Далёкая гроза

Глава 13. Кошки-мышки

Два года спустя, тридцать пять лет после битвы при Кадеше. Кирра

Морские волны катились друг за другом, ровные, одинаковые, без малейшего изъяна. Тёмно-синие, украшенные белыми барашками, они блестели на солнце. Волны чередовались с бахромой, которая была нашита на подол китуны по восточной моде.

Лаэрт осторожно погладил узоры, плоды труда искусной ткачихи. Он оглядел китуну ещё раз и сказал купцу, изо всех сил изображая безразличие:

— Неплохая работа. Сидонская или троянская?

Купец смерил его оценивающим взором, прикидывая, что ответить. Благоговеет перед заморским или чтит дедовские обычаи?

— А ежели местная?

— Да ладно? Куретская что ли? — удивился Лаэрт, — когда это они так ткать научились?

— Да не, не куретская. С Парнаса.

— Ишь ты. Волк теперь не только лесом торгует?

— Всегда не только лесом торговал, — ответил купец.

— Небось, хозяйка ткала? — спросил моряк, снова ощупав ткань.

Купец только хмыкнул, его позабавило само предположение, что хозяйка имения Амфитея самолично ткала на продажу.

— Тогда, выходит, хозяйская дочка? — не унимался Лаэрт.

— Слушай, парень, — купец засомневался в покупателе, — ты просто языком почесать пришёл? Если рубаха тебе не по средствам, так иди своей дорогой, а товар руками не мни. Найдутся добрые люди, вместо тебя купят.

Купец решил уж было забрать китуну у Лаэрта, но парень оскорбился подобным предположением. Он не может какую-то рубаху купить!

— Э нет, уважаемый! Не на того напал! Цену назови свою?

Купец назвал. Лаэрт выложил несколько медных прутков. Тут же взвесили их. Купец недоверчиво посмотрел на свои гирьки. Не стоила вышитая рубаха той цены, что парень, не торгуясь, заплатил

Китуна перешла в собственность Лаэрта. Торговец заулыбался щедрому покупателю и начал нахваливать другой товар:

— Ты не сомневайся, наилучшую вещь купил! Самый лучший товар во всех ахейских землях! Такого и в мастерских ванакта не соткут! Только за морем подобное и сыщешь! Недаром же хозяева в чужих землях, да в великих царствах бывали! При царских дворах многого навидались, да лучших мастериц оттуда привезли. Жена хозяина Амфитея, сама рода царского, за станком ныне не сидит, да за работницами строго наблюдает. Чтобы узор был затейливый и душу радовал. И дочку свою приучает к хозяйству, чтобы сама ткать и вышивать умела, и знала, как с рабынь работу спросить.

— Дочка разве не замужем ещё? — спросил Лаэрт деланно-небрежно.

— Нет, и не слышно, чтобы девицу просватали. То одного, то другого знатного человека в мужья ей прочили, но пока о браке ни с кем не сговорились, — рассказал купец, — погляди ещё на плащи узорчатые. Больно хороши будут, если вместе с той китуной надеть, что ты купил. Сама хозяйская дочь вышивала, ни одного с одинаковым рисунком нет.

Купец тут же развернул перед парнем с десяток расшитых плащей. У Лаэрта глаза разбежались. На каждом был выткан хитроумный узор. Верно, двух одинаковых не углядишь. Только всякий раз на плащах повторялись морские узоры. То волны, то дельфины, то корабли. А иной раз и вовсе затейливая вышивка — то ли водоросли, то ли морские звёзды.

Лаэрт засмотрелся на работу. Он представил себе лицо Антиклеи, как она старательно подбирает нитки для рисунка, следит, чтобы ровно ложились они на ткацком станке. Как живая, представилась парню девушка. А ведь почти пять лет прошло. Изменилась она, должно быть.

Лаэрт и думать не желал, чтобы девушка за прошедшие годы переменилась в худшую сторону. И теперь ему представлялась не щуплая девчонка, а восхитительная дева, с прекрасным лицом и соблазнительными формами.

Он так ушёл в собственные мысли, что не расслышал купца. Оказывается, ушлый торговец уже решил, что Лаэрт купит все плащи разом.

— Нет, уважаемый! Зачем мне все-то? Все я брать не буду, мне они в числе таком без надобности. Я возьму только вот этот!

Лаэрт указал на плащ, который ничем не выделялся из остальных. То есть, был таким нарядным, как и другие. Просто ближе всех оказался. Но Лаэрт не хотел, чтобы купец догадался об истинных целях его покупок и сказал:

— Беру вот этот! Он по узору к новой китуне подойдёт!

Прихватив покупки, Лаэрт побрёл к морю. Здесь, в Кирре, порт беднее, чем, скажем, в Эфире. Там причалы каменные, а тут деревянные. Многие корабли и вовсе просто на берег вытащены. Как и их с отцом ладья «Миухетти». Аркесий так назвал её после одного из путешествий в Чёрную Землю. Когда Лаэрту было пять, он спросил отца, что это значит. Тот ответил, что «хетти» означает — «охотиться». А «миу», это такие небольшие зверьки, размером поменьше собаки, но побольше ласки. Там их считают священными, посвящёнными богине Бастет и держат в домах. Мышей они ловко истребляют, зерно берегут. Понравились они ему очень.

Лаэрт подозревал, что дело тут не только в милых зверьках. Много лет прошло, а у отца теперь всегда главная ладья называлась «Миухетти». Одни ветшали, строились новые, но имя оставалось неизменным. С чего вдруг такая к нему любовь, басилей Итаки никогда не распространялся.

Аркесий сидел возле шатра, помешивал кашу в котелке. Четверо моряков осматривали днище ладьи. Рядом с шатрами громоздились тюки и горшки. В нескольких особенно крупных росли молодые деревца, саженцы. Гранат, перекупленный на острове Розы, из Чёрной Земли привезённый.

— Чего купил? — спросил Аркесий.

— Матери хотел подарок, да только мужские рубахи приглянулись. Вот, гляди, тебе в пору будет.

— Ишь ты, — оценил покупку отец, — нарядная какая. Перед кем мне красоваться? Перед козами?

— Перед матерью, — буркнул Лаэрт.

— Да она меня запилит, что впустую серебро потратил.

— Я только медь, — ответил сын.

Аркесий пощупал плащ и вздохнул.

Возвратился блудный сын, что не нажил ни богатства, ни славы. И был прощён отцом. Аркесий даже не вспомнил, что сам указал родному чаду на двери. Потому как несколько лет мучался в одиночестве. Вот так получилось — при живой жене, Халкомедусе, матери Лаэрта, был басилей Аркесий очень одинок.

Когда же сын вернулся, обнял его отец, не удержав слёз. Старые разногласия в одночасье сделались незначительными и неважными.

Сейчас бы радоваться, да нерадостно как-то. Не покидала тревога, сердце болело. И за остров родной и за сына, что ходил, спотыкаясь, будто не живой.

Волны накатывались на берег, гладили белый песок. С запада дул лёгкий ветер. Раздувал паруса судёнышек в гавани. Одни их поднимали, отплывая в Эфиру, другие, пришедшие с запада, сворачивали.

С запада... Там, где Итака.

Иногда Лаэрту казалось, что он видит в дымке знакомые очертания родных берегов. То был, конечно, самообман. Отсюда, из гавани Кирры увидеть Итаку нельзя. Она и верно на западе, но слишком далеко. Надо из длинного узкого залива сперва на морской простор выбраться.

Однако видение не отступало. Просто соскучился Лаэрт по родному дому. Шли они ныне с острова Розы. Давно уже не бороздил тамошних вод «Пегас», спокойно стало на море. Подарил ему покой «Сам себе волк». Верно не навсегда, но ныне никто с купцов навлон не спрашивает.

Можно было бы обогнуть Пелопоннес, но Лаэрт уговорил отца проследовать через Эфиру, хоть «Миухетти» пришлось тащить волоком на катках и платить местным за найм волов. Не такие уж большие выгоды, скорее расходы. Но Аркесий не смог отказать сыну, что хотел хотя бы издали взглянуть на заснеженную громаду Парнаса.

Лаэрт, прикрыв глаза от солнца ладонью, разглядывал пару судёнышек, постройки явно нездешней. Такие строили сикулы и тиррены, что жили за западным морем, но не на островах, подобных Итаке, а на матёром берегу.

Много их стало в последние годы прибывать. Вернее, раньше совсем не было, а теперь беженцы с запада не редкость. Неспокойно там ныне, слухи разные ходят об усобицах, а больше о каком-то гневе богов. Люди, дескать, мрут, стар и млад, в числе великом.

Переселенцы добирались и сюда, а куда больше в Пелопоннес. Там, в западной его части, после Геракловых походов народу поменьше стало, чем ранее. И, конечно же, на Итаке пришлые появлялись. Родной остров мал и беден, но на пути переселенцев первый. Пришлось Лаэрту изрядно покрутиться, чтобы отговорить их на Итаке останавливаться.

Около странников уже вовсю вертелся здешний народ. Лаэрт разглядел знакомого моряка, что лишился ноги в одном из давних сражений. Он довольно ловко ковылял на деревяшке, осматривал новоприбывших.

Число их на сей раз оказалось невелико, не больше двух десятков, если баб и детишек посчитать. Они озирались, словно потерянные, будто не на другой берег приплыли, а в загробный мир спустились. Лица у всех понурые, тоскливые. Да и чему радоваться. Лаэрт знал это по себе, нечего на чужбине счастья искать.

Женщины тащили на берег корзины и горшки, ставили скудную поклажу прямо у воды. Видно, некуда им идти, никого здесь не знают.

Моряк заковылял к чужеземцам. На плече у него сидела ласка, раскачивалась вместе с хозяином, будто в шторм, но держалась крепко.

Лаэрт от скуки заинтересовался делами давнего знакомца. Что ему от пришлых надобно?

Одноногий бегло осмотрел чужаков. Взгляд его остановился на молоденькой женщине, довольно пригожей. За её юбку цеплялся малыш годов так трёх, не больше.

Моряк улыбнулся чужеземке, которой он в деды годился. Женщина несмело огляделась вокруг, на своих соотечественников.

— Эй, красавица! Как звать тебя? — выкрикнул моряк.

Не ответила, а по лицу видно — не поняла. Моряк повторил вопрос выговором куретов, а потом и вовсе спросил на языке, большинству местных незнакомом. Лаэрт его только разобрал. Речью сикулов было сказано, он её знал.

Она ответила старику, но как-то неразборчиво. Зато Лаэрт хорошо понял, что сказал, как немолодой мужчина рядом с ней, может отец:

— Не ломайся! Что ты, словно дикая! Улыбнись ему!

Она через силу улыбнулась. Но тут ребёнок начал чихать и кашлять, прямо заходился. Женщина обеспокоенно наклонилась к нему, начала успокаивать. Пожилой муж отобрал у неё малыша и передал другой женщине, а сам подтолкнул дочку в спину, к одноногому.

«Это ж до какой крайности надо дойти, чтобы дочь — вот так толкать к человеку, который, сразу видать, сам-то чуть ли не нищий?» — подумал Лаэрт.

Моряк, видя такое дело, улыбнулся и, хрустя галькой, заковылял познакомиться поближе. По дороге он задел деревяшкой горшок, который беженцы оставили прямо на камнях. От толчка он накренился, упал на бок, а потом посередине треснул.

Из горшка высыпалось зерно, самая малость. А потом, во все стороны врассыпную бросились мыши. Вот они-то, похоже, весь путь из родных краёв проделали со всеми удобствами. И еда, и дом!

Одноногий резко остановился, потому как ласка, которая до тех пор смирно сидела у него на плече, едва не бросилась в погоню за мышами. Она впилась коготками в руку хозяина, он отловил её в последний момент. Она извивалась и кусалась.

Моряк оторвал её от руки и перехватил, как видно крепко. Она еле слышно пискнула, а он поднёс её к своему лицу и принялся бранить. Выглядело это потешно, несколько человек рассмеялись. Улыбнулся и Лаэрт. Молодая женщина тоже улыбнулась. Видно, что натянуто. А потом вдруг закашлялась.

А мыши разбежались кто куда. Лаэрт только усмехнулся, им-то проще новую родину найти. Уж если в самый первый миг на новом берегу так повезло, что ужасному зверю на обед не достались, значит здесь им жить и плодиться дальше, на радость совам и ласкам, а может и иноземному зверю — домашнему коту, славному переселенцу из Чёрной Земли. Лаэрт знал, на Парнасе их целое семейство ныне обитает.

Гора Парнас

Кот прижал лапой кусок овчины и хищно заурчал. Антиклея потянула шнурок, к которому был привязан меховой шарик. Добыча выскользнула из лап, и кот бросился за ней вдогонку.

Антиклея играла с котом, не вставая с кресла. Она рассеянно водила шнурком по полу. Кот прыгал за добычей, шипел, распушил хвост и довольно мурлыкал, когда ему удавалось вцепиться в меховую игрушку.

Наконец девушке наскучила игра. Она отложила шнурок в сторону, мышка замерла на месте, не подавая признаков жизни.

Кот тронул ее лапой, принюхался. Он ждал, что меховой комочек снова ускользнет от него и начнет скакать по полу. Но игрушка была неподвижной

Тогда кот обиженно посмотрел на хозяйку, которой игра надоела раньше, чем ему, и жалобно замяукал.

— С тобой даже кот затоскует, — мрачно сказал Автолик, — видишь, даже хвостатому скучно стало. Всех извела своими страданиями, а себя больше других.

Амфитея тут же зашикала на супруга, она подмигивала ему, чтобы оставил дочку в покое. Но Автолик и не думал уступать ей:

— Разве я неправду говорю? Да молоко рядом с ней скиснет! Сидит, тоскует, по углам слезы льет. А из-за чего? Повода то нет! Нашла из-за чего печалиться?!

Антиклея не ответила, только взяла кота на руки и прижала к себе.

— Вот так и просидишь всю жизнь с хвостатым, — не унимался Автолик.

Он ждал, что дочка вспылит и скажет ему в ответ что-нибудь дерзкое. И хоть так он сможет избавить её от душевной тоски, в которую Антиклея погружалась все больше и больше.

Но Антиклея буркнула:

— Лучше с котом, только он один меня жалеет.

— Ну да, мыша дохлого принес вчера. За таким не пропадешь! Без подарков тебя не оставит!

Амфитея попыталась переменить тему разговоров:

— Ты его похвалила? Кота надо всякий раз хвалить, когда мышей приносит.

— Ох и нравы у вас, в Черной Земле. Котов балуют больше малых детей.

Автолик не скрывал недовольства. Ему казалось, что это Амфитея потакает дочкиным капризам. И легко могла бы сладить с ней, если бы только постаралась.

— Скажешь тоже, — недовольно хмыкнула Амфитея.

Она винила мужа в том, что произошло с дочерью. Его недосмотр.

— Что же, разве я не помню, как вы там в Доме Бастет жили? Прекрасно помню! Особенно того полосатого злодея! Как его звали? Маи? Вот ещё разбойник был. Ревновал ко мне, сколько раз из-за угла напрыгивал, да ноги царапал! А я ни к кому тебя не ревновал. Ни к одному, кроме хвостатого!

Амфитея вздохнула. Произнесла еле слышно:

— Ни к кому. Будет он мне рассказывать...

Однако, у воспоминаний о бурном прошлом был ненужный свидетель.

— Антиклея, пойди погуляй, — сказала мать.

— Да без дела не ходи, — степенно добавил отец, — по дороге нарви для матери цветов и трав пахучих. И хвостатого забирай с собой, пускай на живых мышей охотится.

— Ты хоть знаешь, какие рвать? — с усмешкой поинтересовалась Амфитея.

Автолик только отмахнулся.

Антиклея медленно пошла к выходу. Если мать опасалась, что она услышит чего-нибудь лишнего, то напрасно. Девушка, казалось, ничего не замечала, кроме своих переживаний.

— Что же делать с ней? — спросила Амфитея, — чахнет на глазах.

— Откуда мне знать? — нахмурился Автолик, — это же ваши женские дела.

— А вот оно как! Теперь это женские дела! — Амфитея и не думала скрывать злость, — а за дочерью на торге следить, тоже женские дела?! Куда ты глядел, старый болван?! Небось, с купцами языками зацепился, дурак красноречивый, а про дочку и думать забыл?!

— Хватит из пустого в порожнее переливать, пять лет прошло.

— Вот именно! Ей девятнадцать лет уже! Где женихи-то? Всех ты разогнал, старый дурак! Даже Гилла.

— Не напоминай мне про Гилла!

Антиклея осеклась, замолчала. Оба надулись, как мыши на крупу.

Автолик разглядывал затейливый узор на стенах. На морских волнах мирно плыли кораблики и дельфины. Росписи было предназначено вселять в душу мир и покой, но от созерцания картинок Автолик разозлился не на шутку.

— Я что, должен в бабской дурости погрязнуть?! Я своим мечом и разумом заслужил уважение великих царей, и разрешил множество сложнейших дел. А теперь я вынужден раздумывать над капризами девчонки! Нет, пусть глупые девицы сохнут над любовными историями, а меня избавьте от этой участи!

В подтверждении своих слов Автолик треснул кулаком по столу.

— Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком, — проговорила Амфитея, — рассердился дед на бабу, стукнул бабу кулаком. Разумный воин, преисполненный козней различных и мудрых советов.

— Когда я тебя бил? — прищурился Автолик.

— Никогда.

— И чего наговариваешь?

— А чего закипел?

— Скажи ещё — «на ровном месте».

Амфитея не ответила.

Автолик поморщился. Старая рана некстати дала знать о себе, нога снова заныла. Должно быть, к дождю.

— Видели его. В Эфире, а потом в Кирре. Не так давно.

Амфитея встала, подошла к мужу и села рядышком. Она не стала спрашивать, о ком он говорит. Догадалась.

— Они с Аркесием трижды с Крита сходили до Чёрной Земли через море. Все говорят — мол Аркесию боги какой-то секрет открыли.

— Моряки деда моего ходили в Та-Кем через море, — напомнила Амфитея, — и прадеда. И прапрадеда.

— Я знаю. Но тож истинные критяне, не ахейцы. А Лаэрт, похоже, слово держит. Помнишь, что дочь говорила про его клятву?

— Помню, да связи не вижу.

— Деревья плодовые из Чёрной Земли он возит. Саженцы. Его в Эфире уже Лаэртом-Садовником зовут. Смеются.

Автолик помолчал и добавил:

— Он купил плащ в одной из наших лавок в Кирре. И всё выспрашивал — кто его соткал, не дочка ли хозяина, просватана уже, или замуж вышла? Как кот кругами ходит.

— И что ты намерен делать?

Автолик не ответил.

— Ну, похоже, парень он неплохой, — осторожно заметила Амфитея, — видишь, сколько времени прошло, а девочку не смог забыть.

— Неплохой, — согласился Автолик, — но и не хороший. Рассказали мне, что с Туллом-сикулом сговаривался показать, как дойти до Чёрной Земли. Не нравится мне всё это.

— Почему? Хочется сикулам шире торговать, что плохого?

— Ты тут сиднем сидишь и ничего не видишь. Много их стало на всех торгах. И ходят такие... наглые. Осматриваются. Будто прицениваются.

Он замолчал. Амфитея тоже не отвечала. Прижалась к нему и положила голову на плечо, как когда-то.

— Ты прав, я слишком долго сиднем сижу на одном месте. Закисла. Надо бы у богов совета спросить.

— Поехали в Дельфы, — предложил Автолик.

— Нет, — возразила жена, — не верю я, что Бог Врат нам тут помощник. Это твои дела с Хастияром. Надо в храмах дедов моих совета спрашивать.

— На Крит ехать?

— Запустение там, — вздохнула Амфитея, — если ехать, то на Алаши.

— Понятно, — отметил «Сам себе волк», — верно сама Лохия тебе эту мысль в голову вложила. Ты права. Чует и моё сердце, надо ехать. Пока жива бабка, успеть увидеть.

— Проститься... — прошептала Амфитея, — детей показать.

— Но сможем ли собраться в этом году? Непростое ведь путешествие. Как тут всё брошу? А вас одних отпускать боюсь.

— Надо ехать, — упрямо сказала Амфитея, — владыки моря не оставят без милости потомков Миноса. Только на Алаши нас и услышат.

Ей будто некое озарение снизошло. Ведь дочь встретилась с этим юношей не случайно. Вдруг, в этом была воля богов? Её дочь наследница некогда великой династии, может, родные боги не забыли о них и ведут на некий избранный путь?

— Что же, днями на двенадцати перекрёстках Трёхглавому принесу жертвы, чтобы и в торговых делах меня поддержал, и в путешествии помог.

Едва при жене не проговорился «отцу моему, Гермию», о чём распространял слухи по всей Аххияве. Но Амфитее-то это слышать — смех один.

В гинекей заглянула служанка и спросила, где накрывать на стол. Время обеда подошло.

Амфитея вышла с ней, а Автолик побрёл в мегарон. На пороге услышал перестук копыт, скрип колёс, оклик привратника, а затем и удивлённый возглас жены. Поспешил на голоса.

Слуги заводили во двор колесницу, а возница, приложив руку к сердцу, кланялся Амфитее. Та доброжелательно приветствовала его.

Автолик приблизился. Возница выпрямился. Хозяин улыбнулся.

— Радуйся, Ипполит! И, как всегда, к обеду!

После, когда солнце, клонясь к горизонту, уже позолотило вершину Парнаса, Автолик и Ипполит сидели в мегароне вдвоём, в плетёных из лозы креслах, с чашами вина.

— В Фивах сейчас тоже этот куретский обычай подхватили, — рассказывал Ипполит, — за обедом возлежат.

— Никогда мне не нравилось, кусок в горло не лезет.

— Ну, должен признать, есть в этом что-то такое... Преисполненное важности, что ли. Вроде как они так на всех свысока глядят.

— Горячие горные парни, — усмехнулся Автолик.

— Ты сам разве не таков, царь горы? — улыбнулся Ипполит, — сидишь тут весь такой важный, иным царям указываешь, как себя вести.

— Я «царь без царства». Венцом на голове, да ратями не похваляюсь. Хотя кое-кому в силах навалять, если полезут. Но всем лучше, когда мечи ножен не покидают. Не согласен?

— Согласен, конечно, иначе зачем бы я в Фивы для тебя ездил.

— Ты не обязан. В этот гадюшник Престол Льва особо и не совался никогда.

— Хастияр совался.

— Ну да, край носа сунул, — кивнул Автолик, — и то больше от своей любви к троянцам. Там Лаев душок до сих пор не выветрился. А Эдип только добавил вони.

— Давно хотел спросить. Это ведь и правда ты раскопал, про его мать-жену?

— Немного поучаствовал, не без этого. Но больше троянские жрецы и Хастияр.

— А зачем?

Автолик вздохнул, скосил взгляд в сторону входа в мегарон.

«Ни к кому тебя не ревновал».

Он так и не ответил гостю. Некоторое время оба пили молча. Потом Ипполит заговорил снова.

— Кстати, ты знал, что одновременно в Фивы приехал один небезызвестный тебе троянец.

— Астианакс?

— Не угадал.

— Арат? — приподнял бровь Автолик, — как его туда принесло? Я наслышан о его отношении к Этеоклу.

Ипполит пожал плечами, потянулся и подцепил с блюда кусок мурены, сунул в рот. Прожевав и проглотив, цокнул языком.

— Пища богов. Если бы ты знал, какая гадость, эта их копаидская рыба.

Автолик усмехнулся. Всё же Ипполит гораздо больше афинянин, чем прикидывается. Море любит и рыбу морскую. Странно от хетта слышать восторги по поводу вкуса морских тварей. Автолик тяги к изысканной еде не испытывал, а сын Тесея почитал это одним из лучших благ в жизни. Как видно, за неимением других.

«Сам себе волк» знал, что после истории с мачехой, которая так расстроила Хастияра, Ипполит с помощью хеттского посла сбежал в Милаванду и жил там довольно долго. Он с юности стремился быть более хеттом, чем хетты и вот, наконец, оказался среди них. Пару лет назад в минуту откровенности за чашей вина он излил душу Волку. Хетты на западе земель, подвластных великому лабарне, оказались какими-то не такими, как сын Асмуникал себе представлял. Здесь слишком укоренились обычаи островитян-лелегов, которые всё чаще переселялись на большую землю.

Он ощутил горький укол разочарования. Взбрыкнула и ахейская кровь. Ипполит вернулся в Аххияву, но не к отцу. Не простил Тесея.

Автолик, познакомившись во время памятного дела Гераклидов с Демофонтом, попытался убедить Ипполита, что его сводный брат весьма достойный муж, хотя тот и уступил желанию Макарии, что по мнению Волка стало оскорблением богов. Ипполит, однако, так и не рвался знакомиться с роднёй. Он продолжал служить Престолу Льва. Теперь, даже несмотря на то, что Хастияр отошёл от дел, о чём здесь уже знали, Ипполит оставался глазами и ушами Хаттусы в Аххияве. Всё благодаря Астианаксу.

Автолику нравилось его общество. Видел он в нём родственную душу. Оба чувствовали себя чужими среди своих.

«Сам себе волк» тоже пользовался услугами хетта. Именно по его просьбе Ипполит недавно ездил в Фивы.

— Так как Арат оказался в Фивах?

— Этеокл пригласил.

— Они же враждовали, — удивился Волк.

— Да ну, скажешь тоже. Если и была некоторая неприязнь, то именно у троянца.

— Стало быть, Этеокл не винит троянца, за то, что его выперли из Ликии? Что дочку Беллерофонта себе прибрал вместе с правами на царство.

— На словах нет. Вполне радушен. Им же обоим не обломилось от Хаттусили. Можно сказать — товарищи по несчастью, оба с поджатыми хвостами бежали. Разве что троянец женскими прелестями богаче стал. Но Этеокл к ним особо и не рвался никогда.

— Стало быть, Арата пригласили в Фивы... — задумчиво протянул Автолик, покусал губу и спросил, — а зачем?

— А вот это, друг мой, самое интересное, — улыбнулся Ипполит.

— Не томи.

— Ты же знаешь, что братья давно уже сговорились меняться на троне?

— Мне ли не знать. По году.

— Так вот, месяца ещё не прошло — Этеокл отказался в очередной раз отдать трон Полинику.

— Что? — Автолик аж привстал, — как так?

— Вот так. Дескать, Полиник два срока подряд на троне просидел, пока Этеокл был в Ликии.

— И что Полиник?

— Ну а сам как думаешь? Рассорились вдрызг, за мечи схватились. А тут троянский царь в гостях, не абы кто. К миру призвал, услуги третейского судьи предложил. Ну и рассудил. По справедливости. Комар носа не подточит. И никто из богов обманом не оскорбится. Гость свят. А у него ещё и свита в пару сотен воинов. Этеоклу нелишних.

Автолик вскочил, прошёлся по мегарону взад-вперёд. Ипполит молча наблюдал за его метаниями.

— Что Полиник? — резко спросил Волк.

— Обиделся, брата оскорблял последними словами, на поединок вызывал. Гость призывал к миру и почитанию богов. Полиник плюнул и уехал.

— Куда?

— В Аргос, к Адрасту Сладкоречивому.

— Откуда знаешь?

— Так я за ним поехал.

— Ты что же, из Фив ко мне этакий крюк завернул?

Ипполит не ответил, только усмехнулся.

— Я в долгу перед тобой, — пробормотал Автолик.

— Пустое, друг. Что в этих сведениях для тебя столь важно? Ты ведь не при делах. Даже Хатти тут ни при чём.

— Кто-то из них обязательно ко мне за поддержкой обратится. А может оба. Что-то нехорошее грядёт, поверь мне.

— Пойдёт брат брата воевать?

— Не исключено. Итак два года кровь льётся в ахейских землях. Многим нехорош был Эврисфей, да вот только он на много лет прекратил междоусобицы. А сейчас Гилл с Атреем сколько уже за Мегариду бодаются? Ты знаешь ведь, кто помог Атрею остановить Гилла возле Немеи?

— Лелеги, — ответил Ипполит.

— Лелеги, — подтвердил Автолик, — а значит троянец.

— Он там не был замечен, — возразил Ипполит.

— И что? Видели, как Вартаспа ездил в Микены, а потом в Навплию является почти полсотни кораблей с добрыми молодцами.

— Ты прав, — кивнул Ипполит, — умному достаточно. Но выглядит странно. Будто у троянца левая рука не знает, что делает правая.

— Всё тут понятно, ничего странного — троянец хочет уничтожить здесь всё и вся чужими руками. Это месть, Ипполит. За отца, за разрушенную Трою. Сил у него немного, но он хитёр и понемногу помогает всем. Друг против друга.

— В общем-то, это справедливо, — осторожно заметил Ипполит.

— Справедливо, — кивнул Автолик.

Он застыл, сложив руки, над центральным очагом мегарона и долго смотрел на угли.

Ипполит без стеснения продолжал угощаться плодами гостеприимства хозяина.

— Справедливо, — пробормотал «царь без царства», — вот только мне эта его справедливость, как кость в горле. Я же тут живу.

Он посмотрел в сторону входа в мегарон, где в тени виднелась женская фигура.

«Уедешь тут на Алаши...»

Граница владений Угарита, город Зулаба

Он стоял с непокрытой головой на верхней площадке башни и смотрел, как трепещут на ветру ветви финиковых пальм, что живой колоннадой стояли в ряд вдоль дороги на Тунип. Грива длинных пепельных волос, ничем не удерживаемых, развевалась, как мантия. Сила гнева Баал Хаддада ныне такова, что всякий поспешит укрыться от его холодного дыхания внутри прочных стен, возле очага, но пожилой человек на вершине башни и не думал прятаться, хотя стоял там в одной льняной рубахе, расшитой красными узорами. В тех краях, где он родился, могучего Баал Хаддада звали Тешшубом, Богом Грозы. Разве пристало посвящённому ему укрываться от внимания небесного покровителя?

— Мой господин, Небесный Хозяин сердится, ты можешь простудиться, — проскрипел за спиной голос Закари, — принести тебе плащ?

«Небесный Хозяин», Баал Шамин. Закари думает, что Зулабу почтил своим вниманием именно он. Возможно, так и есть. Бог многолик и ветра тоже имеют немало первопричин. Сейчас зима, Хаддад не гонит грозовых туч, не мечет молний, Шамин же покровительствует странникам, а долгое путешествие Хартапу завершилось удачно.

Там, по дороге в Тунип, в общем-то не так уж далеко, в десяти полётах стрелы, на развилке слуги сейчас суетятся, сворачивая красный шатёр. Не царский пурпур, но тоже весьма дорогой дорожный дом. Немало корня морены потрачено на полотно, сотканное в Арцаве. Но для сына не жалко. «Владыка множеств» должен был видеть, что посетил его не худородный изгнанник, а сын великого царя. Владыка увидел. Вестник радости примчался в ночи. Бегом нёсся. Так запыхался — едва откачали. Но главное успел выкрикнуть с порога — сын возвращается и цели достигнуты. Встречайте героя!

Встреча готовится. Роскошная. Будет на ней всё, на что способна Зулаба. Хотя это звучит, как насмешка...

Пепельноволосый поморщился.

Непременно сегодня следует принести щедрые жертвы Шамину. Впрочем, Хаддада тоже не стоит обижать. И он получит причитающееся. На всякий случай.

— Не нужно, друг мой. Не трудись. Это приятный ветер, он несёт надежду на перемены.

Старый слуга за спиной поёжился. Он имел другое мнение, его этот «добрый ветер» пробирал до костей. Закари с дней юности следовал за сыном великого Муваталли, будто тень. Да, ныне верный слуга действительно почти стал тенью, исхудал, покрылся морщинами. Совсем состарился. А ведь они ровесники.

Неужто и сам Урхи-Тешшуб выглядит столь скверно?

Он думал иначе, великий в прошлом лабарна, Солнце, низвергнутый царь Хатти. Да, полированная бронза или серебро показывали ему лицо старика, но дряхлой развалиной, подобной Закари, он себя не считал.

«Бодр и весел» — так бы непременно сказал проклятый насмешник Хастияр, чтоб его сожрал Нергал.

Да, Нергал. Прожив больше тридцати лет в Яхмаде, Урхи-Тешшуб всё реже поклонялся отеческим богам. Чем сильнее пробивалась на челе его седина, тем больше жертв он приносил небесным владыкам Ашшура, ибо ныне именно они ему ближе здесь.

«На той стороне моря».

Урхи-Тешшуб помрачнел, припомнив речи ненавистного дружка проклятого дядюшки.

«Солнце-то наш к свинопасу не столь суров. Пусть и с мечом у бедра удалится. На ту сторону моря».

О, ему, конечно, донесли и эту речь, и многие другие. Немало должков у Хастияра накопилось перед Урхи-Тешшубом. Не пора ли уже начать отдавать? Было бы неплохо. Если, конечно, насмешник не подох ещё. По крайней мере, ныне он в опале, как сообщили люди в столице, до сих пор сохранившие верность истинному Солнцу.

В опале, и это лучший бальзам для сердца свергнутого лабарны.

Хаттусили, одолев в войне, где брат повернул меч против брата, оказался не столь суров к племяннику, вопреки нашёптыванию Хастияра. Ссылка «на ту сторону моря» оказалась таковой весьма условно. Узурпатор даже расщедрился выделить ему какие-никакие владения.

Всё, что южнее Киццувадны, принадлежало иным царям. Да, все они до границ Страны Кедра подчинялись Хаттусе, но именовались просто шарру. Вроде бы это тоже «царь», но не великий, не шарру-данну и не шар-кишшати. И не лугаль.

Вот царь мицрим, великий Риамасса Майамана — он лугаль. И владыка Хатти тоже. И даже правителя далёкой Муканы эти двое назовут в письме лугалем и братом. Прежде властители Митанни звали себя «лугалями хурритов», но сейчас они давно под Ашшуром. Теперь именуются просто правителями областей, ишшакку. А здесь, в стране Нухашше, Яхмаде, Амурру — в каждом городе сидит шарру. По нынешним временам — царёк.

Вот таким и стал Урхи-Тешшуб.

Царёк в маленькой Зулабе в двух днях пути от богатого Угарита, в котором правит Аммистамру. Дальний родич. Он женат на Гашшулавии, незаконной дочери Хаттусили, кою тот прижил с наложницей и назвал в честь своей матери.

Урхи-Тешшуб знал, что рождение сего нежеланного плода мимолётного наслаждения внесло разлад в брак дядюшки. Девочку поспешили увезти подальше от раздражения Пудухепы, а в двенадцать лет торопливо выдали за Бентешину, который ей даже не в отцы — в деды годился. Того самого Бентешину, что бегал под руку мицрим. Это из-за него случилось побоище при Киндзе. Хотел его убить Муваталли, да Хаттусили по непонятной причуде помешал. Сохранил зачем-то жизнь изменнику. Более того, как занял Престол Льва, так сместил поставленного братом царя Амурру и водрузил на трон сей земли чем-то милую ему предательскую задницу. Ещё и породнился с ним.

Дядюшка всегда отличался мягкотелостью. Как ему при Киндзе наподдали мицрим, так и избегал потом войн. А если избегнуть не мог — воевал неохотно. Замирился с Риамассой и всем в Хатти повелел считать сие великим деянием. А по сути, ведь что? Встал на колени и укрыл голову руками. Не бей меня, Риамасса Майамана. Жалкий трус. Только стоило ишшакку Адад-Нирари провозгласить себя «Царём множеств», повелителем Вселенной, так Хаттусили, и меча не обнажив на восточной границе, мигом навалил на Престол Льва зловонную кучу и побежал в Мицри мириться. Мало того, потом ещё и красавицу дочь подложил под старого пердуна Риамассу. Тьфу, ничтожество...

Впрочем, в делах с Бентешиной, похоже, не обошлось без козней змея Хастияра. Тот, видать, решил, что столь многим обязанный прощённый изменник будет бдительно следить за подсаженным к нему свергнутым лабарной, да боги над этакой занятной загогулиной только посмеялись — не раз и не два перекинулись соседи в кости, выпили вина, да совместно насладились танцами голых рабынь. С приятным продолжением. И вышло так, что стали они лучшими друзьями, а сын Бентешины, Аммистамру всю жизнь смотрел родственнику в рот, как мудрому наставнику. Сейчас ему за сорок, он хвор и, верно, долго не протянет, а давно разменявший седьмой десяток Урхи-Тешшуб, живёт себе, как ни в чём небывало, милостью Эшмуна, к коему трижды совершал паломничество в Тидаин.

И, верно, ещё немало длинных дней боги ему положили.

А вот дядюшка уже два года, как помер!

Как там они говорили?

«И отметьте его укороченными годами, укороченными днями!»

Три раза ха! Ибо сказано — «не рой другому яму». Кого там отметили укороченными днями? Вовсе не стал проклятый узурпатор богом, как они там кричат. Кучкой горелых костей он стал. Их хоть поливай вином, хоть не поливай, никакой они божественной мощи из своей серебряной урны не явят.

А Урхи-Тушшуб жив и поживёт ещё. И род свой устроит. А ведь дядюшка всего двумя годами старше. Но, как знал племянник, лет двадцать он скрипел коленями, да за сердце держался.

Урхи-Тешшуб же ничем не скрипит. И верно бодр и весел. А род устраивать будет, конечно, не в Зулабе, гори она пламенем. Нет, он не оставил притязаний на Престол Льва. Может и окончит свои дни в борьбе за Железный трон, но уж сын-то на него точно воссядет.

Так и будет.

— Я вас всех переживу. А ты смотри не лопни от зависти, борода, — прошипел царь-изгнанник вслух.

Закари согнулся ещё ниже. Уж он-то знал, что господин нередко заговаривается, обитая в каком-то своём придуманном мирке. До смешного доходит. Ну какая сейчас у Хастияра борода? Как стал реже ездить с посольствами и осел в Доме Мудрости в Хаттусе, так быстро приобрёл облик истинного хетта — длинная чёрная грива, зачёсанная назад, да гладковыбритый подбородок. А вот сам Урхи-Тешшуб, угодив в Яхмад на три десятилетия, напротив, ныне подобен ашшурайе — бородища до груди, раз в десять дней рабыни суетятся с её завивкой, ибо сама не курчавится.

Но Закари помалкивал. Прослужив большую часть жизни сыну Муваталли, он своих мыслей почти не имел, а буде вылезут — пугался их.

— Едут! — воскликнул Урхи-Тешшуб.

Вдалеке и верно появилось облачко пыли, и уж точно это не купеческий караван. Хартапу достиг города ещё вчера на закате, но не стал заезжать сразу, остановился поодаль, на развилке, где сходились дороги из Тунипа и Халепа. Сын верно рассудил, что лучше будет подобающе обставить встречу, ибо новости он привёз добрые. Потому и послал вперёд вестника.

— Одеваться! — распорядился Урхи-Тешшуб, — он скоро будет здесь.

Торжественный наряд уже ожидал. Царь вышел встречать сына, облачившись в красно-пурпурные одежды с белой бахромой. Ничего хеттского в его облике не было. Даже на хуррита он сейчас не походил. Как есть ашшурайе. Только седой. Они-то даже в весьма преклонных годах надолго сохраняют черноту бород. Ну, если только не красят их охрой.

К городу приближалась процессия из двадцати колесниц. А отбыл Хартапу год назад на десяти. И уже от этого сердце Урхи-Тешшуба возрадовалось — стало быть одарил сына «Царь множеств»!

Колесницы бодро катились уже меж пальм-колонн. По воле царя приветственно загудели трубы. Хартапу остановил пару необычно рослых лошадей, верно, с легендарных пастбищ к востоку от земель Ашшура. Сын спрыгнул с колесницы, приблизился и, сохрапяя достоинство, поклонился.

— Поднимись сын, — улыбнулся Урхи-Тешшуб, — какие вести ты привёз?

— Досточтимый отец! Добрые вести привёз я и богатые дары от великого царя Шалману-Ашшареда. Зовёт тебя он братом и надеется, что всё хорошо в домах твоих, счастливы и здоровы жёны твои, с народом твоим, твоими колесницами и конями всё благополучно. Сам же сообщает, что и у него всё благополучно с его домами, его жёнами, сыновьями, колесницами и конями, со всем его воинством и имуществом, милостью богов.

«Зовёт тебя он братом».

Урхи-Тешшуб раскрыл сыну объятия.

И бросали под ноги Хартапу девушки цветы, будто полководцу, возвратившему домой победоносное войско. А позже был пир и многие возлияния ближних царского дома. Воинов свиты Хартапу царь обласкал подарком и каждому подарил по рабыне, что знает тридцать поз для любви. Много славословий произнесли на пиру, а потом шагу ступить нельзя было в царском доме, чтобы не запнуться от храпящих вповалку упившихся гостей. Но отец и сын едва пригубили вино. Им ещё предстоял разговор с глазу на глаз.

— Тукульти-Нинурта тоже подтверждает слова и все речи отца, — сказал Хартапу.

— И это самое главное. «Царь множеств» стар, почти, как я. Очень важно, чтобы наследник говорил с ним одними словами, — покивал Урхи-Тешшуб, — но настало время назвать цену. По сияющим глазам твоим вижу я — она не высока?

— На высока, отец. Ожидает «Царь множеств», что земли Нухашшу, все земли, будут беспошлинно пропускать купцов Ашшура к морю. И главное — не будет пошлин для них и в Угарите.

Урхи-Тешшуб прикусил губу.

— Аммистамру не обрадуется.

— Не только он, отец. Тукульти-Нинурта обязал меня взять клятву и с Ибирану.

— С этим проще, — усмехнулся царь, — этот малый готов почитать меня больше отца. К тому же он прост и прям, как палка. А то знавал я одного Ибирану-двоедушца, вот тот немало крови выпил у деда твоего. Служил одновременно и ему, и Риамассе. Давно, верно, сгнил дважды предатель.

— Да таких в Угарите целый город, — усмехнулся Хартапу, — не зря же аж шесть царей этим именем назвали.

— Пока пять. Сын Аммистамру ещё покуда не стал шестым.

— Но со слов твоих, ждать того недолго?

— Недолго, да. Аммистамру совсем плох. Дотянет ли до весны? До лета точно нет.

— Стало быть и клятву брать с сына.

— С ним не будет трудностей. Когда призовут меня боги, ты им легко сможешь вертеть. Но помни, цель твоя не в этом. Цель твоя — вспоминать об Ибирану не чаще раза в год. Иного лабарне не нужно.

Хартапу усмехнулся. Надежд отца о возвращении Престола Льва он не разделял. Он и родился уже здесь и Хатти никогда не видел. Хотя и свободно говорил на языке предков, но хеттом себя не ощущал несмотря на то, что отец свято соблюдал все обычаи и ритуалы истинного несили. Как и все домочадцы, и последовавшие за изгнанником верные люди, коих сейчас в Зулабе не больше сотни. Явно недостаточно, чтобы утвердить прочный островок-осколок великой державы Хатти посреди моря чужеземцев. Да, само имя отца — хурритское, а не хеттское, но здесь, на юге, слишком многое отлично от северных обычаев.

Отец существовал в иллюзии, будто достаточно чтить Богиню Солнца города Аринны и звать Иштар Шаушкой, чтобы соблюсти в целости кровь несили.

Однако Хартапу был верным и любящим сыном, довольно поздним ребёнком. Он во всём стремился услужить отцу, ибо казалось ему, что тот обладает неким недоступным откровением. Ведь он объезжал страну в антахшум, он молился в священном Нерике. И того довольно, чтобы внимать ему беспрекословно.

И всё же, Престол Льва — нечто бесконечно далёкое от здесь и сейчас.

Тудхалия, сын узурпатора, молод и не имеет пока своих сыновей. Но есть ещё и Курунта, единокровный брат отца. Якобы он должен был стать лабарной по завещанию Хаттусили. То завещание никто не видел, лишь шептались некоторые, загадочно закатывая глаза, будто оно было. Так или иначе, разве поднимет отец руку на кровного родича?

Тудхалия — другое дело. Хартапу намекал великому царю Шалману-Ашшареду, что сына узурпатора вполне возможно устранить ядом, но «Царь множеств» не согласился с тем, что сие деяние будет угодно богам. Великим царям пристало сражаться в поле, а не травить друг друга ядами.

В поле, так в поле. Но и в этом случае Курунта никуда не денется. Хартапу знал, что Тудхалия подчёркнуто милостив с младшим сыном Муваталли, постоянно вспоминает детство и даже в серебряной табличке о пожаловании Курунты наместничества в Киццувадне это записал.

Что это? Притворство, дабы залить родичу глаза сладким мёдом? Урхи-Тешшуб считал — именно так. Он нередко говорил, что с братом следует подружиться, но пока даже до встречи дело не дошло. Было лишь несколько писем.

Их отец ценил. Приговаривал, что брат скоро привыкнет прислушиваться к нему и на десять слов правды можно будет прибавлять одно «не очень правды». А там, глядишь, и чего интересное выйдет замутить.

— Ты обмолвился, что заезжал в Иссуву. Сестру навестил? — спросил отец.

Хартапу вздрогнул и рассеянно кивнул. Сестру, да. Вообще-то супруга царя Эхли-Шарри вовсе не сестра ему. Она сестра Ибирану Угаритского, а, стало быть, хоть и родственница, но не близкая. Однако Урхи-Тешшуб делал вид, будто это не так.

— Да.

— И обмолвился, что царь Эхли чем-то сильно недоволен. Чем?

— Не чем, а кем. Энкуром Палияватрой он недоволен. Власти тот забрал чрезмерно и притесняет природную знать из древнейших митаннийских родов.

— Это прекрасно! — расплылся в улыбке Урхи-Тешшуб.

— Чем же?

— Это повод написать моему дорогому брату.

«Курунте?» — подумал Хартапу.

Много стало братьев. Поди запомни всех.

На следующий день отец и сын стояли в тёмном подземелье. Вокруг курился ладан и дрожали огоньки масляных ламп. Урхи-Тешшуб поднял руки на уровень груди, развернув ладони вверх. Глаза его были прикрыты. Хартапу держал в руках небольшую корзинку с крышкой. Они стояли перед треножником с раскалёнными углями, на котором разместилась бронзовая сковорода с сосновыми шишками и зёрнами.

Над сковородой хлопотала древняя бабка (которая на самом деле была моложе царя). Заливая шишки водой из кувшинчика, она дребезжащим голосом частила скороговорку:

— Как потушила я огонь, так пусть зло погаснет и не вредит больше Урхи-Тешшубу.

На алтарном камне стоял поднос, а на нём шарики из теста, снаряжённый лук, три стрелы и медвежья шкура.

Тело царя обвила верёвка. Бабка шептала наговоры. Набрасывала на царя шкуру и снова шептала. По её знаку Хартапу поставил на пол корзинку, взял лук, согнул, уперев в ногу и снял тетиву.

— Пусть эта тягость перейдёт к врагам Урхи-Тешшуба!

Бабка взяла тетиву и перевязала ею кусочек олова, который примотала к правой ноге замершего неподвижно царя, пошептала, а затем сняла. Хартапу нагнулся, открыл корзинку и вытянул за хвост пищащую мышь.

Бабка привязала олово к мыши.

— Я зло сняла с тебя

И привязала к мыши,

Пусть мышь уносит зло,

Пусть мышь уходит в путь,

В далекий путь — к горам,

За горы и за долы!

Урхи-Тешшуб открыл глаза и поклонился. Бабка преломила над алтарём хлеб. Из тьмы выступил ещё один человек. Он нёс на руках козлёнка. В руках бабки блеснул нож.

В самом тёмном углу комнаты угадывались очертания деревянного изваяния, идола. Черты лица его были вырублены очень грубо и неузнаваемо, но как видно того, кто заказал статую, это не устроило и потому на подножии её разместилась надпись. Одно имя.

Хастияр.

Статуя несла на себе следы прижиганий и была сплошь выщерблена ножом.

Ветер не стихал второй день. С вечера он разогнал облака, и боги бросили на небо россыпь звёзд. После душного дурманящего подземелья хотелось подышать, и царь вновь поднялся на башню.

Гудели на ветру факелы, вытягивая длинные языки пламени. Урхи-Тешшуб стоял у зубцов, подставив лицо буйной стихии.

Близилось утро. Чёрный небосвод синел на глазах и царь безмолвно, завороженно следил за этим превращением.

Вот и первый луч, а спустя совсем немного времени уже весь горизонт горел ярко-алым пламенем.

На востоке рождался новый день.

— Пусть мышь уходит в путь. В далекий путь — к горам, за горы и за долы! — прошептал изгнанник.

Туда, на восток.