Далёкая гроза

Глава 12. Скиронские скалы

Аттика

На окраине земель, что подвластны афинской цитадели, стоял скромный храм. Он не был древнейшим или самым известным в округе, но паломники посещали его исправно. Жрецы говорили, что здесь можно увидеть саму Владычицу, когда она в облике совы нисходит к своему алтарю, и многие подтверждали эти слова. Люди рассказывали, будто видели в полуденное время белую сову, которая прилетала на крышу храма и внимательно следила за богослужениями.

В расположенном неподалёку селении жизнь текла размеренно, не омрачаемая бедами и напастями, и причина покоя, вне всякого сомнения — милость богини. Она благоволила этому месту, как говорили люди, даже более, чем городу, что носил её имя.

Некоторые проезжие чужеземцы проезжие, возражали — дескать, если оно так, то по виду храма что-то не заметно богатства. Неужто богиня не ниспошлёт его любимому месту? Как-то невелик храм, неприметен.

Здешние обитатели тому лишь усмехались. Ну да, стены стары, внутри как-то сыровато и темно, не то, что в кетейских храмах.

Но умным-то понятно, что внешность обманчива. Местные виноградники и оливковые рощи давали хороший урожай, паломники не оставляли дом Владычицы без подарков. Не только скромные дары местных селян видела белая сова, временами и богатые жертвы приносили. На праздники приезжали сюда и басилеи.

Главным же признаком великой милости Атаны люди называли покой, на многие годы поселившийся в этом краю. Уж не одно поколение сменилось в округе, не зная горя войны. Не тревожили селян ни междоусобицы басилеев, ни набеги лихих телебоев, морских разбойников. А это ни с какими земными благами не сравниться.

Мирно и спокойно жили здесь люди.

До нынешнего дня.

На храмовой земле нашли пристанище дети Геракла. Слава великого героя разнеслась широко, вот только рука об руку шла с проклятиями, ибо Палемон Алкид, иных избавляя от бедствий, другим их причинял. Одна гекатомба погибшему в Элиде брату чего стоила.

Впрочем, от геракловых подвигов более всего слёз пролилось на западе Пелопсова острова и в Фессалии, а здесь, в Аттике, народ лишь по путанным рассказам заезжих людей о них знал. Потому от прибытия сюда чад и домочадцев Палемона никто поначалу не впал в заботу. Опять же — священная земля неприкосновенна.

Однако вскоре нашлись доброхоты, который объяснили местным всю опасность их положения — ведь широко уже разошлись слухи, что гонимое ванактом семейство нигде не может найти пристанища. Если принимает их иной басилей, желающий почтить память Геракла, навроде как к славе его таким образом прикоснуться — так сразу приходят люди из Микен и доходчиво объясняют бестолковому, что совершил он глупость. недоволен ванакт. Стоит ли расстраивать его из-за старухи, двух юнцов, пары девок и всякой сопливой мелюзги?

Разумные мужи-басилеи, их гекветы, а также зажиточные телесты-землевладельцы быстро смекали, что и верно, Геракл, конечно, великий герой, но своя китуна ближе к телу. И указывали Гераклидам в сторону ворот.

Так было в Эпидавре и Трезенах. В Эфире и Мегарах. Везде.

Хуже нет судьбы, чем детям страдать из-за вражды родного отца с могущественным человеком. Да ещё если он великий царь над всеми басилеями ахейцев.

Единственным, кто не боялся послать самого ванакта к воронам доныне оставался Автолик. Он готов был оказывать Гераклидам гостеприимство столько, сколько потребуется. «Царь без царства» начал сватать Антиклею за Глена, раз уж с Гиллом сорвалось (тот-таки успел жениться на Иоле ещё при жизни отца).

Однако тут упёрся рогом Иолай, да и Гилл ему вторил.

— Ты прости, но приживалками у тебя мы не будем, — сказал сын Ификла.

— Да что ты такое говоришь?! — возмутился Автолик, — вы же как родичи мне кровные!

— Мы от тебя помощь примем, — сказал Гилл, — но не дом. Дом нам надо свой собственный обрести.

— На Парнасе земли навалом, — ответил «Сам себе волк», — строй хоть дворец.

Он-то как раз себе дворец отгрохал.

— Нет, — возразил Гилл, — мы с тобой, будто братья, хотя ты годами нам, как отец. Но что после тебя? Как твой сын к нам отнесётся?

— Эсим-то? Да и он вам обязан, вы сестру его помогали выручить.

— Пускай. А потом?

— Что потом? Зачем до третьего колена загадывать? Эврисфей не вечен и он старик. Мы с ним долго не проживём, а там кто знает, какой боги кому жребий вынут.

— А я скипетр в пыли подбирать не хочу! — неожиданно резко ответил Гилл.

— О чём ты? — удивился Автолик.

— Эврисфей владеет Микенами не по праву! Первородство у отца нашего, сына Алкея Персеида!

— Хочешь престол у ванакта оспорить? — спросил Автолик.

— Это мой престол, по праву!

— Схватиться с Микенами даже мне не по силам, хотя меня и зовут «царём без царства».

— Мы и не собираемся тебя в это дело впутывать, — сказал Иолай.

— Ну и где вы возьмёте воинов в доброй бронзе, тысяч этак десять для начала, да колесницы?

Тон Автолика прозвучал насмешливо и Гилл поджал губы, а Иолай едва заметно покачал головой и нахмурился.

Этот разговор состоялся давно, ещё там, на Парнасе, по смерти Палемона.

Гераклиды уехали в Тиринф к Алкмене, где их вскоре попытался схватить Эврисфей. Упреждённые Аргием, сыном Ликимния, они смогли бежать и пробирались из города в город на север.

Автолик узнал об этом после того, как они миновали Истм.

— Куда направились? — удивлённо переспросил он своего доверенного, когда тот упомянул Аттику.

— В Афины, — повторил тот, — хотя, говорят, в сам город не поехали.

Автолик посмотрел на жену.

— Не хотят быть тебе обязанными, — сказал Амфитея.

— А тесеевой крови так запросто! — вспыхнул Волк.

Амфтея пожала плечами:

— Демофонт — не его отец. Про него говорят, будто муж он достойный.

— Вот уж не ожидал от тебя такое услышать.

— За тридцать лет мог бы и узнать, что от меня ожидать можно, а что нельзя. Я ещё там, под Миловандой отгорела.

— Но раньше говорила про яблоко от яблони.

— Я ошибалась, признаю.

— Не слишком поспешила с признанием? Мы не знакомы с ним.

— Не знакомы. Но люди говорят.

— О да, — усмехнулся Автолик, — люди врать не станут.

— Не веришь? Астианаксу тоже? Я думала, что он тебя убедил.

Автолик не ответил. Амфитея помолчала немного, потом спросила:

— Что ты будешь делать?

— Они мне не чужие. Даже если мальчикам молоко в голову ударило показать себя самостоятельными мужами, а Иолай, не иначе, где-то лбом сдуру приложился — я обязан им помочь.

— Но ведь и у тебя нет десяти тысяч воинов с колесницами против ванакта.

— Нет. Но ты вспомни-ка, как собирался народ на корабли Арга.

— Это заняло несколько месяцев, — возразила Амфитея, — хватит ли времени сейчас?

— Не знаю, — признался Автолик.

— А ну как ванакт им уже пятки давит? — продолжала высказывать опасения Амитея. — Атрею в поход выступить — раз плюнуть. Только пальцами щёлкнет — вот уже и панцирь несут и колесницу подгоняют.

— Да. Но сидеть, сложа руки, я не стану.

— И что сделаешь? Поедешь к Демофонту?

Автолик отвёл глаза и прикусил губу. К сыну Тесея ему ехать совсем не хотелось.

— А может я поеду? — раздался в дверях голос Астианакса, который услашал окончание разговора.

Амфитея повернулась к троянцу, смерила его взглядом, подумала и сказала:

— А может, действительно ты.

На том и порешили. Астианакс с Анцили выехали в Афины первыми. Автолик ещё несколько дней занимался сборами и выступил в Аттику с пятью сотнями наёмников. Он не сомневался, что сумеет увеличить их число по меньшей мере пятикратно, а если боги окажут благорасположение, то и десятикратно, но для этого действительно потребно было немало времени. Коего, скорее всего не имелось вовсе. Эврисфей не мог похвастаться воинскими талантами, но вот его нынешний лавагет, Атрей Пелопид — иное дело.

На границе Аттики Астианакс с небольшой свитой из людей Волка, в полсотни воинов, встретился с возом, который неторопливо тащила пара волов. На нём ехали два человека. Один не отличался от местных крестьян, а другой... Астианакс прищурился и толкнул Анцили локтем.

— Смотри-ка! Мне не мерещится?

Возница напряг зрение и просиял:

— Нарамцу!

Волы остановились. Один из возчиков спрыгнул на землю.

— Хасти? — пробормотал Нарамцу и оглянулся на Ипполита, — ты же говорил, что он в Афинах, а он, похоже, только едет туда.

Ипполит, не знакомый с Астианаксом, пожал плечами.

— У нас так говорят: «дерьмо случается». Я не всеведущ и только пересказываю, что мне другие в уши льют.

Тем временем Астианакс и Анцили подбежали к возу. Хетты и троянец принялись обниматься и хлопать друг друга по плечам.

— Тебя послал Хастияр? — спросил Астианакс.

— Конечно, — ответил Нарамцу, — письмо тебе везу.

— Из дома? Давай, скорее сюда!

— Изголодался без писем, — усмехнулся Анцили.

Ему самому не терпелось узнать, как дела дома. Нарамцу открыл сундук, извлёк деревянную дощечку, обтянутую полотном, протянул троянцу. Астианакс погрузился в чтение.

— Сын...

— Что? — переспросил Анцили.

— У меня родился сын! — заорал троянец и пустился в пляс, — боги милостивые! Благодарю! Благодарю вас! Я принесу самые щедрые жертвы, как только смогу! Молю, сохраните здоровье жене моей и сыну!

— Ну вот, — сказал, улыбаясь, Анцили, — похоже, теперь домой, наконец. Нагостились.

Астианакс разом посерьёзнел.

— Дело важнее.

— Так ведь не наше дело, — возразил Анцили, — и война не наша.

— Война будет? — нахмурился Ипполит.

— Похоже, не избегнем, — кивнул пожилой помощник троянца.

— Я посол лабарны, — покачал головой Астианакс, — скверно будет, если окажется, что я тут год прохлаждался, а перед самыми главными событиями сбежал.

— Да уж не прохлаждался, вроде, — усмехнулся Анцили.

— Сыну твоему, Хасти-Анакти, уже два месяца, — заметил Нарамцу, — ровно столько я в пути. И столько же назад нам ехать.

Троянец тем временем вернулся к табличке и продолжал переваривать чёткие строки Хастияра. Глаза его округлились от удивления.

— О, боги...

— Что там ещё? — спросил Анцили.

— Солнце наш... Лабарна стал богом...

Помощник помрачнел.

— Теперь Курунта царь?

Хасти покачал головой.

— Хешми-Шаррума. Отныне имя его — Тудхалия.

— Охренеть... — пробормотал Анцили.

— Да уж... Вот так оставишь их без присмотра...

Нарамцу кратко поведал о делах в Хаттусе, случившихся накануне его отъезда. Астианакс жаждал большего, но не дело торчать посреди дороги, особенно когда позади ждёт, маясь от жары, полсотни молодцев. Надо было продолжать путь.

Посол твёрдо решил, что дело нужно завершить. Пусть он лишь наблюдатель в Аххияве, но о нынешних событиях, запросто судьбоносных для двух великих царств, Престол Льва должен узнать всю правду из первых рук.

Нарамцу перешёл на его колесницу.

— А ты, друг? — спросил он Ипполита, — теперь домой поедешь, в Навплию?

— Нет, с вами проеду до Афин. Навещу одну могилу. А там уж и домой.

Двинулись дальше. Совсем скоро, тени на две ладони удлинились, путь им преградила стража границ. Афинские воины сначала немало напряглись, увидев отряд вооружённых людей, превышавший их числом, но, когда выяснили, кто это едет, пропустили. А всё потому, что троянец за многие месяцы в Аххияве весьма приуспел, как посол. Он не просто жил на Парнасе праздным гостем, но ни дня не забывал о своём статусе, вёл обширные записи о нравах местного народа и обычаях страны, Анцили только успевал деревянные таблички покупать. А ко всему прочему Астианакс объездил с Автоликом всю страну.

Всюду посланника Престола Льва принимали хорошо. А чем дальше от Микен, так тем лучше. Басилеи стремились дружить с могущественными заморскими соседями. Недавнее битьё Беллерофонта с Этеоклом тому весьма поспособствовало.

Побывал Астианакс и в Афинах. Он хорошо помнил рассказы тестя о неудаче хеттского замысла в отношении этого города и воспылал азартом, а вдруг получится всё исправить. В этом путешествии Волк не составил ему компанию, отговорился делами. Но Эсим проболтался троянцу, что отец питает к сыну Тесея неприязнь, даже не будучи с ним знаком.

Хасти решил, что тем лучше и потому особенно гордился успешным приёмом, который получил у Демофонта. Ему даже удалось договориться об особом благоприятствовании хеттским послам в городе Владычицы Атаны.

— Это отличная мысль была! — восхитилась тогда Амфитея, когда Астианакс рассказал о том, что попросил принести жертву у толоса первой жены Тесея, хеттской царевны Асмуникал, — хотя она и не мать ему, но в таком деле откажет только самый бесчестный человек. А Демофонт, похоже, не таков.

— Это не я придумал, — смущённо ответил троянец, — Анцили подсказал. Он знает обо всех Хастияровых делах. Я в общем тоже, но тут переволновался, что ли, и позабыл. А он напомнил. Верно, это самый благовидный предлог. Царскую семью всегда огорчает, когда кто-то из родни похоронен на чужбине и не получил достойных жертвоприношений.

— Это не только царей огорчает, — сказал Автолик, — отлично съездил, парень, спасибо тебе.

Теперь Астианакс не сомневался, что сможет убедить Демофонта поговорить и с Автоликом, и с Гераклидами. Это по меньшей мере.

Так и случилось. Демофонт уже знал о том, что Гераклиды обосновались при храме Атаны на границе его земель, но до появления троянца не спешил с ними встречаться, раздумывал, как поступить. Астианакс помог ему принять нужное решение.

По дороге выяснилось, почему Ипполит был уверен, что Автолик в Афинах. Всё из-за разъездов Астианакса меж Аттикой и Парнасом. Троянец раскатывал на колесницах «царя без царства», сопровождаемый его людьми, потому тайные видоки Ипполита и ошиблись.

Астианакс выехал навстречу Автолику вперёд Демофонта, рассчитывая успеть рассказать Волку обо всём, что узнал в Афинах. Войско наёмников троянец увидал издалека. Напылили они по дороге знатно. Встретились неподалёку от храма, всего шагов полтысячи пройти осталось, но оба решили не спешить, устроить привал здесь. Да и место попалось удобное.

Оказалось, что Волк переживал за исход дела куда сильнее, чем думал троянец. Наедине Автолик долго допрашивал его, как протекала беседа с басилеем. Посол отвечал добросовестно, не утаив ни малейшей подробности.

Астианакс почувствовал, как устал за последние дни. Он расстелил плащ и уселся прямо на землю, потянулся, разминая спину. Слуги разжигали костёр, тащили тяжёлые амфоры с вином. Готовились к встрече с хозяином здешней земли. Неподалёку блеял барашек, не подозревавший о своей злой судьбе.

— Приняли меня хорошо. Царь Демофонт похоже, человек достойный. Однако в Афинах то, что он не спешит детям Палемона помогать, скорее одобряют. Им местные сочувствуют, но и войны с Микенами не хотят.

— Кто же войны в здравом уме хочет, — кивнул Автолик, — кроме тех, кто с меча кормится.

— Да. Демофонт, по всему видать, человек мирный, воевать не хочет.

— А ещё что о нём рассказать можешь?

— Ещё? Ну, полагаю, давняя вражда Афин с критянами его не занимает, он о том и не вспоминает. Зла на свою тётку не держит.

— Вот как? Хорошо, если действительно так, — Автолик усмехнулся.

Троянец ему всегда нравился. Парень соображает, и кто о чём думает на лету схватывает.

Волк бросил взгляд на вершину ближайшего холма и крикнул слугам:

— Эй, давайте поживее! Видите, уже показались колесницы. Должно быть, это басилей.

Верно, вдалеке катили полдюжины колесниц. Астианакс прищурился и разглядел на первой тёмно-пурпурный плащ царя.

— Это он? — спросил у него Автолик.

Троянец кивнул.

Колесницы приблизились, и царь Демофонт первым спрыгнул на землю. То был молодой ещё мужчина, весьма привлекательной внешности. Тёмные волосы и тонкие черты лица выдавали в нём потомка истинных критян. Лицом, должно быть, он походил на мать. Но как Астианакс не присматривался к афинскому басилею, не нашёл ни малейших признаков безумия, чем славилась царица Федра. Напротив, Демофонт в беседах с троянцем всегда оставался спокойным, любезным и обходительным.

Вторым на землю ступил его младший брат Акамант, также сын Федры.

Братья учтиво поклонились Автолику. Демофонт, хотя и был хозяином здешней земли, приветствовал гостя первым, из уважения к его летам и славе.

— Достойный сын Дедалиона! Для меня большая радость, что ты посетил наш край. Твой гость, теперь и мой. Высокородный Астианакс мне рассказал об обстоятельствах твоего дела. Не беспокойся! Мне известно о твоих опасениях, будто таю я злобу на тётку мою, твою супругу. Будто виню её за то, что лишила она меня отца. В том не беспокойся! Я вполне в состоянии отделить зёрна от плевел и то давнее дело многократно прожил в мыслях своих, беседуя с разными свидетелями из тех, кто выжил тогда под Милавандой. Полагаю ныне, что история сия мне хорошо понятна, кто там прав, кто виноват. Потому и нет в душе моей вражды к тётке. Не желаю я жить прошлыми обидами и помнить о давних ссорах, что случились задолго до моего рождения!

Астианакс довольно усмехнулся и слегка подмигнул Автолику. Мол, де, я был прав, и афинянин благородный человек. Автолик в свою очередь поклонился Демофонту и держал ответные слова:

— Благодарю тебя, за столь любезную речь, радостную сердцу. Целью моего приезда стала лишь благодарность тебе, и благородным людям города Владычицы Коней, что поддержали в беде детей друга. А если давней вражде между критским царским домом и Афинами ныне положен конец, воистину, я буду знать, что жил на земле не напрасно!

— Я рад, что судьба свела меня с вами обоими. Впредь ты, или твой сын, можете быть моими гостями в Афинах, когда пожелаете, — ответил басилей.

— А ты, Астианакс, — сказал молчавший доселе Акамант, — передай великому кетейскому царю, что толос родственницы его, первой супруги нашего отца, мы чтим и приносим приличествующие жертвы. Отец наш, как видите, не смог распознать друзей в достойных людях и враждовал с ними. А подлого предателя, которого породили шакал со змеёй, он не сумел распознать. Так и стал он жертвой собственного лавагета, Менестея.

— Что же касается приюта детям Геракла, — продолжил царь, — так тому есть простая причина. Нам ли с братом не знать, каково изгнанникам на чужбине. Ведь после предательства Менестея, верные отцу люди увезли нас на Эвбею. В те годы я ещё не вышел из отрочества, а брат был совсем мал. Нам довелось немало поскитаться. Но после многих лет на чужбине мы возвратились в Афины, и вернули своё. Так знайте! Ни разу Эврисфей не выступил на стороне законного наследника Тесея. Наоборот, он Менестея, эту предательскую скотину всячески привечал в Микенах и почести, как басилею воздавал. А когда мои друзья помогли мне вернуть афинский трон, так ванакт потребовал доказательств, что я сын своего отца. Иначе, мол, моей власти над Афинами он не признает. Когда я спросил, чего он желает в качестве доказательств — свидетелей или божественный оракул, так недостойный сын Сфенела, который богами призван блюсти законы и порядок, потребовал с афинских земель дополнительной дани!

— Вот мерзавец, — тихонько хмыкнул троянец, — и такими же негодяями он себя окружает.

За месяцы, проведённые среди ахейцев, Астианакс поймал себя на мысли, что хастиярову наука о чтении душ людских вроде бы он и вправду усвоил. Тесть немало времени потратил, обучая его этой премудрости, рассказывал, как быстрее узнать человека, чего ожидать от каждого. Но дома получалось неважно, всякий раз Хастияр оставался им недоволен. А в Аххияве дело пошло легко. Может, люди здешние попроще, бесхитростнее, не то, что на востоке. Или всë дело в том, что здесь не было сейчас Хастияра, и некому критиковать ученика, добиваясь совершенства.

В Микенах Астианаксу не понравилось. Всë там выглядело излишне показным, начиная от самых городских ворот. Анцили возразил — молодой господин предвзят. Как будто Хаттуса не славится гордыми изваяниями львов, стражей врат. Да и вообще, это ещë молодой господин в Чëрной Земле не бывал. Вот уж где показное! Анцили ездил туда с Хастияром, участвовал в Великом посольстве.

А вот Афины троянцу как-то сразу приглянулись. Напомнили родину. Такой же слабо укреплëнный Нижний город, и цитадель на скалистом холме. На колеснице в Кекропию не проехать, пришлось лезть вверх по узкой лестнице, вырубленной в расщелине скалы. Даже водопровод и тайный колодец здесь были похожи на троянские. Все эти приметы настроили посла на благосклонный и дружелюбный лад, заставили отбросить недоверчивые предостережения Амфитеи, и вот результат — Демофонт весьма расположен к нему.

Автолик и сын Тесея прежде, чем перейти к делам, то есть обсуждению судьбы Гераклидов, расселись под оливами обедать. Астианакс видел — они присматривались друг к другу.

А он сей отрезок пути давно прошёл и потому, чего уж душой кривить, просто наслаждался жизнью. Вкусным обедом, крепким вином и хорошей компанией. Так, незаметно, за разговорами и здравицами в честь гостей и хозяина, солнце достигло зенита.

Припекало всё жарче, но в тени олив это не чувствовалось. Лёгкий ветерок нёс прохладу. Над головой жужжала пчела, она то и дело усаживалась на ромашки, что в изобилии росли на поляне. Её привлекала медовая лепёшка Астианакса. Поначалу он отмахивался от назойливой гостьи, но потом отломил кусочек, обмакнул его в мёд и положил на траву. Пчела дар оценила.

«Вот так и люди», — думал он, — «если появляется выбор между честным трудом и возможностью задаром попользоваться чужим добром, выбирают второе».

Он едва не задремал, и рассеянно слушал рассказы Автолика о жизни в Чёрной Земле. Демофонт дивился и сравнивал нравы заморских меланподов с их родичами, несколько веков живущих в его вотчине

— Ремту редко и неохотно покидают родину, — рассказывал Автолик, — нигде не видят для себя жизни лучше, чем на берегах Итеру-аа. Я всегда удивлялся тому, что они прижились в Афинах и Навплии. В том, конечно, была воля их древних царей, но всякий человек чахнет под принуждением. Град, немилый сердцу, захиреет, а я слышал только об одном муже, что вернулся на родину предков. Да и то, сын его потом не раз сюда приезжал. Для него этот край тоже оказался не чужим.

— Асклепий, — улыбнулся Демофонт, — мы чтим его. Великий человек. А край наш благословлён Владычицей, жаль только воды у нас мало.

— Обида Пелагия, — усмехнулся Автолик.

— Не будем еë умножать, — предложил Акамант.

— Воистину.

Они совершили возлияние Посейдону Так же поступил и Астианакс. Ему путешествие по морю не слишком понравилось. Три дня с зелёным лицом, свесившись за борт — не лучшее времяпрепровождение.

От разговора их отвлёк один из царских людей:

— Господин! Сюда приехал посланец от ванакта. Хочет говорить и требует привести его к тебе. Какие будут приказания?

— А быстро у них там, — процедил Автолик, — так хорошо сидели...

Демофонт вздохнул. От его благодушного настроения и следа не осталось:

— Зови. Но прежде детей Палемона. Не всех. Пусть двое старших братьев останутся при храме с Иолаем, а сюда идут женщины с малышами. И ждут поблизости, когда я их позову.

Астианакс поднялся на ноги. В голове шумело вино, а брюхо отяжелело от сытного обеда, но он постарался взять себя в руки. Отошёл подальше и устроился так, чтобы хорошо всех видеть и слышать, но самому при этом не отсвечивать.

Подъехали две колесницы. Первая из них украшена богаче царской. Да и вторая с вооружëнным до зубов телохранителем пристала более геквету, а не воину. За колесницами на некотором отдалении двигалась остальная свита посланника, тоже не менее пятидесяти человек с оружием, как и у Автолика.

С первой колесницы сошёл дородный пожилой муж в плаще бледно-лилового зимнего пурпура. На груди у него лежало огненно-красное ожерелье из резных дисков сердолика, а в руках он держал вырезанный из кости скипетр, украшенный янтарными каплями. Астианакс отметил, что у афинского басилея сей символ его власти попроще будет.

Жезл обвивал плющ, возвещавший о мирных намерениях посланника. Что, однако, не добавило дружелюбия во взглядах Демофонта и Автолика

Капрей, а это, конечно же, был он, обвëл важным взором всю компанию и начал говорить:

— Радуйся Демофонт, сын Тесея, милостью великого царя басилей града Владычицы. Дошло до слуха ванакта, будто на твоей земле нашли приют дети Палемона. Ты им дал убежище, вопреки приказам своего повелителя и господина. Судьбой потомства Палемона волен распоряжаться лишь великий царь. Они должны быть выданы в Микены. Тебе же самоуправство царь простит, если ты не будешь чинить препятствий в исполнении его воли.

Демофонт выслушал эту речь спокойно, на лице его не дрогнул ни один мускул. Затем он повернулся к брату и спросил:

— Кто этот человек? Я вижу, он облачëн в ахейские одежды, но ведëт себя, будто не знающий вежества чужеземец. Он не знает, что пристало прежде речей назвать себя?

— Ты вздумал играть со мной, афинянин? — прошипел Капрей, — смотри, как бы игры те не кончились слезами.

— Назовись, — спокойно, но с нажимом в голосе потребовал Акамант.

Капрей некоторое время свирепо вращал глазами, потом повернулся к своему телохранителю и едва заметно кивнул. Тот выступил вперёд и провозгласил:

— Перед вами высокородный и наидостойнейший Капрей, сын Пелопса, первый геквет великого царя Эврисфея, сына Сфенела, внука Персея! Слово сильномогучего Капрея ныне равно слову великого царя и всякий, кто выступает против него — да познает гнев ванакта!

— Да уж, ванакт наш грозен в гневе, — усмехнулся Автолик.

Капрей скосил на него взгляд:

— Ба! Какие люди! Ты-то что забыл здесь, купец?

— Поесть, знаешь ли, люблю. Прослышал вот, что тут подают лучшую вепрятину.

— Повтори-ка, зачем ты пожаловал, Капрей, сын Пелопса? — спросил царь, торопясь пресечь возможную перепалку с непредсказуемыми последствиями.

— Повторить? Ты стал туг на ухо? Я прибыл увести на казнь микенских беглецов, что не дают исполнить приговора!

— В чëм их вина? — шагнул вперёд Акамант.

— То дело не твоего ума, — ответил Капрей.

— С такими речами тебе здесь не видать успеха, — спокойно заметил Демофонт.

— Виновны в притязаниях на трон они микенский. Неоднократно при свидетелях о том кричали, а их отец — смутьян известный и мятежник, пренебрегал приказами ванакта, виновен в многократном самоуправстве, речах поносных и призывах к подданным царя его оставить и бежать на север в земли варваров.

— Отец их мëртв уже год тому почти, — сказал Автолик, — и царь-батюшка наш, наконец, набрался смелости взяться за детей?

Капрей побагровел и посмотрел на Демофонта:

— Как терпишь ты, сын Тесея, подле себя этого безродного болтуна? Любой он чести навредит бескосным языком своим! Пристало гнать брехливую собаку палкой!

— Попробуй, хряк, — улыбнулся Автолик.

Демофонт поднял руки, взывая к сдержанности:

— Умерьте пыл, прошу вас. Вы будто не убелëнные сединами мужи, а ссорящиеся бабы на рынке.

— Следил бы и ты за языком, басилей, — прошипел Капрей.

— Слежу всегда.

Демофонт подозвал слугу, которым первым сообщил ему о приезде посланника.

— Приведи детей, как я приказывал. И пусть сюда придут служители богини и старейшины селения.

Вскоре явились названные, и не только они. На поляне собралась внушительная толпа. Жрицы Атаны, храмовая прислуга, воины из свиты Демофонта, люди Автолика и местные селяне во множестве.

Все они расступились, пропуская на середину поляны двух молодых женщин с тремя детьми не старше четырёх лет.

Один из мальчиков, Ктесипп, был младшим сыном Палемона от Астидамии. Она и вела его за руку.

Второй малыш, Линк, испуганно цеплялся за подол матери, Макарии, старшей дочери Палемона. А на руках у неë сидела девочка, Агамеда, самая младшая из детей. Внуки Геракла родились от Эолида с Лесбоса, павшего пару лет назад от рук людей Арата-троянца, коим тот не желал уступить остров.

Дети испуганно оглядывались по сторонам, их пугала толпа, в которой каждый норовил протиснуться поближе, дабы получше рассмотреть семью великого героя.

Макария поклонилась царю. Демофонт кивнул в ответ и велел им стать в стороне.

— Вот они, дети и внуки Палемона, — сказал Демофонт, — они нашли приют в священной округе, при храме Владычицы Атаны. А я, как басилей этой земли обязан защищать храм, и тех, кто в нём убежище нашёл. Ведь от благополучной жизни никто из дома не бежит и не ищет пристанищ у алтарей богов. А прячутся от несправедливости и нарушения законов. Потому, мой долг спросить тебя, посланник Эврисфея, в чём вина этих людей, какое преступление ты им вменяешь? Повторишь перед всеми, как эти дети злоумышляли против великого царя?

Толпа недовольно загудела.

Капрей оценил первый ход афинянина и оглядел собравшихся с беспокойством. Его люди в явном меньшинстве. Но отступать он не собирался.

— Это приказ ванакта. Оспаривать его не должно подданным. Если велено царём выдать потомство смутьяна, значит, тебе так и следует поступить. Ведь дети Палемона — это враги Микен!

— В чём же их угроза? — ехидно поинтересовался Акамант, — девчонки в поход что ли решили пойти на Микены, а дети, которые ходить недавно выучились, заговор против ванакта составили?

В толпе кто-то громко во весь голос заржал, в адрес посла понеслись непристойные шутки.

— Так в чём же их вина? — переспросил Демофонт, — если ты требуешь выдачи, то должен хотя бы привести веские причины и дать возможность оправдаться. Однако, я доказательств их вины от тебя не услышал. А если они преступлений не совершали, значит, и выдавать детей Геракла на расправу я не обязан.

— Какие доказательства тебе нужны? Есть приказ ванакта и не надо никаких препирательств здесь устраивать. Все города согласны выполнять его волю, и только ты самоуправствуешь! Какие у тебя причины их защищать? Ты им не родня по крови, ничем их отцу не обязан. Зачем упорствуешь? Иные, равные тебе мужи, не пожелали ссориться с владыкой. Желания не выразил никто своей беды прибавить к злоключеньям сих беглецов.

— Да, я не родня по крови им. Потому единственная причина, по которой их защищаю, это честь, — тихо сказал царь Афин, — а также почтение к Владычице, весь именно у ног её искали они защиты.

Автолик вышел вперёд и обратился к народу, ткнув пальцем в Капрея:

— Ему сего и не понять! Какая честь? Микенцам и слово такое неизвестно! А этот человек — шакал на побегушках у ванакта! Микенцы преследуют тех, кто слаб. Травить невинных и учинять беззаконие — вот их «доблесть»! Но настал тому конец! Об этих детях есть кому позаботится! Клянусь, что жертвами они не станут. Я сюда пришёл, и я за них вступлюсь!

Капрей презрительно оглядел Автолика, и сказал:

— Да что ты можешь, старик? Конечно, гонору тебе и ныне не занимать, но сам всего лишь старая развалина. Ничем ответить ты сможешь, купец! Иди обвешивай простаков на рынке!

Автолик положил ладонь на рукоять меча, но сдержался. Возьмись он первым за оружие, и всё дело тут же проиграно. Да и ни к чему оно сейчас. Его язык поострее меча будет.

— Я-то стар уже, только ты ведь не моложе. Старый жирный боров, вот на кого Капрей, ты сейчас похож. Я перед тобой стою в доспехах, а ты-то в панцирь влезешь, воин? Меч-то уже забыл, когда ты за него брался. Лет тридцать им орехи колешь?

По толпе вновь покатилась волна хохота.

— Но молодым тебя прекрасно помню, — продолжал Волк, — как ты трусливо скулил, когда Палемон тебя притащил в Микены. Как ты у него в ногах валялся, пощады просил. А теперь ты зло на его детях вымещаешь! Выходит, только с девчонками и с малышнёй ты способен враждовать! А битва с храбрыми мужами тебе не силам! Ни раньше, ни сейчас.

Лицо у Капрея покрылась лиловыми пятнами, в цвет плаща.

— Храбрые мужи? Да кто тут храбрый муж? Где Иолай? Где Гилл и этот борзый их средний сопляк? В кустах трусливо гадят? Прикрылись младшими?

— Так я велел, — спокойно объяснил Демофонт, — они послушались.

— О! Так вот, кто здесь главный выдумщик, оказывается! А я-то думал на парнасскую блохастую псину!

Пелопид тоже повернулся к зевакам:

— Что лыбитесь? Сей человек, — он ткнул пальцем в Демофонта, — решил сыграть в игру, чтоб заручиться вашим одобреньем? Но острое копьё своею плотью принимать за то придëтся вам. Вы думаете, мы не подкрепим желанья своего острейшей медью?

Люди зароптали. На лицах многих проявилась растерянность, страх. Капрей вновь повернулся к Демофонту:

— Да, тебя афиняне, конечно, возблагодарят за раззоренье города и ради чего? Один почти старик, два дурня молодых и эти ребятишки стоят крови многих? Убьëм мы сотни за твою защиту. А может тысячи. Нашëл, с кем потягаться, дурень? Кекропию раскатим мы по камешку и солью засеем здешние поля, ничто вас не спасëт.

— Спасëт Владычица... — раздался тихий голос.

— Как же, ждите! Пелагий вам воды не дал, убогие? Сдюжите осаду на скале своей? Ну-ну! И много вас там поместится?

Повисла гробовая тишина, а старческий трескучий голос вдруг стал почти что ласковым. Микенец решил зайти с другой стороны:

— Если ты, басилей, не желаешь выдавать изгнанников, то просто отойди и уведи своих людей на время. Иль выстави их за предел твоей земли... А там уж наше дело.

— И обмануть богов? Нет, я на такое не пойду. Это куда бесчестнее, чем просто их тебе отдать!

Тут Капрей заприметил Астианакса, который стоял поодаль и молча наблюдал за перепалкой.

— Смотри-ка, что здесь. Посол кетейский. Чего же ты, мил человек, затесался в эту шайку? Тебе какое до них дело? Это же их папаша ходил в походы на земли кетейского царя!

— Моя не понимай, — ответил Астианакс, демонстративно коверкая ахейскую речь, — что говорил та старый толстый жопа?

И будто рухнула плотина, что сдерживала бурный поток. Веселье смыло страхи. Толпа зашлась от хохота.

— Мой царь, — раздался голос одного из воинов Демофонта, — позволь я просто откручу ему башку?

— Посла не трожь! — возразил Акамант.

Капрей сплюнул, мрачно огляделся по сторонам.

— Ну, веселитесь, идиоты. Вы отказали самому ванакту, вашему господину, и скоро умоетесь кровью и слезами.

Капрей поднялся на колесницу. Он накренилась от его веса, что тут же стало поводом для новых насмешек афинян. Возница посла неловко развернул лошадей, и они потрусили прочь, в сторону дороги на Микены.

Демофонт долго смотрел вслед Капрею. Молчал. Он не обращал внимания на непристойные шутки и проклятия, на которые афиняне не скупились. В отличие от них, царь хорошо понимал, насколько опасно ссориться с Микенами. От войска ванакта шутками не отделаешься.

Колесница Капрея и его свита скрылись из виду. Тогда Демофонт обратился к собравшимся:

— Вы всё слышали и видели, в чём тут дело было. Посланник ванакта нарушил божеские законы и установления, хотел осквернить священную округу. Потому лишь одним богам решать, как нам следует поступать. Спросим у самой Владычицы. Ей посвящена эта земля, на её храм посягнули микенцы. Лишь ей одной решать, как нам следует поступать. Пусть по воле богини всё и сбудется.

Демофонт вместе с братом и целой вереницей жрецов и жриц отправился к храму. Дети Геракла, Автолик и Астианакс остались ждать ответа Владычицы Атаны.

Астианакс за последние месяцы несколько раз посетил храм Апаллиуны в Дельфах. Итогом сего стала договорённость со жрецами о том, что речи бога, произнесённые устами оракула и записанные на глине, станут отсылать в Хаттусу. Разумеется, без лишнего шума.

За эти долгие месяцы он расположил к себе немало людей, даже смог отыскать несколько стариков, что некогда вкладывали тайные речи в уши Хастияра. Деды ещё коптили небо и остались весьма довольны, что о них не забыли. А уж поднесённое им серебро и вовсе пробудило давно угасшее рвение послужить Престолу Льва.

То серебро принадлежало Автолику. Собственные средства посла давно закончились, но он без стеснения пользовался расположением «царя без царства» в твёрдой уверенности, что по возвращении Первый Страж всё непременно возместит старому другу. Ведь теперь царские чиновники в городах западных пределов Хатти гораздо быстрее и с большей надёжностью смогут узнать о том, что в Аххияве снова кому-то захотелось сходить за море поискать добычи.

Вот только общение со жрецами возымело и неприятные, весьма неожиданные последствия. Астианакс почти потерял веру в гадания. Теперь он начал задумываться о таких вещах, что раньше и в голову не приходили. Например, стоит ли обращаться к прорицателям в Хаттусе, надо ли гадать об исходе какого-нибудь важного дела. Сразу в памяти всплыли разные обмолвки Первого Стража, который, как теперь понимал Хасти, и сам не очень-то верил в то, что богам есть дело до смертных. Хастияр не жаждал противостояния с божьими людьми в Хаттусе и обычно держал язык за зубами, а проговаривался редко, случайно и потому немногие на то обращали внимание. Вот и зять не обращал, до сего времени. А тут будто прозрел.

Эти мысли казались ему опасными, не давали покоя, и давно не терпелось с кем-то поделиться сомнениями. А потому он не смог промолчать:

— А я вот думаю, — сказал он Автолику, — оракул сейчас скажет, что воевать с микенцами не следует. Надо дело миром решать, опасно ванакту противостоять.

— Возможно, — нехотя согласился с ним Автолик, — Владычица зла для своего города не пожелает. Война с микенцами, верно, дело непростое. Но всё в Её воле. Как суждено, так и будет.

Астианакс замолчал, решил более не смущать старика крамольными речами. Они стали ждать ответа оракула. К детям Палемона присоединились Иолай, Гилл и Глен. Решалась их судьба, и они боялись упустить хоть слово из обещанного прорицания.

Ждали недолго. Вскоре вернулся Демофонт. Он с почтением пропустил вперёд старшую жрицу Атаны и прорицателя. Служители богини вышли и провозгласили перед народом:

— Владычицы Коней внемлите воле! Глуха к мольбам богиня о спасенье детей того, кто Герою прославлен! Немало крови пролито невинной его руками. Кровь взывает к крови! И жребий ныне вынут был таков — тому победу в брани даст богиня, кто искупит грехи безумного героя святою жертвой благородной девы, что на алтарь возляжет добровольно. А коль не сыщем мы такую нынче к ночи, то горе нам в бою с царём микенским и потому избегнуть лучше ссоры, изгнавши прочь злосчастных Гераклидов!

Толпа ахнула. Люди попятились, зароптали. Шум нарастал, будто далёкий гром, катившийся по небу. Басилей негромко обратился к Автолику:

— Что мне делать, старик? Осмелюсь требовать я крови — не избежать мне мятежа.

— Богиня выразилась ясно, — мрачно ответил «царь без царства» — дева должна ступить под нож добровольно.

Демофонт поднял вверх руки, с ладонями, простёртыми вперёд:

— Спокойно, люди! Насилия не допущу я! Никто из девушек не будет вырван из рук отца и матери лишь для того, чтоб искупить вину отца несчастных сих!

Толпа разом выдохнула. Люди не скрывали явного облегчения от слов басилея. Одно дело посмеяться над жирным и самодовольным Капреем, и совсем другое — противостоять микенскому войску.

Автолик и Астианакс переглянулись. На скулах Гилла играли желваки, Глен закрыл лицо руками и сел на землю. Иолай и сам-то пошатнулся, будто ноги разом отказались его держать. Лишь две молодых женщины продолжали стоять прямо с лицами, будто высеченными из мрамора.

Толпа, испуганная было, постепенно успокаивалась и расходилась. Люди обсуждали услышанное, исход дела представлялся каждому решённым. Хоть и раздавались тут и там сочувственные голоса, да только кровь проливать за Гераклидов никто не рвался. Жители селения возвращались к домашним делам. Для детей Палемона в их краю дома не нашлось.

Демофонт поляну не покинул. Видно было — душа его разрывается надвое. Он хотел бы помочь изгнанникам, да их враг слишком опасен для афинян. Больше всего басилея смущало присутствие тех, кто уж никак не смог бы о себе позаботиться. Потому Демофонт приказал остаться двум старшим братьям, а женщинам и малышам идти отдыхать.

Автолик и Астианакс тоже задержались. Демофонт оглянулся на брата, будто ища у него слов, что растерял сам, добрых, способных внушить надежду. Но и у Акаманта их не нашлось. Все стояли и молчали, глядя в землю, словно там был написан ответ, как же им следует поступить в подобном случае. Наконец Гилл не выдержал и с досадой пнул ком земли, так, что во все стороны полетела пыль.

— Куда теперь? — спросил Глен, ни к кому конкретно не обращаясь, и будто разговаривая сам с собой, — в Фессалию?

— В Трахин, — добавил мрачный Иолай.

В этом городе семейство прожило несколько лет, пока Палемон и Иолай наëмниками воевали на Эвбее. В той войне впервые Гилл взял жизнь врага. А в Трахине, ключе к Фессалии, ждали Деянира и Глен, тогда ещë мальчишка. Семья связала себя узами гостеприимства с некоторыми знатными людьми города.

Последняя надежда на приют...

— А будет ли там иное? — поднял на него глаза Гилл, — да и нет у меня желания возвращаться туда, где мать познакомилась с этим ублюдком.

Иолай не ответил. Он знал, что Гилл говорит о Нессе.

Старший Гераклид сказал, не скрывая отчаяния:

— Похоже, что ни в одном ахейском городе, ни в самой жалкой деревне мы себе угла не найдём. Заберись мы хоть в горы, хоть на острова, и там нас достанет рука Эврисфея. Нет нам места на всей земле!

— Да разве Аххиява, это вся земля? — ответил ему троянец, — нет, мир очень велик. А города и острова, которые признают власть ванакта, это всего лишь малая часть мира. Да и не самая важная, по правде говоря. Стоит уехать из Аххиявы, и об Эврисфее вы уже никогда не услышите.

— А ведь и верно, — согласился Автолик, — если подумать, кто этот ванакт? Плюнуть и растереть. Совсем никчёмный человек, а из правителей сильнейших царств, последний и самый слабый. Ему с настоящими великими царями сравниться, да что кошке против льва выйти! Вон, посол Хатти не даст соврать.

— Так и есть, — поддакнул Астианакс, — Престол Льва зовëт его братом, лишь бы не держать на западе асандули сверх разумного. На самом деле ванакт не достоин зваться лугалем.

Душой он покривил. Лугалями великих царей Аххиявы писцы Дома Мудрости именовать начали не вчера, а ещë до покорения Арцавы. Всего трëх человек во всей Вселенной лабарна, Солнце, звал братьями. И лугаль Эварисавейя входил в их число. Но обстановка располагала к небольшой лжи.

— Да он против Его Величества Рамсеса Мериамена, что пыль под ногами! — воодушевился Автолик.

Астианакс усмехнулся, он один заметил, что «царь без царства» назвал Величайшего по имени. Конечно — нарушение приличий, но так Автолик подчёркивал своё близкое знакомство с владыкой Чëрной Земли, чем не только в Аххияве, а вообще во всëм мире могли похвастаться немногие.

Впрочем, его ахейским слушателям тонкости церемониала Та-Кем неизвестны, потому Автолик продолжал нарушать обычаи Чёрной Земли:

— Скажу по правде — Эврисфею никогда до великого царя не подняться. То, что его братом в письмах настоящие великие цари называли, это мало что значит. А по Микенам не горюйте. Что те Микены? Видели бы вы Пер-Рамсес! Это истинно великий город! Всякому человеку за счастье хоть раз в жизни его увидеть. Там всё другое! И богатство настоящее! И слава, и почёт! А золота сколько? Гилл, Глен, вы с детства знаете мою историю. Сейчас Страна Реки не ведёт войны, но Величайший не откажет хорошим воинам. Шардана по-прежнему служат «Щитоносцами» и ближе к Его Величеству, нежели даже «Храбрейшие». Уеврен, он не станет пренебрегать моей просьбой. Я поеду с вами.

— Ты нам, как наседка, — натянуто улыбнулся Глен, — зачем это тебе?

— Додумался давно я до сознанья, что праведный для ближнего рождëн, — ответил Автолик.

Прозвучало это как-то излишне пафосно, но «Сам себе волк» того не заметил. А вот Гилл как-то странно скривил губы. Будто в насмешке.

— К тому же, как раз проведаю наше поместье в Пер-Бастет, хотя, боюсь, там всë давно разворовал новый управляющий.

— Чего ты их сразу в Чëрную Землю тянешь? — немного обиделся троянец, — а Хаттуса? Она городам мицрим не уступит. На юге знойно, а в горах прохлада.

Иолай не сдержал улыбки

— В столицах великих держав можно себе и славу, и золото добыть! — мечтательно сказал Астианакс, — а войско наше без дела не сидит, не так давно в Лукке Солнце наш, что ныне в чертогах богов, отличил наградами немало доблестных воинов.

В душе Астианакса злорадство боролось с совестью. Он всё же считал, что божественная справедливость существует, и боги наказали Палемона за поход на Трою. Не самого, так его детей. Он гнал эти мысли, убеждал себя — дети не виноваты в прегрешениях отца. Тем более, что оба старших Гераклида показались ему неплохими парнями. Всë же совесть победила, и он совершенно искренне сулил братьям и Иолаю благодушный приём лабарны и щедрую плату за верную службу. Ведь ныне царём стал Хешми. Неужто он откажет ближайшему другу?

Автолик, который несколько оторопел от того, что его инициативу перехватили, всë же признал — Хаттусили ценил ахейских воинов, он не забывал дружбы с Палемоном, быть может и сын его не хуже (о смерти старого царя Хасти успел ему поведать). А что до дел троянских... К чему сейчас их вспоминать? Верно, не вспомнит и новый лабарна, коли посол поручиться за Гераклидов. Да и его самого, «царя без царства», конечно, помнят. Может тоже съездить в Хаттусу? Увидеться со старым другом. А как же управляющий в Пер-Бастет? Да наплевать. Столько лет про него не вспоминали...

Тут подал голос афинский басилей:

— Благородные господа, я полагаю, ваши щедрые предложения достойным молодым людям следует обдумать. А нам пока не расположиться ли на ночлег?

— Ты не поедешь в Афины? — спросил Автолик.

— Сегодня нет. Заночую при храме.

— Пожалуй, так вполне разумно, — согласился Автолик, — скажу и я своим ставить шатры. Ты со мной, Иолай?

— Нет, иди, — ответил тот.

«Царь без царства» кивнул и удалился с Демофонтом. Астианакс краем уха слушал их затихавший разговор и думал, что голос Автолика какой-то приподнятый. Будто схлынуло нервное напряжение последних дней. Хасти догадывался, что Волк успел самого себя убедить — решение найдено и оно прекрасно.

«Ну да, все вместе уедем по меньшей мере до Милаванды. Там может разделимся, может нет, уже не столь важно. А у Демофонта, как видно, тоже гора с плеч, хотя я бы на его месте не слишком расслаблялся, геквета ведь выгнали с насмешками, попробуй-ка, замни этакую неприятность».

Хасти побрëл вслед за Автоликом и басилеем. Пройдя две дюжины шагов, обернулся.

Глен сидел на земле, привалившись к стволу оливы. Он вытащил нож и задумчиво разглядывал клинок. А Иолай и Гилл, смотрели вслед ушедшим.

Странно смотрели.

Исподлобья.

* * *

— Что ты скажешь? — спросил брата Глен, когда и Астианакс скрылся из виду.

Вместо ответа старший сын Геракла сплюнул.

— Почему? Разве это не хороший выход? — Глена воодушевила мысль уехать отсюда и начать новую жизнь вдали от ненавистного ванакта, — я отплыл бы, хоть завтра!

— Да, ты можешь прямо завтра уезжать отсюда с ними, а я останусь, — мрачно ответил Гилл.

— Но почему же? Что тебе не нравится?

— То и не нравится. Для Автолика может и хорошо, а для меня в том униженье и позор. Наёмник на чужбине, что крохи со столов царей великих подбирает и рад сему.

— Отец три года прослужил Катусиласу, — напомнил Глен.

— Это другое, — процедил Гилл.

— Да тоже самое! — начал понемногу закипать Глен, — я не понимаю! Там, в Черной Земле, огромные богатства. Там пирамиды золотом сияют, и если постараться, то немалые сокровища мы сможем получить за службу у ванакта Рамсеса. А благодаря Автолику нас примут, не как простых наёмников. Ты видел, как жил отец, и как Автолик на Парнасе живет вот прямо сейчас? В настоящем дворце! А там, в Калидоне...

Глен махнул рукой.

— Ну, договаривай, — потребовал Гилл, — что там, в Калидоне?

— Хлев!

Гилл не разделял его воодушевления, мрачнел с каждым словом. Надежды брата его раздражали.

— Наш друг, парни, простолюдин, — неожиданно подал голос Иолай, — а в юности был ещё и голодранцем.

— Что-то ты, когда вино попивал у него дома, да жирным бараном закусывал, таких слов не говорил, — сплюнул теперь уже Глен.

— Верно. Не говорил, — спокойно ответил Иолай, — но я вас постарше буду и знаю его давно. То ему не в обиду, он сам всё прекрасно понимает. Когда Палемон был лавагетом и водил войско, Автолик где-то на востоке шарахался в компании полунищих головорезов. Повезло ему, высоко взлетел, но рода он худого. Бывают купцы богаче царей, не удивительно это. Но ты, Глен, не припомнишь ли царя, чтобы мотался по чужбине таким вот купцом или наёмником?

— Аркесий-островитянин, — не моргнув глазом, ответил Глен.

— Ха, вывернулся! — усмехнулся Гилл.

— Да уж, нашёл, кого указать, — расплылся в улыбке Иолай, — а ваш отец — Персеид. И не просто Персеид, а первородный наследник Алкея и прав на микенский престол у него куда больше, чем у Эврисфея.

— Да, а вот Автолику откуда знать, как должно поступать знатному человеку? — добавил Гилл, — он думает, если ему по нраву было принимать подарки и выслуживаться, то всем иным такое по сердцу придется.

— Не нравятся мне ваши речи, — процедил Глен, — вы же его всегда другом звали, а за спиной, выходит, презирали...

— Нет, — возразил Иолай, — не презирали. Да, считали и считаем другом.

— Оно и видно.

— Чего тебе видно? Есть дружба, это одно. А есть кровь и её право, это другое. Кто рождён ванактом или басилеем, да хоть в дерьме его вываляй — не станет ровней и геквету в пурпуре и шафране. Первый — всё равно царь. Второй — всегда всего лишь геквет.

— А-а... — протянул Глен, — так вот почему вы оба так хитро увернулись от сватовства Автолика? Не ровня он вам, чтобы породниться? Иола, ни рожи, ни кожи, ни приданого, милее, потому как басилея дочка?

Братья, родной и двоюродный, не ответили. Глен помолчал немного, кусая губы, а потом предпринял ещё одну попытку убеждения.

— Допустим, сейчас мы в дерьме. Но что же делать? Сдохнуть? А так он нам поможет! И Астианакс, видите же, на то прямо напрашивается! Мы с ними сможем большего достичь, а уж там и явимся в Микены не как гонимые всеми.

— Тому, кто сам по рожденью может стать царем, противно пороги оббивать в домах чужих, пусть это и пороги правителей великих царств, — отрезал Гилл.

Глен не ответил. Конечно, он знал о правах их семьи на микенский престол. Но они ему представлялись недостижимыми, и он никогда всерьез не рассчитывал стать правителем. Потому просто спросил у брата:

— И какой же выход ты предложишь? Демофонт отказал нам, как и все иные басилеи ахейцев. Где взять нам многотысячное войско, чтобы разбить ванакта?

— Не знаю, — тихо ответил Гилл.

— Не знаешь... А я знаю. Нравится тебе или нет, но ежели ничего не измыслишь иного, мы уедем. Пойду, обрадую Макарию и остальных?

— Не надо, я сам, — ответил Гилл, не глядя ему в глаза.

— Да, лучше сам иди к сестре, — неожиданно поддакнул Иолай, — и помни, что ты в своём праве, что не тварь дрожащая, которой тебя Эврисфей считает. А старший сын и законный наследник своего отца. Не забудь об этом. Как и о том, что Демофонт нам в помощи войском не отказал.

Иолай вдруг махнул рукой, будто разрубил клинком невидимые нити. Они с Гиллом встретились взглядами. Глен удивлённо переводил взгляд с одного на другого. Лица обоих старших братьев выражали некую мысль, как видно общую. У Глена угадать её не получалось.

Иолай сказал Гиллу ещё раз:

— Иди.

Гилл молча зашагал прочь. Он направился к одному из домиков для паломников, выстроенных возле храма.

Макария сейчас была одна. Астидамия укладывала малышей спать, а старшая дочь Геракла сидела в маленькой комнатке. Из обстановки там имелся только деревянный топчан, накрытый вытертым шерстяным покрывалом.

Женщина разложила на коленях шитьё. Она хотела за работой отвлечься от грустных мыслей, да выходило плохо.

Её китуна давно требовала починки. Подол, когда-то давно украшенный бахромой, весь истрепался. Местами нитки оторвались до основания, а где-то висели до самого пола. Лучше отпороть бахрому вовсе.

Макария потянула за край. Старая льняная ткань китуны не выдержала и треснула. Платье разорвалось, а край бахромы так и остался пришитым.

И тут она уже не выдержала. Уронила лицо в подставленные ладони и расплакалась. Такой, в слезах, над разорванным старым платьем, застал её Гилл.

Макария подняла на него мокрые глаза:

— Что, так никто нам помочь не согласился? Царь Демофонт решения своего не изменил?

Гилл только головой покачал. Макария вытерла слёзы. Плохо, когда её, старшую из детей великого героя кто-то видит такой, как сейчас. Даже, если это младший брат. Не желала она отговариваться и тем, что женщина. Путь слабые женщины рыдают, а она — дочь Геракла.

— Да что же за судьба у нас? Отчего наш род преследуют несчастья? Почему мы, дети благородного отца, известного за множество земель вокруг, должны скитаться? За что же боги к нам жестоки, в чем наша вина?

Она не голосила, подобно низкорожденным бабам, рабыням. Хотя и в словах её билось отчаяние, но голос звучал всё твёрже. Будто речь храброго воина в кольце врагов.

Гилл решился и переступил порог её комнатки, словно прыгнул в холодную воду. Через мгновение он уже стоял на коленях перед сестрой. Взял ее за руки:

— Нет, Макария, боги милосерднее людей. Скажи мне, сестра, любишь ли ты меня?

Она молча кивнула, не понимая, зачем это он говорит. Тогда Гилл продолжал:

— Любишь ли ты наш род, и Глена, и малышей, и бабушку, и покойного отца?

Макария только кивала в ответ. Гилл не выпускал ее рук, он настойчиво говорил, со страстью в каждом слове.

— И мы тебя все любим! И нам всем родичам твоим горько видеть, что скитаешься вслед за нами. А могла быть жить достойно, хозяйкой в благородном доме, в почете, в уважении. А теперь нам всем придется ещё горше плакать. Теперь придется вовсе родину покинуть, бежать нам всем за море. И там, в чужих краях Гераклову потомству стать бродягами. Презренными и нищими, которым любой простолюдин в Черной Земле или в стране кетейцев бросит корку хлеба, как собакам. А может, станем там рабами, или вовсе сгинем.

Каким ужасным не было настоящее, будущее представлялось во сто крат худшим. Неизвестность пугала, готовила множество несчастий. Потому Макария спросила у брата, ведь он был её единственной надеждой на счастливые перемены в судьбе:

— И что же делать? Какой у нас есть выход?

Гилл смотрел в глаза сестре, его голос временами срывался, будто он сам сдерживал слезы:

— Выход указали сами боги. Послушай меня, Макария. Царь Демофонт считает нас никчёмными изгнанниками, побирушками, которые на подвиг не способны. Он думает, что нашему роду до Тесеевых потомков далеко. Ведь каждый знает, что лишь благородный человек, в котором славных предков кровь течет, способен на поступок. Способен он на жертву, О которой не забудут и будут вспоминать, и песни, как о герое, сложат.

В глазах Макарии мелькнула мысль, понимание того, о чем просит её брат. Она не испугалась, не отшатнулась в ужасе, не попыталась убежать отсюда. Не делала ничего такого, чего боялся Гилл. Ему оставалось только плыть по течению.

— Сама Владычица нам всем явила волю. Если благородная жена пожертвует собой, то афинский царь даст войско. А Владычица Атана дарует ему победу. Так наш род вернет себе своё по праву, поднимется и станет тем, кем предначертано ему. Царями над ахейцами мы станем.

Макария глубоко вздохнула. Её лицо разгладилось и на нём будто бы отразилось полное согласие с речами брата. Но вдруг одна простая мысль разом разрушила уверенность:

— А как же мои дети?

Он не подумал о них, но остановиться уже не мог.

— Макария! Неужто думаешь, что я смогу твоих детей обидеть?! Нет! Мне родней родных детей станут племянники! Я жизнь свою отдам и всё устрою, чтобы судьба твоих детей стала счастливой! Твой сын станет моим наследником вперед моих детей, коли богам угодно будет ими одарить меня!

Она недолго колебалась, последние сомнения пропали, Макария поверила брату. Она устала от скитаний и горьких мыслей, что не давали заснуть уж много месяцев. Отчаянье довлело, висело будто меч над головой. Не раз, не два задумывалась она, а может лучше будет умереть? Уснуть без снов... Цикута или нож — вот выход... Только дети и удерживали её. Она смотрела на Астидамию и сердце трепетало от ужаса — неужели и ей суждено вскоре превратиться в бледную тень? Забитую, униженную, не поднимающую глаз. Почти рабыню. А может её жребий в том — закончить в рабстве жизнь без всякого «почти»...

Воспитанная в гордости, дочь своенравной Деяниры, наследница владык куретских, что головы не гнут перед ахейскими царями, она не мыслила себе такой судьбы. И речи брата, страсти полные, несущие надежды свет, легли, как семя благодатное в распаханную землю.

Надежды свет. Не для неё...

Пусть так! Нет, себя не видела она несчастной жертвой, но героиней в сиянии великой славы. Подле престола, не людского, а божественного. Рядом с самой Владычицей Коней.

Убогой комнатки раздались стены. Ударил сверху свет, богов несущий волю. Прокладывал дорогу он к великой славе и вожделенным тронам. Ничто не остановит уж детей Геракла.

— Венок мне принесите! Я согласна! — торжественно произнесла Макария.

Гилл встал с коленей, не выпуская её рук из своих. Она чувствовала, как они дрожат.

Вечерело, сумерки опустились на храм Владычицы Атаны, селение и окрестные поля, Солнечный диск уже коснулся края мира. Скоро ночь укроет землю, она сможет отдохнуть от забот нынешнего дня.

В храме ещё не зажигали ламп. Царь Демофонт, Акамант, их приближенные, Иолай, Автолик и Астианакс поужинали и беседовали. Пытались сбросить напряжение шутками. Получалось плохо. Натянуто. Не было ни у кого ощущения, что всё закончилось, этот длинный день миновал. Все понимали — ещё придётся столкнуться с Эврисфеем и за оскорбление зятя его ответить.

И в этот самый час, когда у всех уже вино шумело в головах и веки налились свинцом, явились Гилл с Макарией.

— Могучий сын Тесея! — обратился старший Гераклид, — ты говорил нам об оракуле богини. Если сыщется благородная жена, что станет жертвою на алтаре Атаны, то ты поможешь нам сразиться с Эврисфеем., Смотри! Вот сестра моя Макария! Она согласна жертвой стать Атане!

Все обмерли, ни у кого в первые мгновения и слов не нашлось. Люди переглядывались, не веря, что всё происходит на самом деле.

Первым опомнился Иолай. А может не опомнился. Астианаксу показалось, что он будто бы того и ждал:

— Моё дитя, поистине, другого ты не могла быть дочерью! — воскликнул сын Ификла, — тебя всегда я отличал среди детей Геракла!

— Ты, что, ополоумел?! — воскликнул Автолик, преодолев оцепенение, — Гилл, что ты надумал?! Где это видано, чтобы свою сестру в жертву принести!

— Ты все правильно услышал, Автолик, — ответил ему Гилл, — моя сестра согласна пожертвовать собой ради нас всех.

— Да как же ты на такое решился?! — только и смог сказать Автолик.

— Так и решился, что нигде мы не нашли поддержки, никто нам не помог. Одна надежда на богов. По воле их пусть дальше будет всё

— Да как же не помог?! — возмутился Автолик, — моё слово и моя помощь для вас ничего не значит? Ты услыхал оракул, и думаешь, что, погубив Макарию, тем выпросишь себе Владычицы поддержку?

— Не «выпросит», — резко бросил Иолай, — получит. Богини слово нерушимо.

— А что нам делать? — огрызнулся Гилл, — уехать на чужбину, там скитаться, выпрашивать на хлеб, и навсегда забыть о праве крови и надежде на микенский трон?! Это ты мне предложил?!

— Ты, значит, думаешь родною кровью купить себе победу над ванактом?! А сестра пусть умирает, её не жалко, ты один на целом свете самый важный! Так вот, не бывать тому! Меня послушай! Я видел великих царей и говорил с ними, и знаю, каким должен быть настоящий царь. Он должен слабых защищать! Пожертвовать собою, если надо, выйти первым на битву и погибнуть! А не сестру тащить на смерть! Ты ее единственный защитник! Она вдова и мать твоих племянников?! Ты, что, совсем рехнулся?!

— Тебе не осознать, что движет благородными людьми, — надменно бросил Гилл, — ты уже состарился, а в преклонных годах люди становятся не в меру осторожными. Им чужая храбрость не понятна.

— Кого назвал ты трусом?! — не на шутку оскорбился Автолик, — я бился при Кадеше! Ты и представить себе не можешь, что там было! Не знаешь ты, что значит быть царём! Щенок! Ты тявкаешь на тех, кто рад помочь!

— Благородные мужи! Прошу вас, прекратите этот спор! — спокойно обратился к собравшимся Демофонт.

Царь подошел к Макарии, взял её под руку и вывел на середину комнатки, где они сидели, ближе к очагу:

— Скажи мне, женщина. Ты в самом деле хочешь стать жертвою Атане? По доброй воле, сама на то решилась? Быть может, брат тебя к сей тяжкой доле принуждает?

— Нет, царь, никто не принуждает. Да, в том моё решение. Я жертвую собой ради семьи.

Демофонт наклонился к ней и сказал уже потише:

— Макария! Подумай-ка ещё. Что он сказал тебе? Пугал расправой над детьми быть может?

— Да как ты смеешь... — дёрнулся было Иолай, но Гилл схватил его за локоть.

Демофонт и ухом не повёл.

— Если тебя угрозами или уговорами принудили к такому делу, откройся мне. Бояться не надо. Я встану на твою защиту.

Макария глубоко вздохнула и сказала:

— Нет, царь, это я сама.

— Послушай, девочка, — вновь повёл речь Автолик дрожащим голосом, — я долго жил за морем. Я видел мудрость там, которой нет в пределах стран ахейских. Я видел Истины богини храмы и со жрецами говорил о ней. И мне открылось, как до того моей супруге — нет большей мерзости, чем жертвоприношение того, кому вложили в тело разум боги. Я не могу смотреть на твою жертву. Не верю я Владычице!

Тут зароптали люди Демофонта, да и он сам нахмурился.

— Ты долго жил за морем, Волк, — цедя сквозь зубы Гилл ему ответил, — а может лучше б там и оставался? Не видишь, значит, святости сей жертвы? Приплёл чужих богов звероголовых. Иди-ка лучше прочь, старик, пока не наломал ты дров.

— Ты же сейчас свершишь непоправимое, поганец! — Автолик уже кричал, — решишься на такое дело — знай — не друг тебе я, не союзник, и не помощь!

— Ты мой ответ уже услышал, — ответил Гилл спокойно, — я его не изменю.

Он отвернулся от Автолика, всем видом показывая, что больше не собирается с ним разговаривать.

К царю приблизился Астианакс:

— Послушай чужеземца, царь. У нас в Хаттусе верят — с богами люди говорят на разных языках. Верно ли поняли твои жрецы оракул? Нужна ли эта жертва? Не соверши чудовищной ошибки!

— Чаянья богов нам неподсудны, — ответил басилей, — и неисповедимы. Разными путями может объявить богиня волю. Возможен и такой. В том нет моих сомнений. Довольно город мой терпел ярмо Микен. Его мы сбросим и храбрая жена нам в том подмогой.

Он повернулся к Макарии:

— Не беспокойся, дочь Геракла, не напрасной станет твоя жертва. Я обещание свое сдержу! Клянусь, не знал печальней женской доли, чем твоя судьба и горевать я о тебе не перестану до скончанья дней своих, как о сестре родной.

Автолик отшатнулся, перевернул скамейку. Попятился и выбежал прочь.

Астианакс несколько мгновений смотрел ему вслед, потом пробормотал себе под нос:

— Вы всё решили... Похоже, что теперь и я здесь неуместен более...

— Останься, друг, — положил ему руку на плечо Акамант.

— Да, я останусь, — грустно ответил троянец, — лишь для того, чтоб моему царю поведать об исходе битвы. А дальше долгая дорога мне предстоит.

Демофонт протянул Гиллу руку. Они сцепили предплечья и басилей провозгласил:

— Зажгите лампы, факелы! И поспешим же в храм! Там все мы поклянемся пред богиней, что не струсим и не отступим, пока наш город не избавится от власти негодяя! Благородные мужи! Будем достойны жертвы сей жены отважной! Объединимся и мечом возьмём свободу городу Атаны! Не будет править нами Эврисфей! Какое б ни привёл сюда он войско — найдётся способ одолеть микенцев! Сама богиня поведёт нас в битву!

Микены, некоторое время спустя

— Он думает, конечно, что нашëл убежище себе и град союзников, — с усмешкой проговорил Капрей.

— Заждался град каменьев Иолая, — угодливо поддакнул Абант.

Они расположились в мегароне. Капрей сидел в резном кресле подле пустого царского трона. Перед ним на круглом столе лежала липовая доска, на которой угадывались очертания Пелопсова острова и земель к северу от него. Рядом стояла стопка глиняных табличек со списками содержимого царских кладовых. Первый геквет решал, что оттуда следует изъять для снаряжения похода против объятых безумием Афин.

На полу стоял сундук с ещë большим числом табличек, а эвбеец Абант сидел рядом на табурете и по знаку геквета извлекал одни и убирал другие.

Половину доски перекрывало серебряное блюдо с грудой виноградных гроздьев. Несколько ягодок лежало на карте там, где полагалось находиться городу Владычицы Атаны.

Сейчас во всех храмах жрецы возносили мольбы богам о даровании победы царёву войску и в первую очередь о милостях вопрошали Колебателя Земли, не только как сильнейшего из всех богов, но и главнейшего соперника Владычицы Коней, с коей он спорил за Аттику. Воскуряли благовония и перед статуей Зевса Диктейского. Не потому, что чем-то там грозен и могуч, а так, на всякий случай. Дотекли до Микен сплетни, будто дикие куреты рассказывают, как сам Зевс Додонский шелестом листвы древнего дуба приветствовал Палемона своим сыном. Потому не повредит и его умилостивить, дабы в довольстве и праздности не слишком приглядывал за потомством новоиспечённого отпрыска. Верно, от рождения мира Диктейский Зевс не получал столько жертв. Привыкнет ещё...

— Кретевс имеет пять наделов ради коня, — читал табличку Абант, — но кобылиц недопоставил, отговорился, мол случился падёж от злого колдовства. Однако видоки разведали, будто двоих сей мерзавец свёл в Эфиру и там продал.

— Палок выдать негодяю, — распорядился геквет.

— Так как же можно, ведь знатный человек, в родстве с царицей Перимедой...

— Да наплевать! Бабка давно из ума выжила. Палок, чтобы неповадно было, хоть он телест.

— Аргий Ликимнид взбунтуется.

— Угомоним и этого! Пора калёным железом выжечь змеиное гнездо! Они все там волками смотрят! Ишь ты, Персеиды! Захапали чужое! Ничего, я наведу тут порядок. Недолго уж.

Абант кашлянул.

— Чего ещё?

— Потише бы, — опасливо попросил эвбеец.

— Да не трясись, — усмехнулся Капрей, но послушался и проговорил негромко, — чего там дальше?

— Вот запись того месяца, — протянул табличку Абант, — о доставке из Пилоса полтораста осей в амотейонады Мидеи, но там в колёсах недостача.

— Виновных изыскали? Кто наказан?

— Твой брат виной поломки колёс, — смутился эвбеец, — затеял он учения, навлёк убыток на казну. Колёса-то чинить пришлось, а иные и вовсе менять, потому и недостача. Приказа не было их ладить впрок.

— Ну на, ну да, — поморщился Капрей, — войны-то нет, к чему такие траты? Теперь вот хоть на части разорвись... Так сколько ныне в войске колесниц?

— Двухсот сейчас не наберётся, ещё с последней палемоновой войны запас не делался. Ведь ты же помнишь, господин, там оказались мы в большом убытке.

— Всё неразумные решения владыки, — поморщился Капрей и добавил еле слышно, — когда ж уже конец наступит им?

— Так верно, скоро, — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Абант.

Бесшумно отворились висевшие на отлично смазанных петлях двери мегарона, и только шаркающая походка выдала приближение ванакта.

«Лёгок на помине».

Эврисфей зачем-то облачился не в привычную домашнюю китуну, а в дорогую с алым узором из троянских нитей, крашеных соком морены. На плечи набросил пурпурный сидонский фарос. Всё это было несколько необычно, ведь никаких приёмов и торжеств нынче не намечалось, а у алтаря такой наряд не очень-то и обязателен. Боги более довольны богатством своих храмов, нежели показной роскошью жрецов.

Капрей и Абант поднялись и поклонами приветствовали ванакта. Тот прошаркал к трону и с кряхтением уселся на него. Царь выглядел неожиданно скверно. Будто снова начала одолевать хворь и вернулся на плечи груз прожитых лет, который, казалось, недавно исчез без следа при благой вести о рождении долгожданного внука-наследника. На лице Эврисфея явственно проступило страдание, кое он даже не пытался скрыть.

Капрей покосился на двери. Они остались открытыми. Отметив, что надо будет всыпать палок нерадивым слугам, он кивнул эвбейцу — дескать, закрой. Тот угадал волю геквета, отправился исполнять. Царь не смотрел на него, глазами буквально пожирал Капрея.

— Ну что ж, поведай мне, как говорил ты с Демофонтом, и что тебе ответил сын Тесея.

— Предерзостный ответ он дал, великий царь, уместно ль повторять тебе те речи?

— Я приказал — ответь.

Капрей покорно поклонился.

— Подверг меня он поношенью, прилюдно, всенародно, чем оскорбил тебя, великий царь.

Эврисфей усмехнулся.

— Что, снова хряком обозвали?

Капрей поморщился. Не ответил.

— Чего молчишь?

— Не смею возразить тебе, мой царь.

— Ну а щекой чего задёргал? Недоволен? Ви-и-ижу. Ишь ты, как он зыркает глазами. Покорен напоказ, а мысли только о седалище вот этом?

Эврисфей хлопнул ладонью по подлокотнику трона.

— Как можешь говорить такое, царь, вернейший я из подданых твоих и ныне занят делом государства.

— Рожаешь план, как разом всех прихлопнуть подлых гадов?

Капрей снова поклонился, на сей раз не раболепно, а важно.

— Смотрю, в сём деле ты изрядно преуспел.

— Воистину, великий царь. Вот колесниц, я думаю, в поход нам хватит...

— Да я про роды! — рявкнул Эврисфей так, что геквет вздрогнул.

За дверью мегарона, в коридоре послышались шаги. Да что там шаги — топот множества ног. Капрей испуганно оглянулся. Дверь так и осталась открытой, Абант куда-то делся. Геквету показалось, будто он услышал чей-то сдавленный вскрик, мгновенно оборвавшийся.

— Куда ты отвернулся?! На меня смотреть, покуда царь с тобою говорит!

Капрей побледнел. Колени подломились в предчувствии недоброго, хотя он не вполне ещё осознал причину гнева ванакта. Но это упоминание родов...

Топот нарастал. В мегарон вошёл, вернее ворвался Атрей. Почему-то в панцире. Он быстро прошёл к трону, встал возле царя. Похоже, что с ним зашло несколько человек. Капрей их не видел — не смел оторвать взгляд от разгневанного ванакта. Но тут к трону приблизился ещё один муж. Лицо его было скрыто в тени под отворотом фароса, что обычно оставляли на спине как раз с этой целью — голову укрыть.

Незнакомец откинул плащ на плечи и Капрей обмер. То был троянец Вартаспа.

— Ну, рассказывай, — велел Эврисфей, — что там за баба родила от твоих чрёсел?

— Да что ты говоришь, великий царь... — пролепетал геквет, — да разве ж по достоинству так дочь твою, царевну величать?

— Ты врать-то прекрати. Заврался уж. Мне всё известно про Адмету. И знать хочу я, что за баба носила в пузе пащенка, которого ты, пёс, пытался выдавать за внука моего. Рабыня?

— Меня оболгали! — заорал Капрей и ткнул пальцем в безмолвного Вартаспу, — троянцы оговорили! Позволь мне оправдаться! Не губи, великий царь!

— Ах ты, свинья... Лукавый раб... — оскалился Эврисфей. Он медленно поднимал правую руку, сложив три пальца в щепоть, — презлым отплатил за предобрейшее! Сам восхотел царствовать и всем владеть?! Повинен смерти!

Ванакт щёлкнул пальцами и Атрей сорвался с места. В руках у него тускло блеснул бронзовый кинжал. Капрей завизжал. Брат всадил ему клинок в живот. Со спины на геквета бросилось ещё несколько человек с ножами. Удары посыпались градом, фортаном била кровь. Капрей хрипел, сползая на пол.

Вскоре всё было кончено. Эврисфей тяжело дышал, будто это он сейчас лично убивал геквета, а не сидел, судорожно сжимая подлокотники трона. На морщинистом лбу блестела испарина.

Атрей, с головы до ног забрызганный кровью брата встал перед ним, преклонил колено.

— Приказывай, великий царь!

— Измена... Кругом измена... И волки у границ... — ванакт прижал ладонь к груди, кололо сердце.

— Один всего там волк, — сказал Атрей, — и с ним разделаться почту за честь. Только прикажи, великий царь! Пора уж разобраться с самозванцем, что власть ничью не признаёт. Он, видно, думает, что давние услуги как по волшебству поставят за спиной его рать «черноногих» иль воинство кетейского царя. Раздавим дурня мы, не напрягаясь!

— Уж ты раздавишь... Нет, я никому не верю более и сам возглавлю войско. А ты останешься в Микенах. Присмотришь здесь, пока я научу уму сынка Тесея. Умоются все кровью. Готовь к походу войско и завтра же мы выступим в Афины!

— Повинуюсь! — склонился Атрей.

* * *

Жалобно всплакнула оборвавшаяся струна, но мелодичный звон не умер тотчас же. Ещё несколько мгновений он трепетал внутри огромной травяной чаши, усеянной зрителями, самими богами созданной для песен.

Троянец замолчал. Давно уже он перебирал струны, не открывая глаз. Всем своим существом погрузился в бурные воды реки времени и осторожно пробирался по скользким камням, пытаясь отыскать, вернуть из небытия давно утраченный путь.

Он не поднял веки и теперь, когда воцарилась тишина.

Впрочем, властвовала она недолго.

— Ты верен себе, старик, — услышал он голос Хариада.

Насмешливый? Троянец не рискнул бы поручиться. Он распознал и нотки уважения.

— Ты всё же недоволен? Что ж я на сей раз переврал?

— Да вроде бы немного, — хмыкнул Хариад, — сказать по правде, от учителей моих великих, историю я эту слышал по-разному. Но чтобы так...

— Ты видел Молуриду, Хариад? — неожиданно сказал Троянец, — скалу, что Гиллом посвящена отцу его?

— Как-то не пришлось, — признал фиванец.

— А ведь всего-то надо бы пройти Дурной Дорогой в Аттику.

— На то она ведь и Дурная, чтобы по ней не ездить, — усмехнулся Хариад.

— Эх ты... — усмехнулся Троянец и обратился к зрителям, — а что же вы? Неужто не бывали в Мегариде?

Ответили ему нестройно, невпопад. Да, мало кто из здешних обитателей выезжал от очага дедов своих дальше дня пути. И за всю жизнь они совсем немного повидали.

— Я там бывал, старик, — ответил Эврилох.

— А песню Хариада слышал ты о Гераклидах?

— Слышал.

— И что же? Не смутило ничего?

— Да как бы... нет... — смущённо пробормотал пастух.

Троянец аж затрясся мелко-мелко. Он смеха.

— А эти вот слова, когда два войска развернулись лицом к лицу и Гилл на колеснице выехал вперёд, взывая к поединку с Эврисфеем? Совсем тебя ничем не удивляют?

— Н-не-ет... — неохотно ответил Эврилох, уже учуявший подвох.

— Ну как же? Ты же был в Скиронских скалах? Тесей дорогой той когда-то шёл в Афины и повстречал разбойника Скирона. Тот путника примерился убить, да налетел не на того и сам был брошен в море. Мегарцы, правда, ту историю рассказывают иначе. Дескать не разбойник никакой, а храбрый лавагет мегарский, Скирон, сын Пиласа, отважно дрался с войском здесь афинским, но был разбит. Конечно, подло, из засады.

— Что ты вот только Гиллу приписал, — встрял с ядовитым примечанием фиванец.

— Ну, что ж тут отрицать, коль всё так и случилось, — кивнул Троянец, — но дело не в Скироне, не в мегарцах, а в том, что в месте этом узкая дорога идёт вдоль моря и по другую руку отвесные скалы. И где, по-вашему, выстраиваться воинам для аристии? Где разъезжать на колесницах с пламенными речами, а потом сходиться в поединках?

Многие зачесали затылки. А ведь и верно.

— Уел, дед, — улыбнулся Андроклид.

Он поднялся с места, повернулся к народу.

— Так что же, люди? Выходит, правда здесь Троянца?

Зрители одобрительно зашумели.

А Троянец до сих пор так и не открыл глаз. Он был очень далеко сейчас и перед его мысленным взором стояли чёткие, будто по нити выровненные клинышки хастиярова письма, и другие, не столь красивые, скачущие, начертанные торопливой рукой Астианакса. Его деда.

* * *

Человек в запылённом плаще, наброшенном поверх панциря из широких бронзовых пластин, закреплённых подвижно, так, что они не сковывали движения, но при этом и защищали, сошёл с колесницы и двинулся к маленькому домику, ютившемуся под кроной огромного платана в сотне шагов позади храма Владычицы Коней.

Голову мужчины венчал четырёхрогий шлем. В руке воин держал круглый мешок. При этом ни щита, и никакого оружия у него не было.

Он шёл неторопливо, слегка прихрамывая на правую ногу. Однако на ней не видать ни крови, ни перевязки. Мужчина не был ранен, а хромал лишь потому, что прожил немало уже лет. Сорок пять? Да он и сам не помнил. Поизносилось тело Иолая.

Он отворил грубо сколоченную дверь, пригнулся, входя в дом. Внутри, под квадратным световым отверстием в крыше, на невзрачной скамье сидела женщина.

Она была очень, очень стара. Почти ничего не видела и слышала плохо, потому даже не повернула голову в сторону вошедшего.

Старуха была занята работой. Иссушенные морщинистые пальцы, которые, казалось, и сгибаться-то уже не должны, ловко вращали веретено и ссучивали пряжу.

Иолай опустился перед женщиной на колени.

— Кто здесь? — скрипучим голосом спросила она.

— Это я, бабушка. Твой старший внук, — ответил воин.

Старуха протянула руку и жесткой ладонью коснулась лица воина.

— Иолай... Ты жив, хвала богам... Где мальчики?

— Все живы, те, кого ты любишь! И славою увенчаны великой! Победа! Мы их одолели!

— О боги... — прошептала женщина, — счастливый день... Не чаяла дожить я...

— Мы встретили царя в Скиронских скалах. Беспечно шли микенцы, нас не ожидали. И верно думали, что станет Демофонт сидеть за стенами высокими Кекропии, надеясь, что отвесная скала спасёт его от гнева Эврисфея. Скала и верно стала камнем преткновенья. Мы валуны на них огромные скатили, метали копья, и потом, когда они как овцы на закланье заметались, ударили в щиты. Как будто боги юность мне вернули! И сын твой из божественных чертогов незримо для врагов ступил на колесницу мне, как будто он теперь возница, а не я. А я разил копьём и гнал микенцев. Никто из них не спасся!

— А... сын Сфенела? — прошептала старуха.

— Вот он! — Иолай торжествующе вскинул мешок.

Он развязал его и вынул... голову.

Алкмена выронила веретено и вытянула вперёд руки. Иолай вложил в них голову ванакта. Женщина положила её себе на колени. Провела пальцами по жидким волосам, по лицу. Она покачивалась, будто баюкая жуткий дар внука.

— Я обронила... Помоги, Иолай...

Он подобрал с глинобитного пола и протянул бабке веретено.

Ещё несколько мгновений сидела неподвижно Алкмена, дочь фиванского геквета Креонта, вдова царя Алкея Персеида, любовница лавагета Амфитриона, мать Палемона Алкида и Ификла Амфитриада. А потом, остервенело захрипев, всадила острое веретено в остекленевший глаз великого владыки Аххиявы.

Конец первой части