Далёкая гроза

Глава 8. Львы, львята и заноза в лапе

Год спустя. Микены

— Не врёшь?

— Нет, господин, — раб согнулся в поклоне, — как можно?

Атрей недоверчиво хмыкнул.

— Никогда бы не подумал. Чего это на него нашло?

— Может умом тронулся? — предположил раб.

— Может... — задумчиво проговорил Атрей.

Спохватился:

— А ну-ка пасть захлопни! Ишь, распустил язык, пёс!

Раб втянул голову в плечи и согнулся ещё ниже. Пролепетал нечто несвязное.

В дверь постучали.

— Ну кто там ещё? — раздражённо спросил Атрей, — катитесь к воронам!

— Не могу! — раздался голос из-за двери.

— Чего не можешь? — Атрей узнал голос доверенного своего брата.

— К воронам не могу!

— Тьфу ты... Входи давай. Чего надо?

В комнату сунулась лысая башка.

— Так это, царь-то в отъезде, — проговорила башка.

— Я знаю. И что?

— Посол спрашивает, сколько ждать?

— Проклятье! Да мне-то почём знать?! Царь вернётся и примет.

— Ну да, оно конечно. Так это, послу-то что сказать?

— Ждать! — рявкнул Атрей.

Башка исчезла.

— А вдруг он того... — пробормотал раб, — этого...

— Того, этого, покаркай мне тут! Вели там лошадей запрягать, за царём поеду, а то Хряк посла промурыжит и так до войны доведёт.

— Не, — неожиданно заявил раб, — не доведёт. Посол-то молодой. Был бы старый, точно бы до войны озлился. А молодой... Не. Не доведёт.

Когда конюхи подготовили коней и колесницу Атрей выехал из города, но едва миновал Львиные Врата, как дипломатическое затруднение разрешилось само собой — на дороге в Немею показалась вереница колесниц. Не меньше дюжины. На передней стоял сам царь, ванакт Эврисфей. Он и лошадьми правил. Да при этом, вот же диво, в панцирь облачился, хотя в том не было никакой нужды, никакой войны вокруг не имелось. Её вообще южнее Перешейка уже много лет не случалось, отчего и усомнился лавагет Атрей в душевном здоровье ванакта.

А тот выглядел необычно бодро. Последние-то пару лет натурально кис во дворце. Но вот как Капрей с Самоса вернулся и чего-то царю на ухо шепнул, так тот необычайно повеселел. А ещё, виданное ли дело, стал воинскими забавами увлекаться на старости лет, чего с ним и в молодости не случалось. Панцирь надевал и дротики метал с колесницы. Ну как метал... Атрей настращал всю дворцовую стражу, что если у кого усмешку увидит — голову снимет.

— Ты куда это собрался? — окликнул Эврисфей лавагета.

— Так за тобой, великий царь. Тут дело срочное тебя дожидается.

— Чего стряслось?

— Посол кетейский прибыл, три дня уже ждёт.

— Гневается? — усмехнулся Эврисфей, — знаю я, сколь его язык остёр, когда он чем-то недоволен. Терпите, раз уж раздражение его сгладить не сумели.

— Так это... Насчет острого, языка, — кашлянул Атрей, — не Астиар это.

— А кто? — удивился царь.

— Да сопляк какой-то. Брат аж плюётся, что это ванакт Катусилас нас унизить решил.

— Даже так? Ну что ж, посмотрим. Готовьте приём.

Пока дворцовые кухонные слуги все в мыле собирали приличествующий званию посла обед, царь принимал ванну (не столь роскошную, как у старой карги Алкмены),

Наконец он явился в мегарон, где уже ожидали оба особо приближенных брата Пелопида. Здесь же находились ещё несколько гекветов, влиянием пожиже, чем Пелопиды, даром, что коренные микенцы в отличие от братьев. Выстроилось полдюжины слуг для особых поручений и среди них диглосс-переводчик.

Высоко взлетевшему брату давно не по чину исполнять обязанности калетора-глашатая. Капрей встал по правую руку от трона, а лавагет по левую.

Новый царский калетор голосом обладал столь мощным, что иной раз, его услышав, слуги не знали, что делать — поклониться до земли или наоборот замереть и превратится в статую.

— Высокий посол ванакта Катусиласа, достойнейший Астианакс! — провозгласил глашатай.

— Пусть войдёт посол брата моего, великого царя! — милостиво разрешил Эврисфей.

Скрипнули массивные дубовые двери и на пороге мегарона появился Астианакс в сопровождении полудюжины мешеди, одетых в белоснежные длинные рубахи, расшитых синими узорами, и высокие шапки.

Сам посол был одет почти также, только ещё на плечи набросил роскошный шафрановый плащ.

Астианакс церемонно приветствовал ванакта. Один из слуг за его спиной семенил за послом и тащил стопку массивных табличек. Астианакс взял в руки первую из них и с выражением принялся читать.

По-аккадски.

Сей язык всеми великими царствами признавался как посольский. Эврисфей его знал и письмена разбирал. Ванакт своим образованием мог потягаться со знатнейшими вельможами Хатти, но многие его приближённые подобной учёностью не отличались и ванакт милостиво позволил им узнать, о чём шла речь в послании восточного соседа. Астианакс делал паузы, передавая слово диглоссу.

Речь шла о делах заморских, для Престола Льва неприятных. На губах же Эврисфея, как только он понял, о чём речь, появилась снисходительная улыбка. Будто наяву перед ванактом стоял автор письма. Седые длинные волосы, седая щетина пробивается на недавно гладко выбритом лице, испещрённом морщинами. Мешки под глазами.

Впервые Эврисфей встретил посла Астиара много лет назад. Тот был блестящим придворным, мужем в полном расцвете сил. Позже они встречались несколько раз и ванакт наблюдал, как седина серебрит волосы посла, как меняется его лицо. Ну, казалось бы, чего необычного? Все люди смертны, никто из доживших до преклонных лет не избежал морщин. Но одно дело каждый день видеть лица приближенных или рассматривать в бронзовом зеркале собственное. Они меняются незаметно, сложно вот так в одночасье осознать, как неумолима старость. И совсем другое — увидеть знакомого после многих лет разлуки. Для Эврисфея этот зрелый муж, а потом седой старик стал отражением самого царства Хатти, отражением его властителя, ибо с самим «ванактом Катусиласом» владыка ахейцев никогда не встречался.

«Дряхлеет лев».

Не так уж давно он и о себе так думал. Ныне же слова Капрея будто свежих сил влили в жилы. Эврисфей вновь ощутил этот удивительный вкус, казалось, уже утраченный. Вкус к жизни. Хотелось жить, созидать мощь государства. Хотелось оставить наследнику великое царство. На востоке всходило солнце, но не для дряхлого соседа. Всходило для Микен. Молодых Микен, будто не разменяли они уже не одну сотню лет. Но именно при нём, ванакте Эврисфее, город приобрёл новый облик. Будто роскошная золотая диадема с самоцветами увенчали холм новые стены и Львиные врата, сражающие наповал гостей своей мощью. Разве способны такое выстроить люди? Нет, конечно. Это строили циклопы. Кто сможет тягаться с ними?

И вот перед царём стоит не Астиар. Какой-то мальчишка. Как к нему относиться? Эврисфей смотрел на Астианакса, но видел перед собой не его. Видел того, кто был молод и силён, а потом вдруг ослабел, состарился.

Будто наяву. Это ведь так легко представить, достаточно примерить на себя...

В полдень было уже довольно жарко, так что Хастияра иной раз одолевала лень. Бывало и с кресла не хотелось вставать, куда уж делами заниматься. Даже думать ни о чём не хотелось, мысли вязли, крутились одна за другой, всё повторялись, но приходили к одному неизбежному выводу. Это старость пришла, никуда от времени не деться, никому не избежать участи всех смертных. Теперь и жара донимает, что поделать, всё стало не таким, как раньше.

Ставни в царском архиве настежь раскрыли, но прохлады не было. В горячем воздухе висела пыль, она медленно оседала на столе, на стопках глиняных табличек.

От жары расплодилась всяческая мошкара, она летала в неимоверных количествах даже в городе. Вот и сейчас в окно влетел мотылёк, бледно-жёлтые крылья то и дело мелькали у Хастияра перед глазами. Он кружился над столом Первого Стража, а он никак не мог заставить себя прихлопнуть надоедливого мотылька.

Крылышки мелькали в воздухе, мотылёк долго кружился над столом, а потом опустился на табличку с письмом. Вот тут уже Хастияр не утерпел, размахнулся и прихлопнул мотылька. Да едва не перестарался и не уронил письмо на пол.

Хастияр брезгливо вытер руки, словно убил одним махом целое полчище подобной дряни, хуже которых только саранча. Если бы можно избавиться от неприятностей, о которых шла речь в этом письме, также просто, как и раздавить бабочку.

Но не выйдет, слишком давно началось всё это, слишком долго запутывался узел. Множество человеческих судеб переплелось в нём. Нельзя ни распутать его, ни вернуться обратно, в те давние времена, когда всё только начиналось.

Хастияр взял в руки одну из табличек, составлявших письмо. На столе их лежало несколько. Все покрыты сотнями мелких клинышков. С первого взгляда и не разобрать, где тут начало, где конец.

«...Тогда он напал и разрушил город Аттаримма. Он сжег его вплоть до стен царского города. И вот, как люди страны Лукка обратились к Тавагалаве, и он пришел в эти страны, также они обратились и ко мне, и я спустился в эти страны...»

— Когда я прибыл в город Саллапа, он прислал мне навстречу одного из своих людей с просьбой: «Прими меня в подданство и пошли мне тухканти, он сопроводит меня к Солнцу!»

Астианакс читал громким голосом. Даже и не сказать, что читал — декламировал, лишь изредка бросал взгляд на табличку и почти неотрывно смотрел на царя Аххиявы. Письмо он знал наизусть.

— И я послал ему престолонаследника с приказом: «Иди! Посади его на колесницу рядом с собой и проводи его сюда». Но он престолонаследника отверг и сказал «нет!» А разве престолонаследник не истинный представитель царя? Он держал царя руку, и вот после этого он сказал ему «нет!» и унизил его перед странами, и, больше того, сказал: «Дай мне царство здесь же, на месте! Если нет, я не приду!» Когда же я прибыл в город Валиванда, я ему написал: «Если ты просишься под мою власть, то смотри, сделай так, чтобы, когда я приду в город Йаланда, я не нашел в городе Йаланда твоих людей...»

Лица ванакта не покидала усмешка. В речах посла не было ничего нового. Собственно, это витиеватое и даже запутанное послание при желании можно было уместить в несколько слов, но по обычаям Хатти здесь следовало растечься мыслью по древу. Вернее, по глине. На серебро кетейцы тратиться не стали. Не тот случай.

Как обычно, не дождёшься от них краткости, любят они многословно из пустого в порожнее переливать.

Разбил Катусилас Этеокла. Ну что ж. Так бывает. Старый лев не сам копьём разил, имеются у него хорошие воины и полководцы, вот и наваляли молодому. Тот сбежал из Ликии зализывать раны. Домой сбежал, в Фивы. Ну разве не прекрасно?

А Беллерофонта сами боги покарали, это и вовсе чудесно. Всё в пользу Микен складывается.

Баламут-троянец удержался. Внезапно оказался законным наследником Беллерофонта. Его тоже из Ликии выпнули и он теперь, как докладывали лазутчики, снова ураганит у восточного побережья, а временами отсиживается на Лесбосе.

Эврисфей всё больше улыбался.

Посол привёз не пожелание доброго здоровья, не угрозы.

Он привёз жалобу.

— ...Я написал к Пиямараду: «Явись ко мне!» И моему брату я тоже ещё до границы написал следующее: «Я хочу его взять потому, что Пиямараду беспрестанно нападает на мою страну. Знает это мой брат или нет?» Когда же гонец моего брата пришел ко мне, он не принёс мне привета, и не принёс мне дара, но только сказал: «Царь страны Аххиява написал Атпе: выдай Пиямараду царю страны Хатти!» Тогда я пошел в город Миллаванда, и пошел я, так решив: «Слова, которые я скажу Пиямараду, подданные моего брата пусть тоже услышат!» Тут Пиямараду сбежал на корабле. И обвинение, которое я против него выдвинул, Атпа и Аваяна, оба они тоже слышали. Почему они всегда умалчивают об этом деле?

Астианакс взглянул на табличку, потом посмотрел на ванакта и спросил:

— Не потому ли, что он им тесть?

Эврисфей пальцем поманил Капрея. Первый геквет склонился к царю и тот шепнул ему:

— Какой прыткий паренёк...

Атрей услышал, прыснул в сторону.

— Это Антибий наш что ли зятёк троянца? — спросил царь.

— Болтают, — пожал плечами Капрей, — вроде есть у троянца дочь в детородном возрасте, и он сговорил её за Антибия.

— Ну-ну, — оскалился Эврисфей, — совет, да любовь.

— ...Разве я не посылал престолонаследника со словами, — продолжал говорить Астианакс, — «Иди! Приди к нему, возьми его за руку, посади на колесницу рядом с собой и проводи его ко мне»? Если же он говорит: «Я устрашился, что меня убьют», — то разве я не посылал к нему престолонаследника, и не велел ему так: «Иди! Дай ему клятву, возьми его за руку и проводи его ко мне»? Что же касается убийства, которого он устрашился, то разве в стране Хатти ведется такое кровавое дело? Это не так! Смотри, я послал Дабала-тархунду, возничего. Дабала-тархунда не какой-нибудь там низкопоставленный человек. С моей юности он ездил со мной на колеснице возничим, и с твоим братом, с Тавагалавой, он тоже ездил на колеснице. Вот, Пиямараду я уже давал поруку, а сверх поруки я посылаю следующее: «Приди, обратись ко мне с просьбой, и я продвину тебя на твоём поприще...»

Эврисфей посмотрел на Капрея и проговорил:

— А ведь отличная заноза вышла для «брата моего». Знаешь что? А не зазвать ли нам сюда троянца? Я тут подумал — его одарить стоит. Сам того не желая, неплохим союзником выходит.

— Кетейцы только сильнее взбесятся, — сказал геквет.

— Вот-вот, — поддакнул Атрей, — они и так уверены, что троянец тебе служит, великий царь.

— Ну и что мне с того? Вы послушайте, что они тут наплели, — Эврисфей молнул головой в сторону Астианакса, — плачутся, жалуются! Совсем спёкся Катусилас!

— Может и так, — задумчиво сказал Капрей, — один сидонянин, что серебро моё получает, сказал, будто восточный царь кетейцев сильно беспокоит.

— И верно, стоит троянца приветить, — принял решение ванакт.

Астианакс закончил читать письмо.

— Благодарю тебя, достойнейший, за доставленные речи брата моего, — сказал Эврисфей.

Посол сдержанно поклонился. Переговоры царя с советниками и их ухмылки его насторожили.

— Однако я немало удивлëн упрëкам брата моего, — Эврисфей опëрся о подлокотник трона и чуть подался вперëд, — разве троянский басилей зовëт себя моим подданным? Почему брат мой, великий царь, взывает ко мне, дабы я приструнил его?

— Ведомо моему Солнцу со слов хазанну Милаванды о дружеских отношениях приама Трои и твоего, великий царь, наместника Антибия, — ответил Астианакс.

Сейчас он говорил на ахейском и в диглоссе более не было нужды. Хастияр зятя натаскал хорошо. Тот и имена не коверкал, да и вообще очень чисто говорил.

— Это лишь слова. Мало ли какому самоуправству предался родич мой, за то с него спрос будет, но прежде следует и его речи услышать. Разве в Хатти принято судить человека, не выслушав его?

— Не принято, — согласился Астианакс.

— Воистину так, — ванакт откинулся на спинку трона, вальяжно, будто сытый кот, коего некогда подарил детям Хастияра царь Чëрной Земли, — наслышаны мы о милосердных законах Хатти. Великая в них мудрость и справедливость. Потому и удивлëн я упрëкам брата моего. Не счесть бы их огульными.

Эврисфей повернулся к геквету.

— Верно, Капрей?

— Истинно так, великий царь. И я удивлëн. Особливо тому, что великий царь Хатти зовëт братом твоим проходимца Этеокла.

— Действительно, — кивнул Эврисфей и повернулся к Астианаксу, — фиванский басилей достоинство предков своих совсем истончил. Бегает по чужим землям, безобразничает. Но разве сторож я ему?

Астианакс только зубами скрипнул. Они же откровенно насмехаются. Зря, ох зря тесть это посольство затеял. Лабарна к идее без воодушевления отнëсся. Скоротечная война в Лукке закончилась наведением порядка, да вот только здоровье Солнца совсем пошатнулось. Таваннанна же и вовсе от дел с Аххиявой устранилась. Астианакс знал, что она вся в заботах о восточных пределах царства. Одного с другим принимает хазанну городов на границе с Митанни, о делах тамошних печëтся.

Посольство это Хастияр единолично организовал. Неужто Первый Страж, что всегда бил в цель без промаха, на старости лет промахнулся?

— Ну что же, — сказал Эврисфей, — над речами брата моего следует крепко подумать, прежде чем дать подобающий ответ. Покуда ожидай, достойнейший, отдыхай, будь моим гостем и всеми благами жилища моего пользуйся без стеснения. Ответ брату моему тебе подготовят днями. Ныне же раздели со мной трапезу!

Ванакт хлопнул в ладоши и в мегарон вошли музыканты.

Астианакс снова поклонился. Его со всем почтением провели к богатому столу и указали место подле самого ванакта. Эврисфей рассчитывал разговорить юнца, как видно, неопытного. Узнать ещё чего-нибудь интересного, чего не пожелал сообщить Астиар.

Ванакт вновь наклонился к Капрею:

— Ну, коли так дальше пойдëт, то, глядишь, увидим, как братца твоего в Каркийе приветят освободителем от кетейского ярма. А он и меча не обнажит.

Капрей захихикал.

Его брат, слова эти слышавший, усмехнулся.

— Так и будет, боги свидетели. С мечом или без оного, — негромко проговорил лавагет.

— А троянские копья-то, глядишь, и в другую сторону повернутся, — закончил Эврисфей.

А далее вино лилось рекой, а вокруг посла кружились обнаженные танцовщицы с цветами и лентами в волосах.

— Ночью подложи ему одну поумнее, — шепнул Эврисфей первому геквету, — чтоб, значит, титьки, задница, глаз не оторвать. Но главное — здесь.

Он поднёс палец к виску. Капрей понимающе кивнул.

Хаттуса

В этом году весна пришла рано. На горных склонах растаял снег, быстро просохли дороги. К тому времени Карди дни считала, всё ждала, когда потеплеет. Ранней весне она обрадовалась, как никогда в жизни. Будто боги услышали именно её и пробудили землю до срока.

Ей казалось, что эта весна принесёт перемены, жизнь станет лучше, появится вдруг нечто, чего она сама давно ожидает. Она и сама не знала, почему сердце так хотело перемен. Кажется, всё у неё благополучно. Астианакс вернулся живой и здоровый из рискованного путешествия, заслужил похвалу великого царя. А главное, отца. Хастияр теперь не скупился на похвалы зятю.

В доме наступил мир и покой, но продолжался он недолго. Прошла пара месяцев после возвращения Астианакса домой, как Хастияр придумал ему новое задание.

Карди возмутилась.

— Как это послом? Он только вернулся!

— Такова царская служба. Я в его годы успел съездить в три посольства и сходил на одну войну.

— Он тоже только с войны вернулся!

Хастияр хотел ей ответить одно, но запнулся на полуслове, и передумал. Сказал другое, неловко улыбнувшись:

— Ну... молодец. Догоняет.

Дочь шутку не оценила.

— Мужчины! Вам бы только догнать и перегнать! Только бы воевать! Жизнь забрать просто, а ты попробуй еë создать!

Хастияр едва не брякнул: «Вот ты этим и займись», — но вовремя прикусил язык.

— Других послов что ли нет?! — бушевала дочь.

— Это деликатное послание, — ответил отец, — не всякого пошлëшь. Кроме того, он потом поедет навестить наших добрых друзей. Передаст письма и подарки. Ты вот лучше выбери подарок для Амфитеи.

Первый Страж чрезвычайно озаботился тем, как закончился поход. Была объявлена великая победа, но, когда Хастияр узнал подробности, они ему не слишком понравились.

Лабарна очень устал и по возвращении принялся отдыхать. В его понимании это означало — пить с утра до вечера. Потому Хастияр решил уладить дела с Аххиявой самостоятельно. Так, как он теперь понимал это слово — «уладить».

Астианакс, прочитав письмо, удивился его тону. Тесть довольно долго объяснял, почему так написал, а не иначе. Каждое слово объяснял.

Астианакс кивнул, дескать — понял.

Не понял он ничего. Вернее, понять-то понял, но не принял.

Словами тут ничего не сделать, над этой озабоченностью только посмеются. Они только силу понимают. Неужто царство Хатти стало слабо?

Однако, делать нечего. Такова царская служба.

Астианакс уехал и для Карди вновь потянулись бесконечные дни томительного ожидания.

Аллавани предложила дочери сходить в гости к замужним подругам, некоторые из которых тоже сидели в разлуке с мужьями, кои несли службу в царëвом войске.

«Сходи, развейся».

Карди слушала, поначалу отказывалась. Тогда мать поступила по-другому. Стала просить Карди побольше общаться с роднёй, навестить великую царицу, а особенно её сына. Ведь Пудухепа так о нём беспокоилась, так просила Карди повлиять на непутёвого. Да и нехорошо забывать о родне, неправильно это, не по-людски.

Карди на подобные уловки и в детстве бы не попалась, но в этом случае проще было сделать, как мать просит и не обижать её. Потому дней через пять после отъезда мужа собралась и поехала во дворец, в гости.

В покоях царевича всё было, как обычно. За столом сидел сам Хешми вместе с привлекательной девицей. На ней было полупрозрачное платье из тончайшего такемского льна. Такое тонкое, что внушительная грудь будто голая. Да и натянуто оно было на ней так, что только шевельнись — сразу порвëтся. Глаза девицы подведены чёрной краской, а каштановые волосы завиты в кокетливые кудряшки. Она сидела у царевича на коленях.

Это и есть его митаннийка, догадалась Карди. Других гостей у царевича сейчас не было. Возле стола с кувшином ожидал виночерпий. Сам Хешми-Шаррума пребывал навеселе и подпевал своему любимому певцу.

Луттай подыгрывал себе на арфе и пел недавно им же сочинённую песню. Голос у лувийца был приятный, а вот приличному поведению не мешало бы поучиться.

— Заплати колдуну серебряным сиклем, серебряным сиклем ему заплати...

Напевали оба, а девица звенела в такт песни систром из Чëрной Земли.

Короче, картина весьма далëкая от благочинного времяпрепровождения, кое пристало благородной молодëжи по мнению таваннанны.

Едва Карди переступила порог, Хешми поднял голову:

— О, Мышка к нам пришла! Приветствую тебя, сестрица!

Митаннийка непристойно захихикала. Своё детское прозвище Карди терпеть не могла. Тем более рядом с этой пышнотелой размалёванной коровой. У Карди не имелось таких выдающихся внешних достоинств. Мужчины обращали внимание на фигуристых девиц, но не на мелкую Мышку. Потому Карди только фыркнула в сторону нахальной кадишту:

— Иди отсюда, шлюха.

— Иди, погуляй пока, — тихо сказал Хешми подруге и придал ей ускорение, шлëпнув по заднице.

Митаннийка скривилась, фыркнула, но подчинилась и направилась к выходу. Карди сделала вид, что кадишту тут и вовсе не было. Она спокойно села в кресло рядом с троюродным братом и кивнула слуге, чтобы ей тоже вина налил.

Луттай от неожиданности запнулся, песня прервалась. Он внимательно посмотрел на царевича, потом на его сестру. Карди махнула певцу, мол, дозволяю тебе остаться и продолжать дальше. Луттай вновь стал перебирать струны, но гораздо тише и несколько нестройно.

Царевич подался вперëд и спросил так тихо, чтобы не услышали ни певец, ни виночерпий.

— Тебя мать ко мне прислала?

— Ну да, — не стала запираться Карди, — беспокоится она, что я сижу дома и чахну. Боится, что заболею. Хасти же только уехал, а я уже в тоске. По еë мнению.

— Вот как, — Хешми явно был разочарован ответом, — так ты о своей матери говоришь, а я думал, что о моей речь. Да, тётя Аллавани всегда о тебе побеспокоится, а до меня никому дела нет.

Сказано это было с такой горечью и обидой в голосе, что Карди несказанно удивилась. С чего бы это братцу переживать, ему ли жаловаться на родителей? И мать, и отец всегда потакали царевичу, старались выполнить любое желание сына.

Странно это, Карди едва успела об этом подумать, как Хешми продолжил:

— Никто меня не слушает, хоть голову разбей, дела нет.

У Карди на уме было сказать что-нибудь зловредное, вроде того, что мать с отцом, как видно, упираются, чтобы не покупать ему очередную дорогую игрушку. Но она сдержалась, спросила учтивым тоном:

— Что же тебя так печалит? Если хочешь, расскажи мне о своих бедах.

Но Хешми в царском дворце вырос, одним добрым словом его не проймёшь. Он в свою очередь спросил у Карди:

— Что мои печали, то пустяки. А ты, сестра, даже на лицо исхудала. Вижу, что из-за мужа переживаешь. А ты не горюй, всё у него хорошо будет. Боги его без своей милости не оставят. Я недавно слышал, что отец его хвалил.

Карди в свою очередь чуть склонила голову.

— Пусть по воле богов всё случится.

— Да уж, — задумчиво промолвил Хешми, — всё в воле богов, да только знаем ли мы её? Может, им не жертвы и гадания нужны? Может, что-то иное? Ведь сказывают, что боги и люди говорят на разных языках. Откуда нам знать, что боги для людей приготовили? Что они наши мольбы понимают?

Сказав эти слова, царевич выпил полную чашу вина, залпом, даже не поморщился, будто воду ему налили.

Карди чуть пригубила.

Хешми-Шаррума смотрел на дно чаши, будто там, в последних каплях вина силился разглядеть нечто. Божественное откровение?

Карди невольно улыбнулась. Одëрнула себя и вновь приобрела серьёзный вид.

Спивается братец. Совсем молодой ведь парень. Хорошо, что хоть сейчас мужа с ней нет. Братец уж точно бы подбил Хасти на пару с ним пьянствовать.

Царевич снова заговорил, будто угадал её мысли:

— Без Хасти мне по душам и поговорить не с кем. Хорошо, что ты пришла.

Вот уж неожиданность, за последние пару лет Карди привыкла с пренебрежением думать о царственном родственнике. А ему поговорить по душам надо. Интересно, о чëм? Не о бабах же, и не о лошадях. А она думала, что ничто другое ему и не интересно.

— Так и не верит мне никто, говорил я с отцом и матерью, да только не захотели слушать, — продолжал царевич, — не верят мне, а я знаю, что нас в будущем ждёт, я один знаю. Мне это сами боги открыли.

Карди только бровь приподняла, ни слова не сказала, но царевичу еë молчания хватило.

— Сомневаешься, что со мною боги говорить будут? Не сомневайся. Я потомок великих царей Хатти, по слову деда моего, великого Мурсили, боги мор остановили и на изменников камень с неба обрушили. Ко мне боги свой голос обратили, да лучше бы мне его не слышать.

Он замолчал, но она разгадала его молчание верно. Вновь пригубила вино и попросила:

— Расскажешь?

Царевич щëлкнул пальцами, подзывая виночерпия. Тот наполнил его чашу, отнëс кувшин в угол и вооружился другим. Карди скосила туда взгляд — к заливанию глаз царевич подготовился основательно.

— Когда я был на празднике в подземном храме солнечной богини, то услышал дивный голос, он звенел у меня в душе, и никто другой его не слышал. Я один. Так говорить могут только боги. Голос сказал мне: «Скоро погибнет великое царство. Там, где город сейчас, лишь камни и глина останутся. Прахом пойдёт всё, что дорого людям. Способов нет, гибели той избежать. Смирись же, потомок великих царей. Ешь, пей, веселись, о беде ты не думай, жизнь у людей коротка, спорить с судьбой и богами им не дано».

Карди начало казаться, что это она, а не братец, выпила сегодня лишнего. Она покосилась на притихшего лувийца. Взгляд у него был испуганным. Похоже, с царевичем действительно было неладно, причём уже давно.

— А ты, значит, говорил об этом с отцом и матерью, рассказывал жрецам, но никто не послушал? — переспросила у него Карди.

Она не поверила, что подобное может быть правдой. Нахваталась сомнений от отца, коего жрецы недолюбливали, а еë двоюродный дед Пентесарис, ушедший к богам пять лет назад, как-то и вовсе в сердцах назвал «человеком греха». А ведь отец никого не убил, и не ограбил. Ну, то есть, он убивал на войне, но то другое. Он никогда не преступал законы. Как можно, ведь он Первый Страж.

Пентесарису не по нраву были речи о том, что, дескать люди сами способны мир свой обустроить дружбой между великими державами и боги здесь ни при чëм. Вот как простые каменщики возводят огромные дворцы, без помощи богов.

Как это боги ни при чëм? Гордыня обуяла Первого Стража. Поплатится он за неë.

— Отец меня вовсе не стал слушать, сказал, чтобы я пить переставал, пока не поздно. А сам-то... Поучатель выискался, поборник нравов молодëжи, не просыхающий. Матери сказал, да она не поверила. Ответила, что быть того не может, чтобы великая Хатти погибла. Да велела мне о таких вещах помалкивать. Только я думаю, что не показалось мне. Ждут нас большие неприятности. А мои мать с отцом, да твой отец не станут слушать. Ведь это из-за них, из-за того, что они наделали, ждут нас великие беды. Потому, и не слушают меня. Потому, и пью, — тихо сказал царевич.

Вот, значит, как. Ну, то не новости для неë, в какой-то мере. О том, что не туда движется царство, Карди уже слыхала от мужа. Всë удивлялась этим речам. А он вон от кого набрался. Что ж, могла бы и догадаться.

— Так что тебе не нравится, в чём отец мой и великий царь ошиблись? — она спросила скорее из вежливости, ибо допустить, что отец в чëм-то ошибся... Да скорее летом снег пойдëт.

— Давай расскажу по порядку, — поднял голову царевич.

Голос его странно дрогнул. Будто от недоверия, что кто-то готов его выслушать и не поднять на смех.

Он с готовностью принялся растолковывать Карди. Чаши и блюда на столе мигом выстроились в линию. Она обозначила границы Хатти и её соседей.

— Смотри сюда! Вот это мы, а тут Аххиява. Два берега друг на друга смотрят. Как ни крути, а мы навечно соперники, одно море делим. Что ни делай, а быть нам врагами навсегда.

Царевич вошёл в раж, он начал объяснять Карди, что обе державы обречены соперничать за власть над портовыми городами и проливами. Потому, доверять договору с великим царём Аххиявы нельзя. В конце концов, люди Аххиявы его нарушат.

— А в чём, по твоему мнению, отец ошибся? — спросила Карди.

— Ну, мы же хотели поставить в Аххияве царём нашего родственника, но не вышло. Трою еле-еле отстояли. В Арцаве о днях былого самовластия до сих пор помнят, волками смотрят.

— Я это знаю. Ошибка-то в чëм? — перебила царевича образованная девица.

— В том, что Хастияр, как навыдумывал себе за морем друзей, так и проникся мыслью, что с аххиява можно договориться. Подобно договору с мицрим.

— Немало лет уже прошло, — осторожно заметила Карди, — Риамасса Майамана клятве верен. Ни в чëм еë не преступил.

— Вот потому Хастияр и заблуждается, — твëрдо сказал Хешми-Шаррума, — думает, получилось раз, получится и в другой. А я иное говорю.

— Что говоришь?

Царевич опрокинул в себя очередную чашу, помолчал немного и сказал со странным ожесточением:

— Не может мира быть меж львом и человеком.

Карди покачала головой.

— Думаешь, отец размяк и перед Аххиявой стелется?

— Тебе вот прямо об этом говорю, — сказал царевич, — можешь ему донести.

— За кого ты меня принимаешь?

Хешми усмехнулся.

— Я, Мышка, всегда принимал тебя за мою добрую подругу. Даже когда ты сама считала иначе.

— Не зови меня Мышкой.

Он посмотрел на неë.

— Не буду.

Карди долго молчала, собираясь с мыслями.

— Ты не совсем прав, Хешми. Отец говорил, что Аххиява никогда наших обычаев не поймёт, что браки с их царями заключать, только попусту наших знатных девушек губить.

— А мицрим наши обычаи примут? Сестру мою родную отдали старику Риамассе. У неë даже имя теперь другое. Маатхорнефрура. Тьфу ты...

Он сплюнул на пол со злости. Луттай аж вздрогнул.

— Мать ещё и похвалялась этим...

Карди помолчала немного и попыталась вернуть разговор в сторону Аххиявы.

— Ты вот говоришь, будто отец стелется перед Аххиявой. А знаешь ли, что он подкоп под неë сделал? Если Аххиява против нас будет козни строить, всё у них само завалится. Это я про царя Эдипа говорю, который на родной матери женился. Отец его тайну раскрыл, и теперь Аххияву ждёт смута, подобное богопротивное дело добром не кончится.

Спорить с Карди царевич не стал. Блюда и чаши вновь пришли в движение. Теперь им пришлось изображать восточные рубежи Хатти.

— А теперь сюда погляди! Вот там, на востоке, у нас главный враг. Это Ашшур. Ещё наши деды говорили, что Ашшур — это мелочь, слуги Бабили. А вот и не мелочь оказалась.

Царевич махнул рукой в сторону двери, в которую вышла его митаннийская подруга.

— Видала её? Это подарок, мне её Мурану прислал. Дружбы ищет, ведь Ашшур и для них соперник. Только я и без подарков знаю, чем опасны соседи, которые у нас на границах крепости строят, да войско вооружают. Ну, а хуже всего то, что наше войско давно уже ни с кем не воевало. В том я вижу великие беды.

— Не воевало? — удивилась Карди.

— На Лукку намекаешь? Вот это как раз мелочь, — отмахнулся царевич.

«Ничего себе мелочь».

Она вспомнила с каким лицом Хасти рассказывал ей о пережитом. О собаке, облизывавшей лицо мëртвого ребëнка и смотревшей на него, Астианакса, глазами, полными мольбы, будто он, человек, могучий бог, мог щëлкнуть пальцами, и маленький хозяин тотчас бы встал, и они вместе побежали бы играть, как раньше...

Карди не нашла слов, чтобы возразить царевичу. Его слова глубоко тронули еë душу. Казались одновременно и разумными, и безумными. Благие поступки в прошлом могли обернуться несчастьями в будущем. Что же, родственнику удалось смутить её. Она не поверила, что подобные мысли внушили ему сами боги. Но они были вполне обдуманными, впервые посеяли сомнения у неё в душе.

Хешми вновь позвал виночерпия. Карди молча выпила. По жилам постепенно разливалось тепло, вот только несло оно не веселье, а тоску.

Развеяться и забыть о тревогах не удалось. Стало только хуже.

Царевич вновь словно мысли еë угадал. Он начал вспоминать детство, как весело было тогда.

— Помнишь, как мы с тобой танцевали на празднике, когда заключили брачный договор твоей сестры с Кадашман-Энлилем? Я тогда ещё хотел, чтобы Хасти тебя приревновал, а он не ревновал. Хватит тосковать! Давай ещё с тобой спляшем, как раньше?

Карди неожиданно для себя подала брату руку и вышла из-за стола. Хешми подмигнул певцу. Луттай тут же заиграл весёлую мелодию.

Домой Карди вернулась затемно. Привёз её возница царевича, да в дарёной колеснице. Брат едва ли не силой всучил её упряжку. Он совсем набрался и почти кричал, что лошади смирные, как раз женщине по силам. И она его смертельно обидит, если не примет подарка.

У ворот дома Карди встретил отец. Хастияр, нахмурившись, внимательно оглядел дочь, взял её под руку, чтобы не споткнулась. Она посмотрела на него, прикусив губу, натянуто улыбнулась и вдруг разрыдалась.

Он обнял еë, прижал к себе, маленькую и несчастную. Погладил по голове.

— Всё будет хорошо, девочка моя. Всё будет хорошо...

Микены

Астианакс проснулся оттого, что его толкнули в бок. Глаза удалось открыть с трудом, а голова была такой тяжёлой, будто за ночь её поменяли на огромный камень.

Первой, кого он увидел, оказалась обнажённая девица. Это она толкнула его в бок, когда вставала с ложа. Девица быстро натянула на себя длинную льняную китуну и начала расправлять складки и завязывать пояс. Хотя вчера вечером на ней никакой одежды не было, даже в пиршественный зал она заявилась голой, и так танцевала половину вечера вокруг его кресла.

Девица была весьма привлекательной, только лицо у неё было красным, будто рыдала всю ночь. Астианакс поглядел по сторонам. Нет, похоже такого чудесного дара, как кувшин с вином, ему не догадались принести. Придётся вставать, иначе его доконает похмелье.

Подробности ночи живо предстали перед мысленным взором. Кроме одной незначительной мелочи, которая никак не желала вспоминаться. Астианакс тут же решил прояснить дело:

— Тебя как звать? — спросил он у незнакомки.

Она поглядела таким взглядом, от которого бы сухая солома вмиг занялась огнём.

— Акрисия.

— Ак-ри-си-у, — пробормотал он по слогам, будто собирался записать имя и вспоминал значки письма Аххиявы. Он их, конечно, знал, накрепко вбиты в память наставником. Вот только мысль ворочалась медленно.

А вот иных наставлений, похоже, не усвоил. Перед глазами всплыло лицо Хастияра.

«Когда ты поедешь по велению и со словами своего царя в иную землю, не возжелай ни жены, ни дочери, ни рабыни тамошнего правителя. Хоть бы они и сами пришли к тебе на ложе. Ведь они придут движимые не страстью, а по воле своего господина. И будут склонять тебя выполнять его волю. И так распутство станет причиной твоей неудачи и большой беды для родины».

Н-да... Первый раз поехал с письмом лабарны, и сразу же обгадился. Хорошо хотя бы, что вроде не сболтнул ей лишнего.

Ведь не сболтнул?

Красотка собралась удалиться. Астианакс осмотрелся. Ларец на месте. Он приподнял крышку и вытащил пару серебряных колец.

— Возьми.

— Не нужны мне твои подарки. Господин всё равно отберёт их.

— Неужели ваш царь столь жаден и мелочен? — хмыкнул Астианакс.

Она промолчала. Больше всего Акрисии хотелось вцепиться в лицо ему и ногтями располосовать. Лавагет Атрей пообещал отпустить её на свободу, если сможет разговорить иноземного посла и узнает нечто важное о делах кетейского царства.

Но как-то криво всë пошло. Когда чужеземец дëрнулся последний раз, она с него слезла, принялась прижиматься, ластится и шептать восторженные слова, от которых он глупо лыбился и таращился стеклянными глазами. Она стала расспрашивать, не скучает ли он по дому.

— А я дальше, чем на день пути от Микен и не была никогда. Девчонкой совсем меня продали сюда. Расскажи о своëм доме.

И тут он действительно принялся ей изливать душу. Чем дальше, тем сильнее. Но как она не старалась направить его в нужное русло, он всë время срывался в свои переживания. Жаловался на жену.

Очень скоро она знала всë об их отношениях, во всех подробностях, словно прожила много дней с ними под одной крышей.

С пьяным упрямством Астианакс требовал, чтобы Акрисия объяснила ему причины их ссор, ведь она женщина, должна понимать такие вещи.

Рабыню одолела лютая ревность. Не столько к жене чужеземца, о которой тот думает, когда лежит с другой, а скорее к чужой вольной и богатой жизни.

Вино сделало своё дело. Слова чужеземца становились всë менее связными и вскоре он захрапел.

А она весь остаток ночи лежала с ним рядом и рыдала от бессильной злобы и отчаяния. Ничего не узнала. Свободы в этот раз не получит. А может, никогда не получит.

Астианакс подвинул к себе ларец, порылся в нëм и достал красивую серебряную цепочку с кулоном из сердолика.

Ему было стыдно.

— Всë же возьми себе на память, — Астианакс протянул рабыне украшение.

Она шмыгнула носом, отрицательно покачала головой, но подарок забрала и выскользнула из покоев посла. Будто и не было еë никогда.

А он сидел дурак дураком и пытался привести мысли в порядок.

Скрипнула дверь, отворилась. На пороге возник Анцили. Взгляд его показался Астианаксу укоризненным.

— Прошу тебя, не говори ничего. И так тошно.

Анцили мягко улыбнулся. Нет, не укоризненный взгляд. Понимающий.

— Ещë одно дело у нас, — напомнил верный помощник.

— Да, — кивнул Астианакс, — это приятнее будет.