дерут за колесницу. Подозреваю, что безбожно, чай не Ассува.

— Ты серебро-то захватил? — шепнул Хатем Лаэрту на ухо.

Тот кивнул.

— А ларец с дарами царю?

— Купим лошадей — вернёмся за ларцом. Чего его по улицам таскать? А ну как лиходеи подкараулят?

— Это Пер-Атум! — фыркнул Хатем, будто это что-то доказывало или объясняло.

Весь его вид выражал негодование.

Беллерофонт огляделся по сторонам. Стражи от них отстали, хотя поглядывали внимательно, особенно за оставшейся командой «Пегаса». Моряки разворачивали навес от солнца. Неподалёку рабы продолжали таскать амфоры, а дальше в порту, куда не глянь, везде кипела жизнь. Загорелые моряки, торговцы, рыбаки, заезжие селяне — все занимались своими делами. Праздно слонялись богатые юнцы, сновали шумные мальчишки, степенно прохаживались по торговым рядам женщины. Одни одеты богато и пёстро, другие скромно.

— Ну вот и родина, — вздохнул Беллерофонт, — почти. Сколько лет, сколько зим...

— Вон, конский рынок! — высмотрел Лаэрт, — пошли!

Беллерофонт и Пожарник двинулись за ним.

Гора Парнас

Серая нитка медленно, нехотя тянулась за прялкой. Может, и правда не хотелось ей становится сначала тонкой пряжей, а потом тёплым плащом, расставаться с приятными воспоминаниями о вольной жизни на овечьей спине.

Антиклея крутила прялку, раз за разом вздыхая всё жалобнее. Но её старая кормилица, ни малейшего внимания не обращала на страдания юной воспитанницы. Её кудель быстро заканчивалась, в руках красовался моток серой пряжи внушительных размеров.

Тогда Антиклея решила, что пора бы ей самой обратить внимание, а то вовек не дождёшься.

— Малли, — сказали Антиклея, — я пойду к маме, спрошу, может, ей помощь какая нужна. Да и пройдусь, а то уже сидеть устала и руки болят.

Прежде чем Малли сообразила, что ответить воспитаннице, Антиклея выскочила из комнаты наружу. Вот уж придумали, что добропорядочной девице пристало проводить время за прялкой. Будто иных занятий нет. Вот будет она в таких годах, как её кормилица Малли, тогда и станет весь день за прялкой сидеть.

Настоящей целью девушки была, конечно же, не помощь матери. У Амфитеи достаточно слуг и служанок, готовых выполнить её указания. Больше всего Антиклее хотелось поглядеть на новые росписи, которые начали рисовать художники в гинекее.

Вообще, весь дом отца и матери юной бездельницы, достойнейших Автолика и Амфитеи, был украшен замечательными росписями, побольше, чем иные богатые дома. Даже дворцы басилеев не могли похвастаться таким богатством и разнообразием. Стены мегарона были сплошь разрисованы, так, что свободного места не осталось. А теперь Амфитея наняла художников, чтобы они расписали и стены у неё в покоях.

Картина на входе была почти закончена. По обеим сторонам от двери были изображены критские танцовщицы. Две изящные дамы в ярко-голубых платьях были нарисованы столь искусно, что показались девушке куда живее, чем она сама.

Антиклея засмотрелась на них. Нет, у неё никогда не будет такой тонкой талии, она никогда не сможет так стоять на носочках, порхать в танце, как лёгкое пёрышко. Неужели, такие красавицы жили на самом деле?

Конечно, они были самые что ни на есть настоящими. Ведь художник нарисовал их точно по материному описанию. Такими, как она запомнила их в царском дворце на Крите, в доме своего деда, последнего Миноса.

Антиклея подобрала подол китуны, встала на носки и попыталась повторить движения танцовщиц. Да не тут-то было. Девушка едва не грохнулась на пол, оттого, что потеряла равновесие, едва успела руками в стену опереться. Нет, надо ещё раз попробовать. Просто надо встать на правый носок, спину выгнуть так, чтобы грудь посильнее выпятить, и подпрыгнуть. Всё должно быть просто, если критянки могли, значит, и у неё выйдет.

Вторая попытка оказалась ещё хуже. С таким звуком мешки на пол падают, а не прекрасные девы пляшут. Вот так бы сказал отец, если бы её сейчас увидел.

Что же, остаётся только мечтать о чужой красивой жизни, о пирах и праздниках, о дворцах настоящих великих царств. В одном из них, в доме цариц Чёрной Земли, родилась сама Антиклея. Только она совсем ничего не помнит, и двух лет ей не было, как родители приехали на родину отца, на Парнас.

А хорошо бы было снова попасть туда, во дворец фараона, о котором столько рассказывали родители. Зайти в огромный зал, украшенный цветочными гирляндами. Пройти мимо разряженных придворных, ни на кого не глядя. И услышать за спиной — а кто же эта неземная красавица? А потом обернуться, как бы нехотя. И увидеть перед собой прекрасного юношу, царевича, наследника фараона.

Антиклея так живо вообразила эту сцену, что приняла самый мечтательный вид. Она неторопливо обернулась, будто и в самом деле за спиной стоял прекрасный царевич.

— Ты чего в дверях застряла? — сказал Автолик, который уже несколько мгновений молча стоял и разглядывал дочку, — проходи!

— Я к маме иду! — пискнула Антиклея.

— Я тоже, заходи, давай!

Антиклея мигом проскочила в двери. Оставалось на ходу придумать причину, почему же она не сидит с кормилицей за работой, а болтается без дела по дому.

Впрочем, Автолик так и не спросил её, зачем она пришла к матери.

Амфитея сидела за столом, на котором было расставлено великое множество горшочков, плошек, мисочек и сидонских стеклянных флаконов. Она не сразу заметила, что в комнату зашли муж и дочь, настолько была занята, разливая по кувшинчикам разнообразные пахучие жидкости. Уже третий год пошёл, как Амфитея занялась изготовлением духов и весьма в этом деле преуспела. Пилосские купцы ревниво звали еë «эта парнасская баба», и их неприязнь значила немало.

Имение Автолика было прославлено на всю округу, как чрезвычайно богатое и процветающее. Доходы приносило немалые. Заслужив милость великих царей Хатти и Чёрной Земли, Автолик не остался ни в одном из этих царств. После заключения великого мира, к которому было приложено немало его усилий, он вернулся на родину. Давно уже мечтал стать самому себе хозяином. Потому, получив от обоих царей богатые дары, Автолик на все средства купил землю в родных краях и завёл большое хозяйство.

Там, на востоке, он считался бы просто состоятельным человеком, а в ахейских землях его поместье равнялось владениям иных басилеев. Так его и звали от самого Пилоса на юге до Иолка на севере — «царь без царства».

Избранная им земля, где когда-то стоял дом деда, на словах принадлежала Фивам, но на деле фиванского ванакта здесь не очень-то почитали за владыку, особенно после того, как его перестал считать таковым микенский ванакт. К тому же на юго-западных склонах горы появилась новая сила, которая без мечей и колесниц подчиняла умы. Автолик выстроил свой дом недалеко от обиталища бога Трои, Апаллиуны. Ныне Троя уже не та, что прежде, но влияние жрецов Бога Врат в ахейских землях, как ни удивительно, только нарастает.

Под сенью двуглавой снежной вершины, среди еловых лесов, крутых склонов, ущелий и пропастей не разгуляешься с возделыванием земли. Выгоднее было бы скупить земли фиванских телестов, даже самых богатых, что раскинулись вокруг полуосушенного каналами Кефисского озера. Золота, которое создатель вечного мира получил от великих царей, хватило бы на то, чтобы купить даже цитадель, что господствовала в этих землях. Автолик мог нанять целую армию и потягаться с Эдипом за фиванский престол.

Ничего этого «Сам себе волк» делать не стал. Вместо этого забрался в горы.

Здесь, однако, он устроил дела по лучшим примерам, подсмотренным у землевладельцев в великих царствах. И дело тут не в плодородной почве, которой у него и не было, а в умелом управлении хозяйством.

На Автолика работали дровосеки, смолокуры, угольщики, рудознатцы. Он разбивал на террасах сады, снаряжал корабли. Поместье славилось искусными ткачихами, привезенными им с востока. Узорчатые ткани, удивительные вышивки, самый лучший товар, исправно находил покупателей в царских дворцах ахейских басилеев. Всё это хозяйство находилось в ведении Амфитеи. А та, когда добилась успеха, затмив даже прежнюю славу Трои, тут же увлеклась новым делом.

Это были ароматы, духи и разнообразные пахучие снадобья. Раньше торговцы из Чёрной Земли везли к ахейцам в Пилос благовония, душистые смолы. Здесь из них делали духи, которые в Стране Реки очень ценились. Пилосские купцы тщательно сберегали секреты своих мастеров, которые те наследовали когда-то у критян.

Амфитея решила, что будет делать духи сама, вспомнив рассказы своей старой няньки, которая в этом деле была большой мастерицей. Кое-какую помощь ей смогла оказать Антиклея-старшая, свела с нужными людьми на Алаши. В гости к ней и её мужу, этим самым близким и родным теперь людям, всё семейство миротворцев ездило дважды и не скупилось на поддержание весьма дорогостоящей переписки.

В результате ныне поместье Автолика приобрело ещё один надёжный и весьма ароматный источник доходов.

Амфитея наконец-то оторвалась от священнодействий. За прошедшие годы она, конечно, изменилась, но куда меньше, чем большинство её ровесниц. Многие из них уже успели покинуть этот мир, но Амфитея в унылое царство Скотия не собиралась, всё так же была стройна, глаза блестели ничуть не меньше, чем в молодости. Только вот волосы изрядно тронула седина, потому женщина, выезжая из дома, надевала парик, привезенный из Пер-Бастет. Что в сочетании с вышитой ахейской китуной придавало ей особенное очарование.

Автолик недовольно поморщился, воздух в комнате был так насыщен ароматами, что хоть ножом его режь. Сказал:

— Зачем ты в гинекей всё это тащишь? Надо бы на дальней кухне твоими духами заниматься, а здесь же не продохнёшь.

— На кухне дым и копоть, а мне свежий воздух нужен, — возразила Амфитея, — вот, попробуйте лучше, что у меня в этот раз вышло!

С этими словами она протянула ему флакон из бледно-зелёного стекла. На Автолика словно весенний ветер подул, будто множество цветов разом раскрылись в солнечном цвете. Это был запах моря, гор и тысячи островов, запах родины.

— Ух ты, как красиво! — воскликнула Антиклея.

Автолик поморщился, не желая сознаваться, что ему понравилось:

— Небось, уйму серебра на заморские масла угрохала!

— Нет, всё своё, с полей и огорода, — слегка обиделась супруга.

— Скоро скотину пасти негде станет, всё ты своими травами да цветочками заняла, только и знаешь, что пастухов бранить. Негоже, видите ли, овец пасти, где шалфей и мята твои растут. И так-то с пастбищами скудно.

— Не ворчи, сам сюда залез, — улыбнулась Амфитея и спросила, — проводил гостя?

— Да, — вздохнул Автолик, — уехал Иолай, жалко, скучать я без него буду, прямо отпускать не хотелось.

Иолай, сын Ификла, гостил у них несколько дней. Приезжал он к ним раз в год, а иногда и больше, причём чаще всего не один, а с Гиллом, своим двоюродным младшим братом, сыном Палемона Алкида.

Геракла, то есть. Ныне Палемона так зовут почти все ахейцы. Но гордые куреты чаще Алкидом, чтобы, значит, микенский ванакт не расслаблялся. Намекают они на нехорошее. С точки зрения ванакта, вестимо.

Палемон на Парнас не приезжает. Автолик у него в Калидоне бывал, но тоже больше не ездит. Изменился Палемон за минувшие годы. Не в лучшую сторону.

А вот Иолай — другое дело. На дядю он лицом похож, но характером совсем иной. С ним дружить было куда приятнее. И с Гиллом тоже, который с малолетства при живом отце скорее сын Иолая. Воспитанником-то его назвать уж точно совершенно справедливо.

Гилл очень полюбился Автолику и Амфитее. С ним они вспоминали прежние времена, рассказали молодому человеку немало историй из прошлого, про общих друзей и родственников. Словом, обычно он довольно весело проводил время у друзей отца, но в этот раз Иолай заявился один. Автолик, конечно, поинтересовался, почему так, и ответ друга его неприятно озадачил.

Уже давно Автолик думал только об одном — нужно сосватать за Гилла Антиклею. Лучшего зятя и пожелать нельзя было. И Палемон, и Иолай о его желании знали. Нынче Автолик собирался, наконец, перейти к разговору по существу. О приданом, дате свадьбы. Да оказалось, что опоздал.

— В Ойхалии Гилл, у Эврита, — сказал Иолай, когда они с Автоликом при встрече обнялись.

— В Ойхалии? — удивился и встревожился Автолик, — чего он там забыл?

— Отец послал, — недовольным тоном заявил Иолай, — мириться с Эвритом.

— Это как? Он собрался мириться и вместо себя сына послал?

— Ну да. Свататься. За Иолу, Эвритову дочь.

Автолик помрачнел.

После возвращения из Чёрной Земли он искал встречи со старым другом и сразу же оказался втянут в неприятную историю, междоусобицу Геракла с басилеем Эвритом из фессалийской Ойхалии. Корни той мутной истории росли из давнего похода аргонавтов, в котором Эврит также участвовал и считал Палемона и Автолика главными виновниками провала. И вот «Сам себе волк» оказался вынужден и за себя ответить, и другу помочь.

Помог... Мало не показалось.

История та закончилась знатной поножовщиной в лучших куретских традициях, без благородной мономахии. Просто сошлись в поле полтысячи мужей и пустили друг другу кровь. В бою погиб сын Эврита, Ифит.

— Какой тут мир может быть? — удивлённо спросил Автолик, — Эврит же ненавидит его лютой ненавистью.

— Старый он, помрёт скоро, — объяснил Иолай, — наследника нет, вот и придумал — кровь за кровь. Гилл возьмёт его дочь и наследником станет. Сам послов прислал.

— Ничего себе... — только протянул Автолик.

Эта новость Амфитею расстроила ещё больше, чем супруга. Ведь Гилл так живо напоминал ей Палемона, и даже, скорее, не его, а Ификла, столько пробудил воспоминаний о прошедшей молодости, что она то и дело вздыхала, стоило ей лишь раз поглядеть на парня.

— Когда Эврит это задумал? Давно? — спросила Амфитея, не скрывая недовольства в голосе.

— Я не спросил. Но что-то мне подсказывает, что весной, когда Гилл последний раз приезжал, они уже знали. Помнишь, он с какой-то тоской тогда сказал, что будет по нашему дому скучать.

Амфитея только головой покачала.

— Может всё же не договорятся, — понадеялся муж.

— Свежо предание.

Автолик вздохнул и высказал мысль, которая не отпускала его все три дня, пока у них гостил Иолай:

— Однако, мать, дочка наша уже совсем взрослая стала. Четырнадцать лет, пора бы и мужа подыскивать, пока молода ещё. Раз уж с Гиллом так получилось...

Амфитея фыркнула, но вслух ничего не сказала. Автолик продолжал, не обращая внимания на жену:

— Женихов и искать не надо, сами к нам в дом едут. Осталось хорошо подумать, да и выбрать зятя наконец!

Этим летом поместье посетили несколько достойных гостей. Свататься не сватались, пока присматривались. Только не к невесте, а к имению. Хоть его и должен был унаследовать сын Автолика Эсим, но приданое для единственной дочери обещало оказаться внушительным. Автолик намёки пропускал мимо ушей, всё рассказывал гостям, что дочь его совсем ребёнок, ещё в куклы играет. Из вежливости, разумеется, так отвечал. Чтобы отказом не обижать. Для Гилла-то он ребёнка давно счёл вполне пригодным.

— Кого же из них ты для Антиклеи приглядел? — спросила у него жена.

— Да хоть бы и Тидея, он муж славный, — задумчиво ответил Автолик, — царского куретского рода и воин отличный.

— Чем тебе так любы эти куреты? — всплеснула руками Амфитея, — они мне ещё в Пагасах дикарями показались.

— Ну, Палемон же столько лет среди них живёт, породнился с ними.

— И что? Нам-то с этого что?

— Нет, только не за Тидея! — Антиклея вдруг подбежала к матери, и со всем жаром стала её уговаривать, — только не за Тидея! Он же злой! Он щеночка моего убил!

— Что за щеночек ещё? — разом удивились отец и мать.

Антиклея со слезами на глазах стала рассказывать, как по приезду в имение под копыта Тидеевых лошадей едва не подвернулась собачонка. Он её ногой ударил, и нет бы просто отпихнуть разок. Тидей несколько раз так со злобой приложил животину, что хребет её перебил. Антиклея потом отпаивала её молоком и приносила кашу, но ничего не вышло, и через пару дней собачонка померла.

— Не слыхала прежде, — покачала головой Амфитея, — выходит, сердцем лют Тидей. На конюха нашего рычал за сущий пустяк и хотел лицо ему начистить, чем он уже перед ним провинился, не вспомню. Только напрасно кулаками размахался, он над нашими людьми пока что не хозяин. И не будет, пока я жива.

— Конюха хотел избить? — удивился Автолик, — а я почему только сейчас об этом узнаю?

— Не хотела тебя огорчать. Замяли тогда, а ты бы вскипел и с ним рассорился.

— Н-да... Дела... — протянул Автолик, подумал немного и добавил, — он, значит, в моём доме гость, а воли взял, моих людей без моего позволения наказывать? Нет, ты права, дурной он человек, не годится нам. Но от меня зря скрыла.

— Вдруг дела бы пострадали, — объяснила Амфитея.

— Да нет у меня дел с куретами, — сказал Автолик.

Антиклея почувствовала, что мать сейчас на её стороне, и не позволит сговорить дочь за нелюбимого жениха. Оттого и осмелела. Тем временем Автолик продолжал:

— Ну, на Тидее свет клином не сошёлся. А вот Нестор из Пилоса. Муж рассудительный, благоразумный, нрава степенного. Чем не хорош?

— Старый он! — возопила Антиклея.

— Где старый-то? — удивился Автолик, — тридцать девять лет. Тебя, коза ты этакая, заделали, когда мне куда больше было!

— И никакой не благоразумный! Заумные речи говорит, что не понять ничего! А нрава такого, что будто спит на ходу! А мне всё говорил «дитя». И горшок с мёдом подарил! Вот уж, жених! — фыркнула Антиклея, точно, как мать.

— Верно, — согласилась Амфитея, — тот, кто истинно разумен, кто постиг учёную премудрость, говорит понятно и просто. Он со всяким общий язык найдёт. Будь то премудрый жрец или молодая девица. Вот хоть Хастияра вспомни. Великого ума человек, а говорит просто и ясно. А Нестор только тумана напускает.

— Что же, и Нестор вам не годится. Ежели так перебирать женихов, то оставишь старой девой дочку. Ладно, подумаю, кого ещё подыскать!

На самом деле Автолику и не хотелось, чтобы кто-то из них стал его зятем. Но виду он не подавал, ему просто нравилось подшучивать над женой и дочерью. Потому он решил назвать ещё одно имя.

— Раз те двое вам не подошли, так и быть. Пусть Полиник сватается, на него соглашусь! Так и станет наша Антиклея царицей фиванской! Ванактиссой!

— Да у него зубы кривые! Наружу все! — тут же нашлась Антиклея.

Но к её словам тут уж никто не прислушался, ибо Амфитея разозлилась не на шутку:

— Ты что, муж мой, на старости лет совсем ума лишился?! Чего удумал — породниться с Эдиповым потомством! Ни богов не боишься, ни проклятий?! Нет уж! Не будет по-твоему!

Тут же Амфитея обняла дочку и начала утешать её:

— Не бойся, доченька, я тебя в обиду не дам. За кого попало выдать не позволю. За кого сама замуж захочешь, за того и пойдёшь! Я нищей сиротой осталась, а меня приёмный отец не неволил. Хотя мог бы, он из таких людей был, что всё могут. А тут отец родной! Тьфу, с нечестивцами породниться надумал! Ты чего родная, хочешь?

— По любви хочу замуж выйти, — тихо сказала Антиклея.

— Что же ты в любви-то понимаешь? — спросил у неё отец, поняв, что шутка его слишком далеко зашла.

— Что вы с матерью про свою жизнь рассказывали, то и понимаю, — тихо сказала Антиклея, пряча голову у матери на коленях.

Автолик сел в кресло, с годами хромота донимала его всё больше и больше. Старые раны давали знать о себе в самое неподходящее время. Верно, они не раз и не два рассказывали Антиклее историю своей жизни. Только вот об оборотной стороне большой любви всякий раз умалчивали. О муках ревности, которые словно на медленном огне сжигали душу. О том времени, когда они считали друг друга погибшими. Что чувствовали, как пережили эти годы. Когда им казалось, что из них вынули душу, и не живут уже, а только ждут встречи в ином мире.

Даже если бы и рассказали дочери, вряд ли девочка в четырнадцать лет поняла, что такие вещи бывают на свете.

— Да что ты в жизни понимаешь, — усмехнулся Автолик, — разве ты сама сможешь жениха выбрать? Ты же сама не знаешь, чего хочешь!

— Нет, я знаю! — воскликнула Антиклея, так и не поняв, что отец вновь перевёл разговор в шутку, чтобы отвлечься от тяжёлых воспоминаний.

— Да ты же себе платье выбрать не можешь, не то, что мужа! Вот сколько мать тебя спрашивала — какое ты платье хочешь, красное или синее? Так сколько ты дней думала!

— Так выбрала же!

Автолик вместо ответа только указал на кресло, где разложено было новое платье дочери. Оно было сшито из двух кусков материи — красного и синего. Платье сделали по критским образцам, разве что грудь оставили закрытой, как пристало юной девице из добропорядочной семьи. В здешней-то горной глуши нравы были строгие, а народ диковат. Синие оборки украшали пышную красную юбку, корсаж же был сделан наоборот — красная отделка нашита была на синюю ткань.

— Выходит, что не знаешь, чего хочешь! — повторил Автолик.

— Нет, я знаю! Я на торг поехать хочу! В Эфиру! Ты же мне ещё весной пообещал, — Антиклея поняла, что сегодня её день и надо пользоваться неожиданной удачей.

— На торг, — задумчиво сказал Автолик, — на торг поехать, то дело нужное. На торг я собирался. Что же, раз обещал, то так и быть, нынче возьму тебя с собой.

Так он сказал вслух, а сам подумал, что Иолай тоже собрался поехать на торг и обмолвился, будто и сын Палемона там будет. Как раз из Ойхалии вернётся. И если всё выйдет, как «Сам себе волк» задумал, то там они ещё раз встретятся. Поговорят. Мало ли что там Эврит замышляет. Мало ли какой вины себе Геракл приписал.

Убеждать Автолик умел. И не таких убеждать приходилось.

Микены

Старик в синей китуне до лодыжек, расшитой белыми узорами, медленно брёл, опираясь на посох, вдоль колонн портика в самом сердце дворца. Слуги отворили перед ним дубовую двустворчатую дверь, и он прошёл в просторный квадратный зал.

Потолок здесь поддерживали четыре расписных колонны, а в самом центре точно под отверстием в крыше светились багровым угли в большом круглом очаге.

Обычно днём, когда не проводилось приёмов и пиров мегарон пустовал, но сейчас в нём находились люди. Пара художников с помощниками обновляли настенные росписи. Один из мастеров тростниковой палочкой-каламом набрасывал контуры фигуры удирающего кабана, а его товарищ рисовал охрой рыжие пятна на боках одной из трёх собак, что гнали вепря.

Старик подошёл поближе, придирчиво разглядывая работу. Помощники художников, что растирали краски, почтительно склонились перед ним. Он жестом велел им продолжать, а сам направился к другой стене.

Здесь была изображена белокожая, немного склонная к полноте женщина в длинном платье-веано, с чёрно-синей оборчатой юбкой и голубым верхом, обнажавшим грудь. Этот портрет в полный рост появился здесь недавно. Ранее стену покрывал другой рисунок, но его убрали вместе со штукатуркой, которую нанесли заново. Изображённые там ранее дельфины наскучили Эврисфею. Он пожелал иметь перед глазами портрет дочери, которую не видел уже несколько месяцев. Адмета уехала на богомолье на Самос, в новый храм Геры.

Адмета «смотрела» на огромный, выпуклый щит, будто из двух сросшихся блюд состоявший. Он висел на стене в паре локтей от фигуры царевны. Щиту было очень много лет, он принадлежал ещё прапрадеду Эврисфея, царю Акрисию. Плетение из ивы на деревянной раме с выпирающим вперёд центральным ребром покрывала пятнистая бычья шкура. Никакой бронзы, никаких украшений, хотя это был царский щит.

Ныне такими давно никто не пользовался. Сохранились они кое-где, как память о богоравных героях, вот и этот щит в цитадели Златообильного Града служил зримым напоминанием об ушедшем веке титанов.

Вот уж тогда мужи были поистине могучи! Не чета нынешнему хилому народишку. Повоюй-ка с таким щитом. Его даже просто таскать неудобно, в бою с таким не очень-то побегаешь, в руке непросто удержать, потому через плечо перекидывали ремень-теламон.

В царской оружейной кладовой, возле сокровищницы, хранились доспехи прежних басилеев и среди них несколько тяжёлых колоколовидных панцирей из широких подвижных пластин, доходивших до колен.

Век титанов... Во времена Даная, прародителя Персеидов все царские колесничие копейщики сражались в таких панцирях. Немного тех дружинников у царей было. Не напасёшься доброй бронзы на всех воинов. Тогдашняя двадцатилетняя междоусобица Даная и его брата Кокала Черноногого сопровождалась чудовищными жертвами — погибло не меньше трёхсот человек, а уж сколько скота было угнано и женщин похищено — не сосчитать.

Теперь в походы ходят рати куда крупнее и покойников в каждом сражении гораздо больше, но про тогдашнюю «бойню» вспоминают без усмешки. Бродячие аэды глотки рвут, что, мол, тогда герои звались богоравными справедливо, не то, что сейчас. Тогда и небо было голубее и трава зеленее.

И женщины сплошь — богини.

Ванакт снова перевёл взгляд на портрет дочери. Вот уж не красавица ни разу. За тридцать хорошо так перевалило ей. Ширококостна, в мать. Сам-то царь в кости тонок, с детства хил.

На бёдрах Адметы художник зачем-то изобразил воинский пояс. Всё от её восторженных разговоров о колхидских девах-воительницах. Выдумки досужих людей, ему ли не знать. Вот уж совсем непохожи были посол Хастияр со свитой на баб. И кому там бабы привиделись? Дурням, чудом сберёгшим головы на плечах под Троей.

Адмета бездетна. И поди пойми, кого боги наказали — Персеидов или Пелопидов?

Скорее первых. У дорогого зятя братьев и сестёр, как листьев на деревьях. Ванакт специально приставил рабов следить, как там у Капрея с мужской силой. Нормально там. Колом стоит, как у самого Приапа. А ведь Капрей ванакта всего на девять лет моложе. Или на десять, сложно уже припомнить, он и сам точно не знает. Но вряд ли разница больше. Вепрь тоже седой, как лунь.

Адмету за него Эврисфей выдал, когда той минуло пятнадцать. Когда осталось царство без наследника и вся надежда теперь — ждать внуков от единственной дочери.

Доселе не дождался и его съедало отчаяние. Что потом, когда за душой Психопомп явится? С ней-то, душой то есть, понятно, что будет. А вот с царством...

Эврисфей задумчиво покрутил на пальце перстень из сердолика с резьбой, изображавшей облачение воина в доспехи. Перстню лет было почти столько же, сколько щиту.

Резьба на пламенеющем камне тончайшая, но лица воина всё же не разобрать. Однако владыке Микен всегда виделись в нём семейные черты мужчин Данаидов-Персеидов и более того — черты Палемона.

Геракла.

Ванакт поморщился от неприятного воспоминания — ещё в юности он пытался упражняться со щитом и копьём прапрадеда. Не очень-то преуспел. Тяжёл щит, а ванакт не отличался телесным здоровьем.

За все свои шестьдесят восемь лет он ни разу не побывал на войне, хотя царство вело их немало.

Войско всегда водил лавагет. Поначалу Палемон, не к ночи будь помянут. Потом, как отпустил его ванакт, сменилось несколько начальников. Аргий, сын Ликимния долго носил жезл. Теперь и он состарился, также, как и его повелитель. Ныне воинством командует Атрей, самый младший из Пелопидов.

Он сам и все его братья покорились Микенам, присягнули ванакту. Не прогадали — Эврисфей их возвысил. Атрею пожалована Мидея, Алкафою Мегары, отобранные у афинян после смерти Тесея.

Воспоминание сжало сердце. Незаживающая кровоточащая рана. Мегары обошлись ванакту очень дорого. Дороже всего на свете...

Ирония судьбы — Пелопиды отчаянно боролись за власть на острове, прозванном именем их далёкого предка, Пелопса Древнего, а досталась она им, ещё и преумноженная, когда они осознали, что проиграли и покорились ванакту. После резни в Пилосе, устроенной безумным Гераклом много лет назад, уже никто и не пытался сопротивляться Персеидам.

Пелопиды теперь все, сколько их осталось, служат Микенам. Старший из живых, Капрей, бывший Эриманфский Вепрь, разбойный басилей, потом глашатай — теперь главный геквет, зять и наследник. Младший Атрей — лавагет. Впрочем, водить рати ему пока не доводилось. Просто не на кого. Мир и благоденствие снизошли на Микенское царство.

Так и не довелось Эврисфею поиметь хоть каплю бранной славы, коей щедро наделён Алкид. А в глубине души хотелось.

Мысленно назвав ненавистного двоюродного брата по отчеству, которое никогда не желал признавать, Эврисфей снова поморщился.

— Да исчезнет твоё имя из разговоров мужей... — еле слышно прошептал ванакт.

Ещё тесть, давно уже почивший в толосе Амфидамант некогда утешал, дескать пусть дураки потрясают копьями на поле брани, а истинное царское величие в ином. Вот выстроил ванакт новые стены Микен — это люди запомнят. А уж Львиные врата и подавно. Чужеземцы дар речи теряли при виде врат, дивились, как их смертные смогли сложить.

Эврисфей с речами тестя всегда соглашался, а что про себя думал, тот и не узнал никогда. Может догадывался, конечно. Не зря же были все эти разговоры, принижавшие полководческие достоинства Палемона.

Хотя правды в тех речах было немало. Полководцем-то был скорее младший сын Алкмены, Ификл. Ванакт его ненавидел едва ли не сильнее, чем брата, да, хвала богам, Танат давно уже утащил его тень.

— Великий царь... — раздался знакомый голос за спиной.

Эврисфей обернулся. Так и есть. Лавагет. Атрей почтительно поклонился.

— Прибыл человек из Ликии. На вид важный. Уверяет, будто он Гиппоной, сын Главка Эфирского.

Эврисфей приподнял бровь.

— Беллерофонт?

— Говорит, что да, великий царь.

— Найди брата и оба прибудьте в мои покои. Обсудим это прежде встречи посла.

Атрей снова поклонился и ушёл. Через непродолжительное время они снова, а также Капрей, встретились в царской опочивальне.

— Что скажешь насчёт Гиппоноя? — без предисловий спросил царь у первого советника.

Тот должен был быть в курсе дел ликийских. И верно, не подвёл.

— Раз явился, значит плохи у него дела, — уверенным тоном заявил Капрей.

— Думаешь, помощь будет просить?

— Уверен в этом, великий царь.

Эврисфей кивнул, он думал о том же.

— А нам какая выгода в этом?

— Ну-у... — неуверенно протянул геквет, — можно попробовать выторговать Розу.

— Откажется, — сказал Атрей.

Лавагет был вдвое моложе своего единокровного брата. Весь ахейский ном в своё время восхищался мощью Пелопса, который и в семьдесят продолжал строгать детей жёнам и наложницам. Злые языки говорили, что он и дуба врезал прямо на очередной бабе. Или под ней, тут у народа начинались разногласия.

Вот говорили иные дураки, будто Пелопс богами проклят, оттого и потерял все города, построенные пращуром. А что не он потерял, то у детей отобрали. Да хер с ними, городами. Старый живучий пердун, перетрахавший половину острова, настрогал целое войско сыновей. Так что большой вопрос, кто тут проклят. Никто из Персеидов до его лет не дотянул, со всей их властью, и хоть в малости подобным потомством не мог похвастаться.

Хотя... Один неназываемый преуспевает в это деле.

— А в той ли он силе, чтобы отказываться? — спросил Капрей.

— Если так припёрло, что приехал, стало быть, видит — брат мой скоро его совсем придавит, — сказал Эврисфей.

Капрей кивнул. Пелопидам не пришлось переспрашивать, какой брат подразумевался. Уж не калидонский сиделец, это точно.

Великий кетейский царь.

— Что предложишь, Вепрь? — спросил своего первого советника царь, — помочь?

— А что нам с этого? — вылез вперёд брата Атрей, повторив вопрос самого ванакта.

Эврисфей покосился на него неодобрительно, хотя и не сурово. Дерзок младший, норовит локтями толкаться. Но рвение похвальное. Расторопность подданных для царства хороша.

— Говорю же, можно потребовать Розу. Договор с кетейцами это не нарушит.

— А войско моё в Ликии тоже не нарушит? — хмыкнул Эврисфей.

— Войско нарушит, — признал Капрей.

— А оно нам надо? — спросил Атрей, — нарушать договор?

И действительно, зачем? И без того тут вокруг Милаванды всякое нехорошее закручивается, дорогого брата, великого царя кетейского раздражает.

Эврисфей немного подумал и высказал эти мысли вслух. Посмотрел на советников. Геквет поджал губы и надул щёки. Это у него мысль так в голове зрела. Эврисфей не удержался от усмешки.

— А может нам того самого... — начал Атрей, — баламутов Беллерофонту сплавить?

— Антибия? — не понял ванакт.

— Да не, какой из него баламут, он просто дурень, в рот кому не надо смотрит.

— Ты сам смотри, говори, да не заговаривайся, — строго сказал ванакт, — Антибий родич мне, поносить не позволю.

— Прости, великий царь, — склонился Атрей.

Эврисфей не разгневался. Знал — в общем-то лавагет прав. Тестя покойного внук, молодой Антибий, способностями не блистал и подвержен был чужому влиянию, чем ныне пользовались люди недостойные. Вроде, как и надо бы лишить его должности, пока дров не наломал, да то выйдет роду Амфидаманта оскорблением. С другой стороны, ну не сам же он влез в эту досадную свару с кетейцами, а два баламута. Вот бы они куда уже делись...

— Так ты, Атрей, предлагаешь Беллерофонту этих сплавить?

— Именно, великий царь.

Эврисфей покосился на Капрея. Тот всё ещё рожал мысль. Аж покраснел. Стареет зятёк. Раньше быстрее соображал. Совсем как этот, молодой, да ранний.

— А может и верно так поступить, — принял решение ванакт и сказал Атрею, — готовь приём Гиппоною. Да смотри — как богоравному басилею. И так обидеть придётся.

Он усмехнулся. Повернулся к Капрею и добавил:

— А ты следи, чтобы до кетейцев дошли слухи правильные. Мы не при делах.

— Слово-то потом подкинуть? — спросил Атрей.

Ванакт кивнул.

Колесница тряско катилась по мощёной выездной дороге. Лаэрт правил лошадьми. Молчал.

Беллерофонт обернулся, бросил взгляд на пару гордых львов, стоявших над громадной притолокой врат, невесть как поднятой на высоту в два человеческих роста.

Тридцать лет он не был в Микенах. Разросся город, похорошел, оделся мощью. Не одним кетейцам хвастаться величием Престола Льва. На западе тоже львы есть и выглядят не слабее.

Да вот только ему, Беллерофонту, с того какой прок?

Тридцать лет не был в Микенах и лучше бы и дальше не бывал.

Он скрипнул зубами. Лаэрт покосился на него, но ничего не сказал.

— Басилей! — окликнули сзади.

Догонял всадник. Атрей, смотри-ка ты. Верхом. Для Гиппоноя, сына Главка-лошадника, да после десятилетий жизни в Ассуве и Лукке верховая езда была делом обычным. Но здесь ведь вроде ещё недавно народ сочинял байки про иппоандров, которых Геракл гонял по Фессалии. А вот уже и микенский лавагет верхом едет.

— Погоди, басилей богоравный! — крикнул Атрей.

Он поравнялся с колесницей.

— Вижу, раздосадован ты отказом великого царя.

Беллерофонт не ответил. Смотрел микенцу в глаза и ждал продолжения.

— Погоди расстраиваться. Что ванакт тебе сказать не может, то я скажу. Есть тут один бродячий басилейчик... Даже двое. Вот они тебе помочь могут. Да ты, верно слышал про них.

Атрей назвал два имени.

Беллерофонт переглянулся с возницей. Лаэрт хмыкнул. И не понять, что думает, одобряет или нет.

— Продолжай, — попросил Беллерофонт.

Эфира

Город меж двух морей встретил Автолика столпотворением народа, от которого он несколько поотвык за годы спокойной жизни на Парнасе. На здешнем торге в конце лета он бывал ежегодно, и каждый раз чувствовал себя муравьëм в муравейнике, хотя в Пер-Рамсес и финикийских городах народу жило несравнимо больше. Но та суета и толкотня, когда-то обыденная, привычная, уже забывалась.

На торг в этом году собралось несколько тысяч человек. Непросто оказалось найти место для ночлега, великое множество людей создало такую тесноту, что Автолику пришлось для этого основательно потрудиться. Даже и серебро не все затруднения решало.

Первым же утром случилось некое событие, что затмило собой все иные и стало для Автолика изрядным потрясением. Он увидел дочь, которая нарядилась, чтобы пойти с ним вместе на рыночную площадь.

Антиклея надела красно-синее платье, над выбором которого недавно страдала она сама и материны служанки. Пышные оборки подчёркивали невесть откуда взявшиеся округлые бёдра, корсаж стянул и без того тонкую талию. Даже скромный вырез, совсем не по критской моде, не столько скрывал грудь от посторонних взглядов, сколько привлекал внимание. На шею Антиклея надела синие стеклянные бусы с серебряными подвесками в форме дельфинов, да и вдобавок ко всему вылила на себя не меньше, чем половину склянки самых лучших материных духов.

Автолик несколько озадаченно посмотрел на Антиклею. За одну ночь дочка стала взрослой. Казалось, ещё недавно была малышкой, училась первые шаги делать. А сейчас перед ним стояла юная красотка. Только увидишь такую, как тут же, спотыкаясь, побежишь за ней куда угодно.

За последние месяцы Автолик не раз и не два думал о том, что для дочери бы пора уже подыскивать мужа. Хотя думал он больше о приданом да родовитом зяте. А вот теперь придётся отцу стать бдительным, ибо отбою от женихов уже не будет.

Антиклея скромно опустила ресницы, будто не понимала, какое впечатление произвела на отца. Она подобрала пышный подол, ведь надо было идти не по Кносскому дворцу, а по пыльной рыночной площади. Так и отправились они на торг. Автолик впереди, на шаг позади за ним дочка. А за ними шли двое крепких работников, которых Автолик взял для охраны.

Вскоре Антиклея поняла, что напрасно она так нарядно оделась. Юбка мигом запылилась, к ней то и дело цеплялись колючки и репьи. Она то и дело останавливалась, чтобы оторвать их от подола. Дорога была усеяна коровьими лепëшками и конскими яблоками, только и делай, что под ноги смотри.

К сандалиям девушки были приделаны маленькие ракушки, внутри каждой раковины лежала свинцовая бусина, отчего при ходьбе раздавался нежный звон. Но никто в эдаком шуме его, конечно, не услышал.

Словом, никто не обращал внимания на неизвестную красавицу. Наоборот, их подхватила толпа и главной заботой стало — как бы не разлучиться. Один из работников пошёл первым, расталкивая народ.

Торговая площадь был заполнена до краёв. Сколько хватало взгляда, стояли торговые ряды, прямо с возов торговали зерном, овощами. Пастухи пригнали овец и коз, отчего над торгом не замолкало жалобное блеяние. Конский рынок располагался чуть поодаль. Молодые люди в дорогих плащах прохаживались там и со знанием дела обсуждали достоинства той или другой упряжки. А сами, чтобы принарядиться, да пыль в глаза пускать видать вытряхнули последнее серебро и медь из поясов. Какая уж тут упряжь. Только, чтобы себя показать всё эти гордые позы, да важные взгляды.

Торговцы, как видно, что-то подозревали и заискивать перед «богатыми покупателями» не спешили, хотя и речи вели приветливые. Серебра-то может и нет у юнцов, а вот мечи имеются. Ну и тут не Микены. Город полон самого разного люда, со всех концов известного мира. Давно не в диковину здесь купцы из Угарита или из самой Чёрной Земли. Даже на северянина, что и в жару не расставался с лисьей шапкой, не смотрят, как на диво дивное. Имелись гости из краëв, где и вовсе закона не знают. Таким палец в рот не клади, чуть что сразу за острое хватаются. Эти вот, в лисьих шапках как раз такие. Янтарь и шкурки пушистые нахваливают. Камень-то солнечный не из их страны, он в землях полуночных родился, но эти глотки за него рвут так, будто сами добыли и везли с края света. Автолик усмехался. Знал — киконы, Орфея единоплеменники, а также их соседи бриги янтарь возле Узкого моря покупают. Не надо ездить никуда, главное пролив держать. Тот, коим ранее Троя владела.

Автолик то и дело останавливался, когда встречал знакомых. Город словно стал маленькой деревней, где все друг друга знают. Будто весь остров Пелопса съехался сюда.

Царь-без-царства чинно беседовал, расспрашивал о родне, о здоровье, о нынешнем урожае и видах на будущий. Кое с кем уже успел ударить по рукам, кому шерсть продал, кому уголь и дрова. Автолик пользовался таким почётом и уважением в здешних краях, что у него не требовали показать товар. Просто сговаривались о цене, а потом получали оговоренное.

Антиклея порядком утомилась от хождения по рынку. Ей наскучили торговцы зерном и маслом, управители богатых имений, разговоры о приплоде скотины и ценах на олово. Ей хотелось туда, где торгуют товаром, любезным сердцу любой женщины, будь она хоть в юных годах, хоть в преклонных. Антиклею тянуло к рядам ювелиров, которые раскладывали на ярком солнце украшения, от самых дешёвых медных серёжек и колечек, до массивных ожерелий, сработанных мастерами Чёрной Земли, тяжёлыми, словно нагрудники от доспехов. Пойти бы к рядам торговцев тканями, поглядеть на плащи, крашенные пурпуром, от тёмно-фиалковых, до багряно-красных. Или к купцам, которые привозят благовония со всего света.

Только Автолик туда не торопился, хотя у него имелась табличка с длиннющим списком. Табличку писала Амфитея, наказывая, что надо купить для домашнего хозяйства. Антиклея изнывала от нетерпения, хотя знала, что рано или поздно отец отправится в нужную ей сторону.

Надо было только подождать. Но время шло, а Автолик как будто позабыл про дочь. Чем ближе к полудню, тем заметнее девушка волновалась. Неужели отец так и не выполнит своё обещание, не отведёт её, куда она просила?

Нет, напрасно она беспокоилась. Автолик в очередной раз с кем-то ударил по рукам, удачно что-то продал. Что именно, девицу уже и не волновало.

— Ладно, пойдём, коза! Раз просила, поскачешь!

Антиклея едва не завизжала от восторга, но сдержалась. Не подобает взрослой девице из хорошей семьи так явно выражать восторг. Развлечение, к которому так стремилась Антиклея, иные считали ярмарочной забавой, иные просто танцами. Но истинный смысл его давно потерялся, хоть когда-то давно это было частью обряда, посвященного богиням плодородия.

На площадке, чисто выметенной и утоптанной, словно камень, собрались музыканты и танцовщицы. Две женщины стояли на коленях и держали в руках длинные жерди в три пальца толщиной. Рядом весело и ритмично свистел флейтист и била в бубен его подруга. Женщины в задаваемый музыкантами такт то соединяли жерди вместе, то разводили над землёй на высоте ладони. Две девушки в пёстрых платьях перепрыгивали через жерди, подчиняясь нехитрому ритму. Они, казалось, ног не чуяли, будто не по земле прыгали, а на крыльях летали. Да ещё и ухитрялись вертеть юбками и махать руками восхищённым зрителям. А те бросали им под ноги цветы и сыпали зерно горстями.

Непростая забава и небезопасная. Не повезло — можно и вывих заработать, а то и перелом, неловко запнувшись за палку.

Музыканты остановились, жерди схлопнулись друг об друга, обе танцовщицы отошли в сторону. Настало время и другим станцевать. Не все решились, иные застыдились показывать себя на людях. Нашлось всего с десяток, Антиклея была в числе самых храбрых.

Она встала напротив девушки постарше и, как видно, куда опытнее в этой забаве.

Вновь заиграла флейта, застучал бубен, с громким стуком жерди сталкивались друг с другом.

Антиклея, подбоченясь, как и соперница, небрежно подобрав повыше юбку, начала притоптывать. Ножку туда-сюда. Между палок и назад. А те будто скалы Симплегады в северной оконечности Узкого моря, что сходятся-расходятся и ни один корабль не пропустят.

Ножку туда-сюда. Туда-сюда. И ведь не смотрит, коза, на палки. Демонстративно. По сторонам глазеет и улыбка до ушей.

Туда-сюда. А ритм всё быстрее и замысловатее. Не сговариваясь, и при том одновременно обе девицы закружились в танце, прыгая меж палок, что не прекращали движение.

Зеваки заревели от восторга. Девиц подбадривали, выкрикивали, какая самая красивая, какая самая ловкая. А те знай себе кружились, разметав пышные юбки.

Соперница Антиклеи сдалась, еë другая сменила, за ней третья. Вот уже всех перетанцевала барышня в красно-синем платье. Всё выдохлись, а она всë скачет, сама с собой соревнуется. И с жердями, которые знай себе отбивали опасный ритм.

А потом пришла заслуженная слава. Танцовщицы принесли и надели Антиклее на голову венок, искусно сплетённый из цветов и колосьев.

Антиклея выбежала из круга и бросилась отцу на шею. Автолик даже прослезился, обнимая дочку. Вот где Гилл бестолковый, где этот трижды болван, старый дурень Палемон?

Антиклея успела разглядеть молодого парня, который глаз с неë не сводил, улыбался и откровенно любовался. Он стоял вместе со смуглым чужеземцем, но как только она начала танцевать, отошёл от товарища и занял место поближе к танцовщицам. А теперь явно старался протиснуться поближе к девушке.

— Гляньте-ка, это Автолика что ли дочка? — послышались удивлённые возгласы в толпе.

— Смотри-ка, какую невесту прятал, змей!

— Почему змей-то?

— Ну как. Премудр, потому что. И хитёр безмерно. Как говорят.

— Да-да, а ещё коварен, гнида, — прошипел чей-то голос тоном, полным неприязни.

Народ удивился и возмутился.

— Ты, почтенный, про коварство-то палку не перегнул?

— Да, придержи коней-то. С какой стати хулишь достойного мужа?

— Достойный, ха! Или вы не знали, кто Эдипа сгубил?

— Автолик что ли?

— Ну да, он тот слух пустил.

— Не слух, а чистую правду!

— Ты-то откуда знаешь, деревня? Лампу что ли держал?

— Мне Архилох шепнул, а он врать не станет!

— Эх ты. Облапошить тебя, как два пальца обоссать. Ванакты да басилеи — рыба крупная, только придонная. Нам, что там у них делается, и не разглядеть.

— Всё вы люди переврали. И Архилох ваш — первый враль.

— Эй, ты чего это Архилоха хулишь? На что гнусно намекаешь?

— Не намекаю, а прямо говорю — ничего вы не знаете. Про Эдипов грех не Автолик рассказал, а посол кетейский.

— Ему-то из-за моря откуда знать?

— А он, говорят, колдун и всё, что было прозревает.

— И никакой не колдун. Ему самому жрец в Утробе о том шепнул, а тому, вестимо, бог. Это он Эдипа безумием и наказал.

— Кто, кетеец?

— Да нет, бог.

— Наказал, говоришь? Это за какие такие грехи?

— Вот именно! Без вины наказание!

Люди опасливо заозирались.

— Т-с-с... Ты это... Потише кричи. Боги обидчивы.

Однако защитник Эдипа не заткнулся:

— Да что я сказал? Всем известно, Эдип благочестив был. Пока умом не тронулся.

Его поддержал ещё один голос:

— Эх, сгубили Эдипа ни за что! А ванакт-то был хороший.

— И чем же хорошим он прославился? — спросил Автолик.

Голос его прозвучал не очень громко, но так, что услышали все. Толпа не то что бы притихла, но чуть от Автолика отхлынула, не зная, что у царя-без-царства на уме.

— Он Сфингу извёл! — раздался чей-то юношеский высокий голос.

Автолик усмехнулся.

— Сфингу? Да. Это он герой. Не то, что некоторые.

— Знаешь ведь, волк, — неприязненно проговорил седой муж в кожаном мясницком фартуке, — как дело было. По глазам вижу.

— Знаю, — спокойно согласился Автолик, — и про Сфингу и про иное. Я многое мог бы рассказать про этого завистливого мстительного мерзавца, которого вы тут жалеете.

— Но не скажешь?

— Не скажу.

«Сам себе волк» взял дочь под руку, и они вместе отправились выбирать для неё подарок. Ну и скупать всё, что наказывала привезти Амфитея.

Толпа разочарованно загудела.

Лаэрт увязался следом. Он решил непременно познакомиться с девушкой, которая так поразила его ловкостью и изящным танцем. Хотя она и шла вместе с отцом, Лаэрта это нисколько не смутило. Какая-нибудь возможность найдётся, в конце концов, хоть раз, да отвернётся отец этой красотки.

Пожарник поначалу ворчал, что Лаэрт помчался за девчонкой. Но потом оказалось, что девица с отцом, а значит и Лаэрт, шли в ту часть рынка, куда хотел попасть Хатем. За время скитаний ремту сносно выучился говорить на языке ахейцев, но иной раз и ему требовался толмач, который хорошо разбирался в здешних делах.

Автолик остановился возле торговцев заморским благовониями и принялся что-то горячо им доказывать. Девчонка вертела головой, и скоро увидела, что её внимательно разглядывает тот самый парень, который восхищался её танцами. Лаэрт старался поймать взгляд девушки, подмигнуть ей, словом, хоть какой-нибудь ей знак подать. Он стал спиной к другому прилавку, и совсем не помогал Хатему в его разговорах с торговцами.

Впрочем, Пожарник справился и без него. Он хлопнул Лаэрта по плечу и сказал:

— Вот! Смотри! Это как раз то, что мне надо!

С этими словами он сунул под нос парню маленький мешочек. Лаэрт даже вздрогнул от неожиданности. Заглянул внутрь и увидел там россыпь жёлтых и коричневых кристаллов.

— Что это?

— Посвящённый Тутемхеби учил, что для неугасимого огня, который лишь разгорается от воды потребны красно-коричневые кристаллы. Это они и есть!

— Тебя, похоже, надули, — осторожно сказал Лаэрт, — это больше похоже на обычную живичную камедь. В Апасе её — хоть жопой ешь.

— Да? — видно было, что Пожарник засомневался.

Лаэрт взял щепоть кристаллов.

— И она скорее жёлтая, чем красная.

— Действительно... — пробормотал Хатем.

Он вздохнул и протянул Лаэрту маленький горшочек с два кулака размером.

Лаэрт учуял запах ладана.

— А это тебе зачем?

— Посвящённый Тутемхеби... — начал было Хатем, но не закончил.

Задумался. На лице его последовательно отразились разочарование, отчаяние, злость и смирение.

— Ну хотя бы серу нашёл, — пробормотал он еле слышно.

— У сикулов? — спросил Лаэрт, — я Тулла-сикула тут видел.

— Там, да, — неопределённо махнул рукой Хатем.

— Ну вот видишь, твоё желание исполнилось. Теперь моё исполнить надо.

Автолик вновь встретил знакомых. Слово за слово, опять затянуло в беседу. Но и дочке скучать не пришлось. Торговцы разглядели, что подошли богатые покупатели. Тогда к Антиклее сами подбежали продавцы украшений.

И на табурет её усадили, разложили на куске полотна перед девушкой множество серебряных украшений. Даже маленькое бронзовое зеркало принесли. Всё для тебя красавица, только купи!

Автолик кивнул дочери, мол, выбирай, что душе угодно! А сам отошёл чуть в сторону, чтобы не мешать другим покупателям, да и продолжал рассказывать знакомым о том, какие урожаи бывают в Чёрной Земле. Вот там-то поля, и работать почти не надо, всех великая река кормит.

Антиклея услыхала о чём отец завёл разговор, да и сообразила, что дело надолго. Автолик мог бесконечно рассказывать о жизни в дальних краях. Уж ей не придётся торопиться, выберет себе самое лучшее.

А перед ней такую красотищу разложили! Серёжки всех форм и размеров, украшенные янтарём, бирюзой или гранатом. Кольца, браслеты, бусы из сердолика с серебряными подвесками. Она принялась примерять украшения, поглядывая на себя в зеркальце.

А вот попробуй выбрать самое лучшее! Здесь всё ей шло, всё просилось в домашнюю шкатулку. Пожалуй, отец скупиться не будет, но всё и сразу точно не купит. Да ещё и смеяться над ней будет, мол, снова дочка выбрать не может. Как и с женихами.

Потому она придирчиво разглядывала браслеты, вдевала в уши то одну, то другую серьгу, рассматривала себе в зеркало.

Антиклея так увлеклась, что не заметила, откуда перед ней появился то самый парень.

Он улыбнулся ей и сказал:

— Что за девица! Всё ей идёт, что на себя не наденет!

Антиклея быстро поглядела на себя в зеркальце и смутилась. В ушах у неё вдеты разные серьги, на подоле были разложены ещё десяток пар. На шее висело несколько бус и цепочек, на каждом пальце по кольцу, а браслетам, которые она примеряла, и счёта не было.

— А что ты не наденешь, во всём хороша будешь! — повторил незнакомец.

Антиклея улыбнулась парню и заявила:

— Да. Отец мне обещал подарить всё, что понравится! За то, что я венок на танцах заслужила!

Она поправила венок, который шёл ей куда лучше любых украшений.

— Счастливая ты, что такой заботливый отец есть, — продолжал парень, — да только такой красотке от отца родного подарков мало будет. Наверное, есть ещё кто-нибудь, кому хочется тебя подарком порадовать?

— Мама мне никогда не отказывает, а от брата ничего не допросишься, — вздохнула Антиклея.

Парень улыбнулся ещё шире. И тут же Антиклея сообразила, как же она сглупила. Парень ведь окольными путями расспрашивает, есть ли у неё жених. А она возьми да всю правду скажи, что тут сделаешь!

Потому и продолжала, чтобы незнакомец не счёл её простушкой:

— Да мне и от отца подарков довольно. Он ведь богаче многих басилеев, хоть сам и не царь.

Парень сразу приуныл, но Антиклея не сообразила к чему это. Только сказала:

— Самые знатные люди в наш дом приезжают, потому, как отца даже сам ванакт уважает.

Если она и хотела произвести на парня впечатление, то ей это удалось. Правда, получилось не так, как хотела Антиклея. Парень только нахмурился.

Вот тут Антиклея и догадалась, что явно сказала что-то не то. А вдруг парень возьмёт, да и уйдёт прямо сейчас. Нет, надо исправлять положение!

Антиклея ресницы опустила и улыбнулась ему. Так ласково, словно просила кормилицу поработать на ткацком станке вместо неё. А потом поправила локон, который спадал на грудь, и потеребила серьгу. Да ещё и ножкой покачала, отчего ракушки на сандалиях нежно зазвенели. Тут бы парню уже понять намёк, да только их приятной беседе помешали.

— Эй, Лаэрт! Пойди-ка сюда! — крикнул ему пожилой муж.

— Это отец твой? — спросила Антиклея.

— Нет, — коротко ответил парень.

Он направился к окликнувшему его старику.

— Выходит, хозяин, — досадливо пробормотала Антиклея.

Лаэрт не ждал, что Беллерофонт объявится так скоро. Видать и в этом дворце его приняли прохладно.

«Пегас» стоял в Кенхереях, восточном порту Эфиры. Тут недалеко. Снова наняли колесницы и поехали в город. Гиппоной на этот раз взял с собой побольше людей, тут его ни в чём не подозревали и не ограничивали.

Главный торг располагался у западного моря. Лаэрт и Пожарник отправились слоняться по торговым рядам, а Гиппоной направился к молодому басилею Дамафонту, своему родичу. В Эфиру «Пегас» пришёл из-за желания Гиппоноя принести жертвы в гробницах отца и матери, поклониться им напоследок. Больше возвращаться на родину Беллерофонт не собирался. Однако поговорить с родичем следовало всё равно, хотя после приёма у ванакта Гиппоной на ахейскую помощь уже не рассчитывал.

Так и случилось. Дамафонт дорогому родичу не обрадовался. Да и не могло быть иначе. Гиппоной, как старший внук Сизифа на Эфиру больше прав имел, а Дамафонт был Сизифу правнуком, да и по младшей ветви.

Впрочем, на здешнюю власть Гиппоной не покушался. Всё уже в прошлом, он проклятый и отрезанный ломоть. Во дворце и у толосов он не задержался. И жертвы-то не сам принёс, а лишь серебра жрецам отсыпал.

Отправился искать своих на рынке, но прежде, чем нашёл, увидел одного человека, которого до скончания времён видеть не желал.

Этого человека он некогда проклял.

Автолик Беллерофонта не заметил, а тот уже давно скрытно следовал за ним по торговым рядам.

Антиклея внимательно следила за разговором старика и молодого, хоть и не слышала ничего. Старик долго выговаривал что-то Лаэрту, жестикулировал. В какой-то момент ей показалось, будто он ткнул в неё пальцем.

Наверное, бранил, что парень с ней говорил, а от какого-то дела отлынивал, решила Антиклея. Потом старик ещё долго убеждал парня в чём-то, а тот всё отказывался. Пока хозяин не потерял терпение, махнул на него рукой и пошёл куда-то в сторону. За ним двинулись двое невозмутимых мордоворотов. Парень остался стоять там, где стоял, и больше на неё не глядел.

Вот, неудача. Пришлось Антиклее вернуться к выбору подарков. Но тут у неё за спиной раздались крики. Антиклея повернула голову.

В разговор отца и его собеседников встряли ещё люди и один из них чего-то завёлся на ровном месте:

— Да ты врёшь всё! Не бывает нигде таких урожаев!

— С чего мне врать-то? — удивился Автолик, — жил я там много лет, оттого и знаю.

— Ничего ты не знаешь, старый козёл! — поддержал недовольного другой, — благородного мужа погубитель!

Автолик не стерпел оскорблений и молча двинул обидчику в морду. Тот отлетел назад и плюхнулся на задницу. Несмотря на возраст «Сам себе волк» был ещё весьма крепок.

Началась потасовка. На Автолика насели сразу трое, его заслонили работники, у кого-то в руках уже блеснул нож.

Антиклея испуганно озиралась по сторонам. Что ей делать, она не знала.

— Эй, покажите мне вон ту цепочку! — раздался над ухом низкий голос.

Прямо перед Антиклеей появился пожилой муж, который увёл Лаэрта. Он ткнул в одну из цепочек, которая висела на шее у девушки. А сам вдруг разом перевернул прилавок с украшениями. Серебряный дождь посыпался на землю.

— Ах ты, растяпа, девка! — пожилой мужчина укоризненно покачал головой, — все побрякушки уважаемым купцам рассыпала!

Антиклея хотела было возмутится, что он сам это сделал, а она ничуть не виновата. Купцы не стали слушать её оправданий. Они бросились собирать украшения.

А у Антиклеи вдруг дыхание перехватило. На голове у неё мигом оказался толстый шерстяной плащ. Она даже крикнуть не успела, как на плащ накинули верёвку, которая едва не стянула ей горло. Чьи-то руки подхватили её и потащили. Она извивалась, пыталась вырваться, но всё было напрасно.