Далёкая гроза

Глава 5. Волка за уши держу

Лира замолчала и последнюю фразу Троянец пропел в тишине. Будто не струны подчинялись певцу, а сами вели его за собой. Словно неизвестная сила таилась в изгибах черепахового панциря, в искусных золотых узорах. Может, в ней нашли приют души тех, что когда- то держали её в руках, передали лире частицу себя.

Теперь их потомку достаточно лишь прикоснуться к струнам, и они заведут песнь сами по себе. Подскажут певцу нужные слова, ободрят в тот миг, когда отвернутся слушатели. А когда тело сдаётся под гнётом прожитых лет, придадут силы ослабевшим рукам и голосу.

Пришла пора отдохнуть Троянцу. Он распрямил усталую спину, оглядел собравшихся слушателей. В этот раз собралось много народа, значит, он услышит самые разные отзывы на свои песни.

Слушатели не заставили себя долго ждать. Эврилох отозвался первым, не скрывая явного разочарования:

— Да, куда-то не туда зашёл наш Троянец. В прошлом году всё по-иному было. Как положено, песнь про славных мужей. Тут тебе и война, и битвы, и сражения, и лютая сеча, и кровавое рубилово. А сейчас, нет, не моё.

— Что же не твоё? — удивился Андроклид, — вот как слушал, даже в сторону не обернулся.

— А потому и не моё, что нет тут ничего, чтобы славным мужам послушать. Сражения где, битвы? Что-то пошло про то, кто на ком женился, кто от кого родился, любовное всякое. Нет, это бабское всё. Я про такое слушать не буду!

— Вот ещё, — не на шутку расстроился Андроклид, — ты хочешь, чтобы Троянец на нас обиделся и ушёл? Да и рассказывал про нас потом невесть что. Да разве ты не знаешь, что прежде, чем рассказать о подвигах богоравного героя, надо вспомнить весь его род. Откуда отец да мать, и другие предки, из какого рода его жена, какие у него были дети. Это первое дело для сказителя. Опять же, разве богоравных героев не мать родила, разве они младенцами не были? Да и потом, ведь они не всю жизнь мечами рубились, были же у них и жена, и потомство?

Эврилох не смог возразить против очевидных доводов. Но и согласиться с тем, что ошибался, тем более не смог. Потому набычился и попëр дальше:

— Нет, я не говорю, что у богоравных героев не должно быть женщин, или сказителям не надо упоминать про них, но не по нраву мне эта песня, что ни говори. Чует моё сердце, это Троянец спел по рассказам кетейских жён, не иначе.

По толпе пробежал ропот. Не всем понравились речи козопаса, большинство ждало продолжения песни.

Эврилох, не обращая внимания на недовольных подсел ближе к приятелю. Троянец пригладил бороду и улыбался, глядя на причудливое облако, расцвеченное полуденными лучами солнца. Хариад в стороне что-то негромко наигрывал, готовясь петь в свой черëд.

— Вот послушай, — сказал Эврилох, — я завсегда могу отличить, что женщина присочинила, что мужчина. Что, не веришь?

— Привираешь ты, — не согласился с ним Андроклид, — да, может быть, что Троянцу о каких-то давних делах его родственницы рассказывали, сие может быть. Но чтобы ты сейчас различил, где во всей песне слова кетейских жён, нет, тому не бывать!

Эврилох приосанился и с важным видом принялся перечислять подозрительные места из песни Троянца:

— Вот когда дело было, как муж и жена в постели помирились или про то, как мать на молодого царя обижалась, это кетейские жёны рассказывали. Женщины всегда любят про такое говорить. А когда царь советы давал, как девок соблазнять, это женщина никак придумать не могла! Откуда бабам про такое знать! Можешь мне поверить!

Тем временем толпа зашумела. Собравшиеся приветствовали Хариада, который вышел в центр площадки и ударил по струнам. Его сильный низкий голос, не менее глубокий, чем у Троянца, легко преодолел возбуждëнный шум. А людям было что предвкушать — уже с первых слов стало понятно, о чëм песнь — о всём известном эфирском герое, богоравном Беллерофонте.

Сказ Троянца о нëм люди встретили с прохладой, ибо старик пел странное, непривычное. В песне же Хариада всë куда понятнее и милее — доблестный герой, пострадавший от женского коварства, побеждал чудовищ и злобных баб-воительниц в Ликии.

Эфира от здешних мест недалеко, потому песню о Беллерофонте, о «правильном» Беллерофонте толпа приняла куда благосклоннее, в конце разразилась бурными восторгами. Хариад раскланялся и с улыбкой указал Троянцу на центр площадки. Дескать, «а теперь ты».

— Амазонки, значит, — усмехнулся Троянец, — в Ликии. Ну да...

Он посмотрел на Хариада и спросил:

— Про Олимп и овода напоследок приберëг?

— Хорошая история должна завершаться поучительно, — улыбнулся Хариад, — ради правильного воспитания юношества.

— Не поспоришь, — кивнул Троянец.

Он встретился взглядом с Андроклидом. Плешивый ободряюще потряс кулаком и повернулся к соседям:

— Вот уж он вам сейчас покажет амазонок!

Эврилох фыркнул.

— Спасибо, люди добрые, что не гоните, — поклонился Троянец, — не судите строго, что долгим вам показался зачин моей песни. Далее будет о войне, сойдутся в море и на суше храбрые мужи в бою не на жизнь, а на смерть. Для того, чтобы собрались они в одном месте, каждому пришлось проделать большой путь, и времени на это ушло немало. Послушайте теперь, что о деяниях Беллерофонта записали в Хатти. Кетейцы, сиречь.

— Эй, постой, дед, так не годится! — Эврилох едва не вскочил с места, так его раззадорило начало новой песни, в котором не обещалось того, что он так хотел услышать, — так дело не пойдёт! Ты расскажи сначала, соблазнил Лаэрт девчонку или нет? А то мне ещё с прошлого года непонятно, спал ли Хастияр с Элиссой Троянской или нет?

Троянец удивлëнно прищурился, дескать, «не ты ли про войну хотел?»

— Да закрой ты уже рот, Эврилох! — закричали люди со всех сторон, — мы не тебя слушать пришли!

Троянец только усмехался, глядя на незадачливого судью. И продолжил:

— Обо всём я расскажу, и войне, и о любви, и о тайнах. Главное, не молчите да рассказывайте мне, что вам по сердцу в моих песнях, а что не по нраву!

Около месяца спустя, Ликия, она же Лукка

Отчётливо тянуло гарью, а небосвод впереди, за частоколом сосен, заволокла тьма.

Какой-то человек, мужчина средних лет в перепачканной сажей рубахе пытался закинуть верёвку на толстую нижнюю ветку сосны. Раз за разом кидал. Неудачно. Узлов на этом конце он завязать не догадался. Увидев колесницы хеттов, прекратил это занятие. Уставился на пришельцев, будто оцепенел.

— Останови-ка, Анцили, — попросил Астианакс.

Возница натянул поводья. Безгранично преданный дому Хастияра, он сам вызвался сопровождать молодого господина в этом путешествии, хотя никто его к тому не обязывал, уважая возраст.

Астианакс спрыгнул на землю и неспешной походкой направился к человеку с верёвкой. Тот некоторое время стоял, как истукан, затем медленно попятился, а потом уронил верёвку и со всех ног бросился наутёк.

— Постой! — крикнул Астианакс, — я не причиню тебе зла!

Бестолку. Убежал.

Троянец продолжал идти за ним, не вполне сознавая, что делает. Ноги сами несли. Он подошёл к месту, где только-что стоял беглец.

На земле валялась брошенная верёвка. Рядом мотыга. В нескольких шагах поодаль Хасти заметил шесть красноватых холмиков. Земля и камни. Копать тут, как видно, не просто.

Пара холмиков в рост взрослого человека, а остальные совсем маленькие.

Астианакс нагнулся и подобрал верёвку. Один из концов её заканчивался петлей. Такой, чтобы голова пролезла.

Астианакс посмотрел в ту сторону, куда скрылся беглец. Того и след простыл.

Троянец вернулся к колеснице и окликнул проводника:

— Что там, впереди?

— Селение рода Хавилия.

Хавилия. Похоже на имя солнечного бога аххиява. Хавелиос.

Хасти поднял голову. Солнечные лучи пробивались сквозь могучие кроны вековых сосен, золотили стволы-колонны величественного храма, слепили глаза, вынуждая смертных потупить взор, склонить головы перед всемогущим Богом Солнца. Здесь его знали под именем Тивад.

Северные склоны гор Лукки заросли скудно, но в глубине страны и на юге, сейчас, в середине осени, голова шла кругом от пестроты красок. Внизу, в долинах и у моря царила вечная зелень, но выше в горах на солнце сверкало золото и медь.

Под «крышей храма» раздавался бодрый перестук. Дятел. Астианакс покрутил головой, пытаясь его высмотреть, но не увидел.

Отряд посланника в горы забрался уже довольно высоко, медленно двигаясь от перевала к перевалу к городу Аттаримме, столице народа солимов. Лукка населена была неравномерно. К востоку и северо-востоку народу мало, но чем ближе к морю, тем многолюднее и богаче, даже в горах. Здесь имелись и неплохие, даже по меркам Хатти, дороги, расчищенные от камней, наезженные. По ним без особых затруднений проезжали телеги и колесницы. Дороги петляли по склонам, будто заячьи следы, чрезвычайно удлиняя путь, но хетты о том не слишком печалились. В их собственных горах дела с этим обстояли не лучше.

Подъехала колесница посланника. Дабала-тархунда остановил её.

— Ты чего? — спросил Курунта.

— Вот там, — Астианакс указал рукой на юг, — туча или дым?

Курунта посмотрел в указанном направлении. Из-за деревьев видно плохо. Может туча. А может и дым. Чёрный.

— Гарью тянет, — сказал Астианакс, — броню надеть, наверное, надо.

Курунта согласно кивнул и нахмурился.

Облачились в чешуйчатые панцири. У мешеди они были дорогими и добротными, у многих иноземной выделки. Самые лучшие — митаннийские.

Поехали дальше. Астианакс напоследок оглянулся на свежие могилы.

Совсем скоро выбрались на открытое место. Здесь стояло селение.

Вот именно «стояло». Не так давно. А теперь...

Пепелище почти остыло, над ним курился сизый дым. Не чёрный. А чернотой южный небосклон заволокло по воле Бога Грозы.

Чёрные от гари глинобитные, а местами сложенные из дикого камня стены. Огонь не смог их уничтожить, хотя натворил немало бед и внутри, и снаружи. Поджигали, как видно, в спешке, походя. Цель была не спалить дотла. Цель была в другом.

— Боги... — прошептал Астианакс.

Курунта стиснул рукоять меча. Мешеди сразу подобрались, похватали щиты, что до этого стояли на площадках колесниц, прислонённые к бортам. Пешие суту, что ехали за колесницами на телегах, мигом расчехлили кожаные сумы с дротиками и стрелами, похватали луки.

Деревня была мертва.

То тут, то там вовсю пировали вороны. При приближении людей взмывали, но отлетали недалеко и неохотно. От громкого карканья кровь в жилах леденела.

Да в общем и не от карканья.

Повсюду лежали порубленные люди. Мужчины. Женщины. Дети. Неведомые убийцы не пощадили никого.

Одного из молодых воинов вырвало. Он увидел человека, который куда-то некоторое время полз, разматывая собственные выпущенные потроха.

У другого мешеди вся кровь отлила от лица при виде головки младенца, разбитой об угол дома. А рядом лежала мать. С широко раздвинутыми ногами и платьем, задранным до подмышек. Голову ей раскололи топором. В два удара. Первым убийца промахнулся, попал вскользь.

Астианакс почувствовал, как кружится голова. Все краски мира вдруг стали какими-то невероятно яркими, кричащими, режущими глаза. Его бросило в холодный пот, и он сел на землю, чтобы не упасть.

Рядом снова раздались рвотные звуки. Троянец обернулся и увидел Курунту. Наследник Престола Льва стоял, опираясь на стену. Тяжело дышал.

Кто-то из мешеди пытался гонять ворон. Бестолку. Твари совсем обнаглели.

Откуда-то с окраины доносился горестный пёсий вой. Даже удивительно. В деревне перебили всех собак, но одна как-то уцелела. Убивалась теперь над телом хозяина.

— Тут живые есть! — крикнул один из воинов.

Астианакс поспешил на помощь. Замедлил шаг. Остановился.

Живые...

Седая растрёпанная женщина сидела на земле над телом ребёнка. Покачивалась, будто баюкала. Губы её беззвучно шевелились, а взгляд... Она смотрела прямо на троянца, но не видела его.

Из дверей какого-то дома вышел мрачный Дабала-тархунда.

— Что там? — спросил Астианакс.

— Ничего мало-мальски ценного не осталось, — ответил царский возница.

— Грабёж? — спросил один из старших воинов с нервами покрепче.

— Похоже на то, — кивнул Дабала-тархунда, — просто грабёж.

Просто грабёж. Просто у кого-то горшки были расписаны красивше? Что-то непохоже, чтобы здесь прежде злато-серебро водилось. А если трупы сосчитать, то подбирается сомнение, что неведомые убийцы заявились, чтобы людей в рабство хватать. Вырезали всех. И большинство в постелях. Бойня случилась ночью.

Неведомые убийцы...

Или ведомые?

Курунта решил ехать в Лукку, когда сопоставил бегство Тавагалавы и Пиямараду со слухами из этих мест о, вроде как, начавшейся войне между солимами и термилами.

Солимы — народ издревле местный. Термилы пришлые, но и они заявились в незапамятные времена. Потомки критян, они селились больше на побережье. Солимы в глубине страны, в горах.

И те и другие давно уже приняли подданство Хатти. Ещё при Мурсили Великом. Он уже проходил здесь. Огнём и мечом, да. Повсюду на скалах высечены двуглавые орлы.

Но с тех пор прошло много лет и власть Хатти в этих местах ослабла. Здесь нет чиновников, слуги лабарны Солнца скорее не налоги взимают, а собирают дань, да и то — не слишком обременительную для местных.

На словах они все покорны Солнцу, а на деле... На деле вот, что происходит. Схватились между собой и зазывают наёмников на помощь.

Что удалось в Милаванде выяснить, так это то, что зазывает их Паларавана, зять Иобата, бывшего царя термилов. Всё потому, что спустились с гор солимы в силах тяжких и громят рати Палараваны, как видно, не слишком многочисленные.

Вот только эта деревня не термильская и стоит она в трёх днях пути от столицы их врагов.

Ехать сюда ни тукханти не был обязан, ни приставленный к нему Астианакс. Не давали им такого задания, но Курунта принял решение самолично и Хасти его поддержал. Дабала-тархунда возражал, но, поворчав, подчинился.

Ну а как иначе? В Милаванде толком ничего и не узнали, дело не улажено, отчёт держать не в чем. Курунта всё привык делать на совесть, вот и повелел всем ехать в Лукку.

Мешеди из свиты поворчали. Это же ещё дальше переться в какую-то богами забытую дыру.

Ну, дыра, не дыра. Несколько немаленьких городов проехали и больших селений. В малолюдной «дыре» было бы затруднительно. На три сотни одних только воинов, не считая слуг, на лошадей жратвы требуется прилично. Не гнать же за собой стада и возы с зерном. А на серебро, как оказалось, в глуши что-то выменять затруднительно. Кому оно там нужно? Им сыт не будешь.

Приходилось не раз и не два показывать царские знаки и попросту отнимать у селян потребное. Случилось даже так, что упреждённая кем-то деревня попросту сбежала в полном составе с пути следования высоких послов. Скотину увели, зерно, видать, прикопали.

Случилось это уже на пути из Милаванды и вот тогда Астианакс совершенно укрепился в мысли, что это за «пленных» таких хватал Пиямараду. А вот таких.

Убеждал народ переселяться подальше от Хатти. Царёвы люди только в крупных городах имелись, на всю веллу их не хватало. Недовольные каркийя бежали в горы. Гимра, дикая местность, их, как видно, не пугала.

Астианакс вытёр ладонью холодный пот со лба, поднялся кое-как.

Курунта мало-помалу пришёл в себя и повелел тела собрать и сжечь.

— Зарыть может? — спросил Дабала-тархунда.

— Не очень-то тут покопаешь, — проворчал недовольно один из слуг мешеди, немолодой кряжистый муж, не по-хеттски бородатый, — камень кругом.

Слуги царёвых воинов выгребли по всей деревне дрова, что каким-то чудом избегли огня в ночной бойне. Сухостоя в ближней округе не наблюдалось, свалили ещё несколько живых сосен, сложили костёр, стаскали на него трупы.

Всё это порядком затянулось, потому как воины в этом деле не участвовали. Не по чинам их. Там многие могли десятью коленами славных предков похвастаться. Это только тех, что служили во дворце.

Деревне не повезло ещё и в том, что она стояла на перекрёстке нескольких дорог. Зажиточной была, несправедливо Хасти про горшки подумал.

— Аттаримма по южной дороге будет? — спросил Астианакс проводника.

Тот подтвердил.

— Есть там дальше ещё поселения? — спросил Курунта.

— Большое селение рода Тархунува, — ответил проводник, — род богатый и многолюдный.

— Не нарваться бы... — обеспокоился Астианакс, — может и там тоже...

— Эти пришли с запада, — сказал Дабала-тархунда.

— Откуда знаешь?

Царский возничий посмотрел на зятя Хастияра с удивлением.

— Следы же.

Астианакс смутился и покраснел. Вот стыд, его же с детства натаскивали примечать мелочи, а тут не мелочь, тут сотни ног наследили. Копыта, колёсные борозды. Пришли с запада и ушли туда. Н-да, опростоволосился. Всё от душевного потрясения, не иначе. Впервые в жизни он такое видел. Лучше бы и вовсе не видеть никогда. Не для людских глаз оно.

Вот только это деяние рук человеческих, а не каких-то сказочных чудовищ.

— Ну и рожа у тебя, Хасти, — сказал Курунта, — умойся хоть.

Астианакс посмотрел на свою ладонь. Вся в саже. Верно и рожа теперь такая. В другой раз бы посмеялся. Сейчас совсем не смешно.

На ладонь упала капля. Потом ещё одна. И ещё.

Начался дождь. Небо оплакивало души, вырванные из мира живых.

В деревню вступили до полудня, а вышли из неё ближе к вечеру, когда пора уж было вставать лагерем. Но о том, чтобы ночевать на пепелище никто не заикнулся.

Разбили лагерь поодаль, уже в сгустившихся сумерках, в сыром горном лесу. Выставили усиленную стражу и спать легли в доспехах. У Хасти вся кожа взопрела и нещадно чесалась, да и немалый вес брони давал о себе знать. Спать так — мука. Но проснуться с некрасивой дыркой в груди никто не хотел.

На следующий день добрались до другого селения. Действительно большое. Люди здесь уже знали о случившемся у соседей. Видать, кто-то смог убежать.

Злые напряжённые лица. В руках копья и топоры, луки.

Селение было окружено невысокой стеной, как, впрочем, и разорённое.

В хеттов сразу, без разговоров полетели стрелы, но Курунта такого ожидал и всех предупредил, как себя вести. Смогли обойтись без жертв, только одну из лошадей немного поранило.

Наследник, прикрываясь щитом, прокричал, что пришёл с миром. Конечно, не поверили, но он продолжал. Представился. Потом отбросил щит и вышел вперёд. Под стрелы.

Дабала-тархунда сжал зубы и, казалось, окаменел от напряжения. Солнце наше ведь голову снимет, случись что.

Обошлось. Местные всё-таки вняли словам, позволили показать медальоны с орлами и печати из невиданного здесь драгоценного лазурита.

Царских послов с небольшой свитой впустили внутрь. Астианакс отметил, что за стенами здесь сидело очень много народу. Очевидно, столько здесь не жило. Очень много женщин с детьми. Испуганные взгляды, затравленные, уставшие. Многие просто на земле сидели, не зная, что делать.

Очень много мужчин с оружием. Разные это были мужчины. Большинство, конечно, селяне с дрекольем, но Хасти видел и добротные панцири, и мечи. Эти воины и держались важно.

Когда разобрались, кто есть кто, Курунту и Астианакса принял местный староста, угула-лим. Принял с почётом и уважением. То есть его тут несколько иначе звали, но Хасти думал привычными хеттскими словами.

— Что здесь происходит? — спросил царевич.

— Что стряслось-то? Да известное ж дело, добрый господин. Цари меж собой, значит, дерутся, а бороды-то, стало быть, у чёрных хасеми трещат.

Чёрные хасеми.

Астианакс никогда прежде не слышал, чтобы эти два слова употребляли вот так, в связке. В Трое хасеми было словом уважительным. Все это знали. Хасеми — семья. Хасеми — народ Трои. И все приамы, сколько их было от постройки города Богом Врат обращались к народу своему, как к семье.

А тут, значит, чёрные. И не иначе как высокородные слова эти с пренебрежением произносят. Плюются ими.

— Придумал, стало быть, царь наш Антарава, куснуть царя Паларавану. Дескать, ещё царь Иобат чинил обиды и его отец, и дед чинили. И вообще тут, значит, земли-то всё наши. Ну и куснул. Почти сожрал.

Старик усмехнулся и продолжил:

— Но царь Паларавана, чего-то вдруг обиделся. Вот, теперь Аттаримму осаждает.

— Аттаримма в осаде? — спросил Курунта.

— Отож. Как есть в осаде. Эти-то людишки из её окрестностей бегут. А тут, стало быть, термилы уж с севера зашли, значит. Скверно это. Совсем худо.

— Так это вы начали войну? — спросил Астианакс.

— Да ты что, добрый господин! — испугался угула-лим, — мы не начинали!

— Ну царь ваш.

— Так это царь, не мы.

— Но режут термилы и аххиява вас, — задумчиво сказал Курунта.

Да, у чёрных хасеми бороды трещат. Но так ведь и у царя Антаравы борода теперь треснет или задымится, раз столица в осаде.

Хетты задержались у рода Тархунува на весь день. Курунта и Астианакс думали, что предпринять.

За это время в селение прибыло ещё несколько десятков человек, тут стало тесно так, как только в больших городах бывает.

В основном это были беженцы, но приехали ещё и трое знатных людей города Саллапа со свитой. Сам хазанну был среди них. Он объезжал округу и собирал воинов.

Астианакс невольно подумал, что когда-то это же самое должен был сделать царевич Трои, отец Арата. Он не справился. А эти осилят?

Узнав, что здесь находится сам тукханти, градоправитель Саллапы, конечно, пожелал встречи.

— О наидостойнейший Курунта, сын великого Муваталли, героя! Недостойные подданные Солнца нашего взывают к тебе! Взывают к Солнцу! Защити свой народ!

Курунта выслушал прошение очень внимательно. Позже с раздражением сказал Астианаксу:

— Они начали войну и даже одолевали, но теперь, когда их бьют, просят помощи. «Защити свой народ». Прежде и не вспоминали о том.

— Этот хазанну привык зваться царём, — заметил Астианакс.

— Да, они тут все цари, — согласился Курунта, — не удивлюсь, если и угула царём величают.

— Что будем делать дальше?

— Дальше? — Курунта пребывал в задумчивости, — возвращаемся. Донесём прошение местных до нашего Солнца. Он решит.

По наследнику было видно, что на самом деле ему не вполне очевидно, что делать дальше. Крутится в голове некая мысль, только он её высказать не может.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — заявил Астианакс.

— И о чём? — удивился Курунта.

— Думаешь, что надо бы ещё тут понаблюдать. Осмотреться.

Курунта усмехнулся.

— Но тянуть с вестями домой нельзя. Ты езжай, а я останусь.

— Ты разума лишился? — спокойно поинтересовался Курунта.

— Нет, я всё решил. Оставишь мне воинов, кто сам вызовется.

— И думать о том не смей! Решил он.

— Конечно посмею. А тебе приказываю ехать домой скорее.

— Чего? — опешил царевич, — ты приказываешь? Мне?

— Именно. Приказываю тебе, — усмехнулся Астианакс, — спроси вон Дабала-тархунду, он подтвердит, кто у нас тут на самом деле главный. А то ты до сих пор не знаешь.

И оставив царевича в оцепенении с разинутым ртом Астианакс отправился выкликать себе добровольцев.

Несколькими днями ранее

— Чего он такой кислый? — задумчиво проговорил Арат, глядя на Тавагалаву, который с самым сумрачным видом стоял в центре мегарона, возле большого круглого очага и смотрел на огонь.

— Может вино не понравилось? — шепнул Вартаспа.

— Вино было неплохое, — возразил Арат, — даже можно сказать отличное. Паларавана похвалялся, что это вино очень любит Хаттусили. Серебра не жалеет. Я склонен поверить, отличное вино.

— Ну, может он недоволен, что не во главе пира сидел? — предположил Вартаспа, — всё же он зовёт себя ванакой и мнит себя выше приама Лукки.

— Может, — согласился Арат.

Говорят, человек может бесконечно смотреть на три вещи — как горит огонь, как течёт вода, и как работает другой человек. Арат в последнее время думал, что по части любви к созерцанию огня и углей царя Тавагалаву никто не переплюнет.

Флот трёх царей прибыл в городок Кабдин и здесь Паларавана со своими гостями и союзниками задержался на несколько дней, собирая рати и готовясь к выступлению против солимов.

В Кабдине находился весь царский двор во главе с царицей Филоноей, дочерью царя термилов Иобата, тестя Беллерофонта. Царица, царевна и их ближние перебрались сюда из стольной Талавы, ибо та находилась в опасном положении, к ней приближались орды горцев.

Некогда все города в глубине Лукки принадлежали солимам, но многие были захвачены пришельцами термилами. Талаву, крупнейший из них, потомки критян сделали своей столицей, хотя она находилась далеко от моря, а они, дети Посейдона, в горы лезть не очень любили. Но Лукка издревле славилась мастерами камня, их приглашал даже ванакт Эврисфей дабы те выстроили новые стены Микен. А потому старые города Лукки красовались дворцами, кои и привлекали царей термилов.

Когда же Беллерофонт отправился за помощью в Микены, то Талаву оставил и семейство перевёз на побережье.

Филоное здесь не нравилось. Захудалая дыра этот ваш Кабдин после роскоши Талавы.

Арат же, оценив достоинства портового города, счёл, что царственное семейство немножко зажралось. Ему тут вполне понравилось. А боги об этом прознали заранее и решили его тут немножко задержать.

Благоволят, похоже, боги приаму Вилусы?

В Кабдине тоже имелся царский дом. По троянским меркам и вовсе дворец. По нынешним троянским меркам. Беллерофонт предпочитал жить в загородном поместье, маленькой крепости посреди буйной зелени.

Арат осматривался, примечал какие тут добротные дома, сложенные из дикого камня. Не бедные. Восхищённо цокал языком, разглядывая дорогу от Кабдина к поместью, что петляла под горой. Один край её, что примыкал к горе, был укреплён каменной кладкой от оползней. Сколько же труда и мастерства вложено.

Воины сошли с кораблей, разбили лагерь за городом, а цари и их ближние поехали в поместье хозяина. Здесь их встретила царица Филоноя.

Она была старше Арата лет на десять, но оказалась дамой столь выдающихся внешних достоинств, что у троянца дух захватило.

Волосы рыжие, завитые в локоны. Платье похоже на критские, что носила его мать, но всё же несколько иное. В ложбинке меж грудей, частично прикрытых, на цепочке висел медальон, пара золотых лебедей, плывущих в разные стороны, с головами, обращёнными друг к другу. Лебеди грациозно качались на крутых волнах в такт дыханию царицы.

Филоноя, как подобает почтительной жене, склонилась перед мужем. Тот церемонно представил Тавагалаву. Филоноя вежливо, но с холодком склонила голову, несколько изогнув бровь.

Арат покосился на Тавагалаву, потом снова посмотрел на царицу. Едва заметно усмехнулся.

«Ванакт? Да ладно? Настоящий ванакт Аххиявы? Чей-чей сын?»

Всё на лице написано.

Потом наступила очередь Арата. Гиппоной представил и его, употребив поменьше славословий. Ну, справедливо. По числу воинов и честь.

Взгляды троянца и царицы встретились. Арат улыбнулся. Царица улыбнулась.

Что там в глазах? Не искорка ли интереса? Хорошо. А уж лебеди-то как хороши. Как и то, на чём они покоятся.

Чуть позади за царицей стояла светловолосая девушка, царевна Лаодамия. Тоже недурна, но как-то скована на вид. Арат улыбнулся и ей. Она ответила натянутой улыбкой.

Потом был пир для царей и их ближних людей. На всех и мегарона не хватило, части воинов, помоложе и заслугами победнее накрыли столы во дворе.

Троянцы пировали вместе с аххиява. Вот увидел бы Атанору... Кто бы в такое раньше поверил, дивные времена настают.

На пиру женщин не было. Только голые танцовщицы гостей развлекали. Совсем, как у аххиява. Каков царь, такие и порядки.

Интересно, как тут было при Иобате?

Арату хотелось вновь увидеть Филоною. На пиру он пил мало и поутру головой не страдал.

Однако, когда заявился в мегарон, там обнаружился Тавагалава. Возле очага, как обычно. Арат не стал входить, постоял в дверях, да собрался удалиться. Но только повернулся, как заметил Филоною.

— Хорошо ли почивалось тебе, царь? — спросила она.

— Милостью богов отлично, — улыбнулся Арат, — не удивлюсь, если и твоими молитвами, прекраснейшая!

— Ничтожная малость для дорогого гостя.

— Увы, — усмехнулся троянец, — если гостей царственного Палараваны взвесить и счесть их достоинства, то гостем я окажусь не самым дорогим.

— Ты наговариваешь на себя, приам. Полагаю, счесть предлагаешь мечи?

Арат кивнул.

— Разве число мечей — главное достоинство богоравного? Разве за число мечей ахейцы так превозносят своего Палемона, сына Алкея?

Приам пожал плечами.

Взгляд царицы скользнул ему за спину.

— Этеокл там?

— Да, царица.

Филоноя как будто поморщилась. Покусала губу. Взгляд у неё был каким-то странным. Арат покосился на Вартаспу и одними глазами приказал удалиться. Тот всё понял без слов, повиновался.

Филоноя улыбнулась, и Арат понял, что угадал.

— Верно ли говорят, будто отец Этеокла женился на собственной матери? — спросила Филоноя негромко.

— Чистая правда, — согласился Арат, — только говорят, что отец его, ванака Эдип ничего об этом не знал.

— Как же так могло случиться? Не вериться, что не знал.

— Тёмное дело, — сказал Арат, — точно известно только то, что воспитывался Эдип приёмными родителями и знал, что он не родной сын. Ну, а Иокаста по годам ему в матери годилась. О родстве же их никто не знал.

— Как можно мать не узнать родную?

Арат пожал плечами.

— Но как открылась правда? — продолжала допытывать Филоноя.

Арат усмехнулся.

— А это, царица, дело ещё более тёмное. По обе стороны моря болтают, будто тайну открыл жрецам своим Бог Врат.

— Ваш Апаллиуна?

— Именно так.

— Какое же дело Богу Врат до нечестивого ахейца?

Троянец улыбнулся. Богу может и нет дела, а вот его, Арата деду и прадеду очень даже было. Глупые аххиява думают, будто Бог Врат снисходит до вопрошающих в Утробе, будто обиталищем он выбрал гору Парнас, возлюбив народ местный, щедрый приношениями. Пусть думают.

Парнас выбрал обиталищем не бог, а один смертный. Вот ему, как болтали сплетники и открыл бог тайну. Всем интересно было, за какие заслуги. И только приам Трои знал, что жрецам в Утробе не было никакого резона открываться Ауталлику. Но совсем другое дело Хастияр.

Вслух, однако, он о том распространяться не стал.

— Кто знает, что на уме у богов?

— Проклятье Великой Матери на Этеокле, — мрачно изрекла Филоноя, — теперь жди беды! Да и по его роже видно, что он Богиней проклят. Порченая кровь.

— Что же мы о неприятном говорим? — спросил Арат.

— Твоя правда, приам, — согласилась царица, — не прогуляться ли нам? Покажу тебе поместье. Здешние красивые места.

Она закрутила пальцем локон и добавила:

— Укромные.

Арат улыбнулся.

На следующий день цари со свитой и знатные люди Кабдина отправились в храм Великой Богини испросить помощи перед грядущими сражениями с нечестивыми солимами.

Арат въехал на храмовый двор одним из последних. Красовался отличной упряжкой. Оба жеребца, истинные красавцы, вороной масти, без единого пятнышка, были настоящим богатством Вилусы. Даже минувшая война и землетрясение не смогли полностью разрушить славу коневодов Трои, потому нынешнему приаму было чем гордиться. Приам взял с собой всего десять лошадей. Гиппагог, «лошадных» кораблей у него было всего ничего.

Едва колесница троянца заехала на храмовую площадь, кони споткнулись и остановились, будто наткнулись на невидимую стену. Как ни старался Арат, с места они не трогались. В чём тут дело было, непонятно.

Люди, что к храму пришли, зашумели, не скрывая тревоги. Как же, один из военачальников, славный троянский приам получил плохое знамение от богов, не иначе.

Требовалось немедленно разъяснить дело, ведь божественный гнев мог привести к неудаче всего похода. Все взгляды обратились к верховной жрице Великой Матери, она подошла к колеснице троянца, внимательно осмотрела коней, которые били копытами, волновались, будто их беспокоил кто-то невидимый. И возвестила, что требуется гадание, дабы выяснить причины божественной немилости.

Гадали по полёту птиц. Пташки на небо летают, богов в их чертогах видят, потому и смертным могут волю небожителей донести.

Божественного знака ждали долго. Наконец, прямо над храмовой площадью появились три ласточки. Они кружились в небесной лазури, будто ныряли в бескрайнюю синеву. То пропадали из виду, когда пролетали мимо слепящего солнца, то появлялись почти над самыми головами. А потом сделали один круг над площадью и пропали из виду.

— Слушайте люди волю Матери всего сущего! Явила она волю свою!

Голос жрицы разнёсся над площадью, от края до края. Люди замолкли, боясь упустить хоть слово.

— Поход окончится победой! — уверенно изрекла жрица, — но не будет он прост! Богиня гневается на тех, кто в давние времена её волю нарушил. Предки запятнали своё имя грехами, теперь потомкам следует вину искупить. И запятнанный ныне в войске! Надлежит одному из царей следует в городе остаться, жертву принести, очистительный обряд совершить, а перед тем держать пост девять дней.

Собравшиеся зашумели

— Ждать невозможно, нечестивцы сожгут ещё больше селений и народа побьют, — прошипел Беллерофонт.

К приаму подошёл Вартаспа, поклонился ему и повернулся к жрице:

— Прости, мудрейшая, но способ гадания, что принят у вас в Лукке, весьма неточен.

— Как это, неточен? — возмутилась жрица, — он нам от предков заповедан, по нему издавна люди Лукки гадали!

— По птицам гадать, это правильно, но у нас в Трое есть способы получше, мы по внутренностям жертвенного поросёнка. Птицы, это по наитию, а у нас имеются гадательные таблицы, там всё точно записано. Так заповедал Бог Врат!

— Вартаспа посвящён в культ подземного потока Вилусы, — пояснил Арат, — он жрец и гадатель.

Вартаспа мрачно оглядел тех, которые неосторожно усомнились в силе троянского бога, и сказал для недоверчивых:

— Есть в цитадели троянской колодец священный, потока подземного храм. В нём скрыта великая тайна, проходы в иные миры он открывает. Грядущие дни и былое можно узреть в том колодце, лишь посвящённым жрецам дверь открывается та.

— Что он задумал? — наклонился Тавагалава к Беллерофонту.

— Не понимаю, — раздражённо ответил тот.

— Дозволь мне погадать по троянскому обычаю, мудрейшая! — попросил Вартаспа.

Жрица взглянула на Филоною. Та коротко кивнула. Арат посмотрел на Гиппоноя и усмехнулся. Он уже выяснил, кто царствует в Лукке.

Великая жрица разрешила. Троянцы притащили на площадь чёрного поросёнка, да так быстро, будто заранее подготовились. Вартаспа ловко заколол его на алтаре и вскрыл ему утробу.

Он долго всматривался в окровавленные петли кишечника и угол печени, по которой разлилась бледно-зелёная желчь из пузыря. При этом всматривался в деревянную дощечку. Гадательная таблица было расчерчена на квадраты поверх грубых изображений внутренностей. Всё это покрывали ряды письменных значков, ничуть не похожих ни на хеттскую клинопись, ни на знаки Аххиявы, ни на письмо критян.

Тавагалава бесцеремонно подошёл и заглядывал троянцу через плечо, Вартаспа заслонялся от него, словно от назойливой мухи. А потом не выдержал и сунул табличку под нос фиванцу. Смотри, мол, сам. Тот раздражённо отодвинулся.

Наконец, гадание было закончено, и Вартаспа изрёк:

— Боги даруют победу союзу царей. И Бог Врат волю Великой Богини подтверждает. Завтра пусть войско в поход выступает. Но троянским мужам следует в граде остаться. Любезен приам Трои Великой Богине. Только он сможет чужие грехи замолить. Девять дней пусть молится в храме Богини и источнику чистому жертвы приносит. А на десятый в поход выступает. Тем и проклятье он снимет, и славную Лукке добудет победу!

— На том и порешили, — без воодушевления заявил Беллерофонт.

Арат склонил голову, повинуясь воле богов. Филоноя прятала улыбку.

* * *

Антиклея скорчила гримасу, которую итакиец истолковал, как презрительную.

— Безжалостная ты. Что ж... Видать и это моя судьба...

— Мне всех жалко, — возразила Антиклея, — мать с отцом жалко, брата жалко. Даже и тебя могу пожалеть. Только себя мне всех на свете жальче.

«Ну ты и сволочь, Арат, — думал Лаэрт, — нарочно мне эту глупость наплëл, чтобы посмеяться. Сижу теперь дурак дураком...»

— Не веришь мне? — спросил итакиец.

Антиклея вздохнула. Не ответила.

— Не веришь... А я ведь ещë там, в Эфире, когда тебя на «Пегас» тащили, всë решил. Возможности не было.

— Я помню, — отозвалась она бесцветным голосом, — ты говорил. Наверное десять раз. А может быть одиннадцать. Ты не беспокойся, я немножко позабыла, но считаю хорошо. До ста точно досчитаю.

— Возможности не было! — раздражëнно повысил голос Лаэрт и, спохватившись, перешёл на шëпот, — ну как там было бежать? Кругом эти.

— Я знаю, — снова вздох, — но ты всë решил. Ещë в Эфире.

— Не веришь...

«Кругом эти» никуда не делись и здесь, в Кабдине, куда Антиклею привезли после поспешного отъезда с острова Лада. Собственно, сейчас её держали не в самом городе, а в поместье Беллерофонта неподалёку.

Загородный дом похож был на крепость, даже собственная стена там имелась. Находился он неподалёку от моря. Дальше за стенами на горных склонах раскинулись оливковые рощи.

Обширное поместье, богатое. Заправляла там жена хозяина Филоноя. Антиклея краем уха слышала, как хозяйку называли царицей. Так это получается, что Беллерофонт — царь? Царь-разбойник. Бывает же.

От этой мысли стало ещё тоскливее. Как отец с целым царём-то схватится? Если вообще найдёт, где она.

Найдёт. Антиклея давно догадалась, что служит всего лишь приманкой.

«Боги всемогущие, помогите отцу моему! Пелагий направь его корабль десницей своей, запряги в него своих гиппокампов! Владычица Атана, укрепи копьё его и щит!»

Копьё и щит... Он же с целым царём схватится. Это же ловушка.

«Боги, ну хоть бы не нашёл. Батюшка, родненький, не приезжай сюда! Живи сто лет! А я... Как-нибудь».

Главарь пиратов вроде бы сказал жене, что девчонка совсем зачахла. Есть отказывается, плачет или лежит молча, ни с кем не разговаривает. Может и не дожить до того дня, как отец её здесь появится.

Хозяйка бегло оглядела Антиклею и решила, что нечего ей прохлаждаться. И тут же приставила к работе. Тем, кто делом занят, некогда попусту слёзы лить. Так и проводила дни Антиклея, с раннего утра и до сумерек, за прялкой, в компании полутора десятков рабынь.

Надзирала за работами Ксантия, немолодая тётка, годов тридцати, как решила Антиклея. Злая, как рой голодных пчёл. В её ведении находилась вся женская прислуга в имении. Она успевала за всеми следить. В имении работы распределялись между разными женщинами. Одни только пряли, другие ткали. Работали все хорошо, а кто ленился или работу плохо выполнял, того Ксантия по рукам била хворостиной.

Тут не дом родной, а неволя. Антиклея быстро выучилась тонко прясть и с Ксантией не спорить. А от еды уже не отказывалась после того, как весь день проработала. Тут уже к вечеру оголодаешь, сама попросишь, но добавки не дадут.

Лаэрт частенько захаживал. Он Ксантию подарком задобрил, и она Антиклею отпускала с ним вечером посидеть. Антиклея теперь от встреч не отказывалась, рада была, что хоть кто-то с ней по-человечески разговаривает.

Правда, дальше разговоров дело не заходило. Лаэрт приходил мрачный, и всё на судьбу жаловался. О том, что не лежит больше у него душа к такой жизни. Вот и сейчас он рассказывал, как жилось ему в отцовском доме, на Итаке, и как он хочет снова в собственном доме зажить, а не скитаться по чужим людям. Антиклея слушала его, как обычно, не особо вникая в смысл. Хорошо, что хоть руки не распускал. Да сегодня вдруг, неожиданно для себя, услыхала в рассказе парня знакомое имя.

— Как ты говоришь, отца твоего зовут?

— Аркесий, сын Кефала, басилей Итаки, — тут уже Лаэрт тоскливо вздохнул, когда вспомнил о родном острове.

— А не плавал ли он в Страну Реки?

— Было дело, — с готовностью рассказал Лаэрт, обрадованный, что она заговорила сама и можно не тащить клещами каждое слово, — не раз плавал в Чёрную Землю по торговым делам. Остров у нас маленький, так отец сам торговать ездил.

— А не встречал ли там женщину по имени Амфитея? — она помнила рассказы матери, но решила сама удостовериться в правдивости.

— Да, про неё мне отец говорил, важная для него была встреча. Приехал он туда во время праздника их богини. А от той женщины у отца память осталась. Он тогда вести принёс, которые ей важны оказались.

— И она подарок ему подарила, — подхватила Антиклея.

— Да, — Лаэрт удивился её осведомлённости, но продолжал, — чашу из полосатого стекла с золотой отделкой. И сказала тогда ему...

— Пей вино, веселись и добрым словом меня вспоминай, — закончила за него Антиклея.

— Так Амфитея, это твоя мать? — спросил у неё Лаэрт, хотя знал уже ответ.

Девушка только кивнула. Повесила голову. Шмыгнула носом. Он взял её за руку, погладил пальцами тыльную сторону ладони. Антиклея против своего обыкновения руку не вырвала. Сердце у Лаэрта забилось чаще он подсел ближе к девушке, совсем тесно. Обнял за плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась.

«Ах ты сукин сын, троянец! Ах, сукин сын!»

Сердце колотилось так, что ещё чуть-чуть и грудь пробьёт.

Лаэрт погладил девушку по волосам. Она всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо. Плечи её вздрагивали. Он обнял её крепче.

— Мы убежим. Обещаю.

Вот и гадай теперь, что помогло. То ли советы бывалого соблазнителя жён, то ли само по себе так сложилось.

Не по пути ему больше с Гиппоноем. Хватит. А если не отдал долг... Ну значит, не отдал.

План он придумывал долго. Но придумал.

Антиклею пришлось уговаривать вдвое дольше. Девушка всё никак не решалась бежать с ним. Боялась, что хуже будет, если их поймают. За то время, что она провела вместе с рабынями, Антиклея наслушалась ужасов о чужой судьбе. Это не за кухаркой подглядывать, тут такие вещи вспоминали, что кровь в жилах стыла. Только всё это было не досужими сплетнями, а самой настоящей правдой. Подлинными жизненными историями женщин, с которыми Антиклея теперь делила хлеб в неволе.

Но если боги всё же приведут отца сюда, то Беллерофонт, конечно, решит прикрыться ей, как щитом. Да, надо бежать.

Она то принимала решение, то отказывалась от него, охваченная страхами. А потом в очередной раз получила от Ксантии хворостиной за порванную пряжу. Да и вспомнила материн рассказ, как та бросилась с обрыва, чтобы в плен не попасть.

Девушка поняла, что терять ей уже нечего, всё равно в неволе пропадать. И согласилась бежать.

Лаэрт спрятал на берегу лодку с парусом, так, чтобы никто ни с моря, ни с суши её не заметил. Надо теперь подгадать день с нужным ветром. На вёслах ему далеко не уйти. Проще всего было бы рвануть через пролив, но итакиец знал, что на острове Розы теперь, после смерти Химары, Гиппоною только пальцами щёлкнуть и их там из-под земли достанут. Уходить надо на запад, под самым берегом. На просторе, конечно, проще ветер поймать, но так и «Пегасу» проще. А под берегом и незаметнее и камней там много. Он на лодке проскочит. Пентеконтера нет.

Уходить сушей он даже и не думал. Дорогу не знал.

Надо было решить главный вопрос. Как выкрасть Антиклею? Как сделать так, чтобы отвлечь всю челядь, и мужчин, и женщин?

Проще всего пожар устроить, но Лаэрт не хотел начинать новую жизнь с душегубства. Придумал куда веселее, всего-то понадобились ему кувшин с молоком и крепкий кожаный мешок.

Вечером накануне бегства, Лаэрт подошёл к управляющему имением. Звали его Дорос, немолодой годами, с внушительной лысиной, но крепкий, недюжинной силы. Лаэрт спокойно, как бы невзначай сказал управляющему, что завтра лошадей возьмёт. Надо в город съездить.

— А что же, у тебя парень ноги отвалились? Пешком до города не дойдёшь? — спросил Дорос с явной неприязнью.

— Царёвым ближникам не подобает пешком ходить. Мне колесница нужна, чтобы в городе не сказали чего плохого про царя. Утром поеду, после полудня вернусь.

Дорос фыркнул.

Лаэрт прямо, не мигая, смотрел ему в глаза.

— Ладно, дам.

Главный дом был двухэтажным, наверху покои хозяев. А внизу помещения для работниц. А чуть поодаль и конюшни, и амбары. Всё рядом находится.

Филоноя в отсутствие мужа не скучала, а всё время посвящала домашнему хозяйству. Вставала рано утром, завтракала у себя наверху, а потом прогуливалась по имению. С гостем, троянским царём. Который, как рабыни болтали, постился здесь, чьи-то грехи замаливал.

Пройдётся Филоноя немного, пока на улице свежо, а потом к себе возвращается. А там уже целый день и сама за ткацким станком сидит, и за служанками наблюдает.

А пока хозяйка прогуливалась по утрам, в покоях у неё прибирала верная Ксантия. Никому больше Филоноя не доверяла протирать пыль и застилать ей постель.

Этим Лаэрт и воспользовался. Как только Филоноя вышла на прогулку, а Ксантия потащила наверх мётлы да тряпки, Лаэрт тут же поднялся по лестнице наверх. Ксантия прибиралась, а Лаэрт в двери к ней вошёл, да и сунул в руки Ксантии серебряный браслетик. Чтобы его подружку почаще гулять отпускала.

Ксантия тут же браслет за пазуху спрятала, причём от парня отвернулась, чтобы не видел, куда. А Лаэрт её по заду шлёпнул, слегка так, ласково, и сказал:

— Давай я тебе помогу мётлы вниз отнести.

Ксантия хихикнула. Ну, дура дурой, хоть и годков уже немало. Лаэрт забрал у неё метлу, а сам незаметно сунул мешок под кровать хозяйки. Только за верёвку потянул, чтобы петлю ослабить.

Половина дела сделана, теперь надо ждать.

Антиклея сидела за прялкой, нитки прялись, будто сами собой. Только сердце у неё выпрыгивало из груди, казалось, что рабыни рядом слышат его стук. Антиклея стала считать про себя, чтобы отвлечься.

— Один, два, три, — Антиклея изо всех сил старалась взять себя в руки.

Лаэрт объяснил ей, что надо делать, и что будет. Оставалось только ждать. Вот уже Ксантия спустилась вниз. Следом послышался голос хозяйки и двух её молоденьких рабынь.

— ...Пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три, — продолжала считать Антиклея.

— А, а, а!!! — раздался истошный вопль из хозяйских комнат.

Перед Филоноей служанки открыли двери и почтительно пропустили вперёд хозяйку. Та вдруг споткнулась и схватилась за сердце.

— Колдовство...

Одна из служанок заглянула внутрь истошно завизжала. Наверно, на Родосе услышали.

По комнате ползали змеи, много. Лаэрт щедро заплатил местным селянам, большой мешок ему наловили. Видать все окрестности как гребнем прошли. Большинство змей кишело на полу. Некоторые вольготно разлеглись на хозяйской постели.

То были ужи и оливковые полозы, однако Лаэрт верно предположил, что о том никто даже не задумается.

Как только наверху завизжали. Антиклея вскочила и закричала изо всех сил:

— Пожар! Горим! Что же, не чуете, как сверху дымом тянет! Спасайтесь!

Рабыни тут же вскочили с мест. Ксантия первая бросилась к выходу, подальше от хозяйских покоев. В соседней комнате без дверей сидели ткачихи. День был пасмурным и у ткачих стояла пара масляных светильников, чтобы получше видеть тонкий узор. Бабы с перепугу подорвались, да один из светильников уронили прямо на ткацкий станок. Масло разлилось, от него занялась ткань на станке. Рабыни принялись тушить, сбивать пламя на пол. Каждая суетилась без толку, только друг другу мешали. У кого-то загорелся подол. Из комнаты запахло палёной шерстью.

В это самое время Антиклея со всех ног неслась к конюшне и орала встречным слугам, что в доме пожар.

Лаэрт уже ждал. Антиклея вскочила на колесницу, и лошади рванули с места.

Дорога шла вниз, к морю. Но так как спуск был довольно крутым, тропу пробили со множеством поворотов, чтобы ноги лошадям, да себе шею не поломать. Потому колесница мчалась, петляя.

Лаэрт рассчитывал, что немного времени у него будет. Пока переполох закончится, да разберутся, что к чему. Пока хватятся Антивлею. Но окрики за спиной раздались слишком скоро:

— Стой, стервец! Стой!

Догонял его управляющий. Дорос скакал на лошади. Верхом. Вот уж мерзопаскостная выдумка!

Дорога была узкой, колесница то и дело задевала ветки и кусты. За поворотом всадник выскочил уже совсем близко. Лаэрт оглянулся через плечо. Из оружия у управляющего только широкий нож, да плеть. А итакиец запасся длинным мечом. Вот только отдать вожжи Антиклее он не мог, девчонка не удержала бы их на такой скорости.

Колесница тряслась и хотела развалиться. По этой дороге обычно ездили возы из окрестных селений в город и обратно, но степенных волов некоторая неровность тропы не слишком огорчала. А вот Лаэрта очень даже.

Управляющий поравнялся с колесницей, наклонился, чтобы ухватиться за борт. Антиклея завизжала, отклонилась, хватаясь за противоположный, из-за чего колесница резко накренилась вправо. Лошади едва вписались в поворот, ломая нависавшие над дорогой ветки.

Спасла их ежевика. Колючие ветки скользнули по борту колесницы, не причинив вреда. А лошадь управляющего задела их боком и резко рванулась в сторону. Дорос не удержался на её спине и полетел на землю. Лаэрт уже не оглядывался, он гнал лошадей и не видел, что сталось с преследователем.

Последний поворот и колесница выехала на берег. Хрустнула галька и вместе с ней колесо. Лаэрт спрыгнул на землю, бросил поводья, да схватил Антиклею за руку. Девушка вцепилась в его ладонь, и они вместе побежали к морю.

Лодка оказалась на месте, вдвоём они столкнули её в воду. Даже не оглядывались, нет ли за ними другой погони. Лаэрт грёб изо всех сил, а отойдя от берега на полёт стрелы, поставил парус.

— Ложись на дно и не выглядывай, — сказал итакиец девушке, — боги нынче за нас.

— Откуда знаешь? — прошептала она, не в силах унять бешеную скачку сердца.

— Ветер, как по заказу, а «Пегас» скоро не выйдет. Прошмыгнём. Если до вечера не догонят, то уж и не найдут.

Для Антиклеи время совсем остановилось. Гонка на колеснице была столь стремительной, что дух захватывало, а теперь казалось, что они двигались совсем медленно, хотя переменчивый капризный Эвр покамест исправно отрабатывал щедрые жертвы, на которые не пожадничал Лаэрт.

Берег уплывал на восток как-то совсем лениво, хотя Лаэрт жался к нему, не брал мористее. Кормчий смотрел вперёд, почти не оглядывался, а вот Антиклея, напротив, не отрывала взгляд от восточного горизонта.

— Парус!

Лаэрт резко обернулся. Прищурился.

— Нет, это не «Пегас».

— Это хорошо или плохо? — спросила девушка.

— Это скверно, но могло быть хуже.

— И что делать?

— Пока ничего не сделаешь.

— Что, вот так просто сидеть и ждать?

— Да, просто сидеть, — кивнул Лаэрт.

Голос его прозвучал не очень твёрдо и, поняв это, он добавил:

— Высадимся на берег — поймают. Повернём в открытое море — потеряем ветер, догонят.

— А так что, не догонят?

— Догонят, но совсем необязательно поймают.

— Это как?

Лаэрт не ответил, но чуть переложил рулевое весло на левый борт, взяв ещё ближе к берегу.

Эвр между тем разыгрался сильнее. В полосе прибоя из белой пены торчали драконовы зубы, острые скалы причудливых форм.

У Антиклеи душа совсем ушла в пятки. Пентеконтера догоняла.

— Это «Бегун», — прошипел Лаэрт, — вот сука-удача, он же ушёл в Ялис. Вот нахрена было прямо сейчас возвращаться?

— Там ещё один вдалеке, — вытянула руку Антиклея.

— Сука... — повторил Лаэрт и сплюнул на дно лодки, — а вот это уже хреново.

— Что? — прошептала Антиклея.

— Это «Пегас». И Хатем там за главного. Гиппоноя же нет. И меня. Значит Пожарник.

Меж тем «Бегун» явно приближался. Лаэрт вертел головой, будто шарил глазами по берегу, привставал, чтобы смотреть вперёд. Поднимал взгляд к солнцу и всматривался в толщу воды по курсу лодки. Шевелил губами. Антиклее казалось, будто он что-то прикидывал, будто высчитывал. А может колдовал. Она тоже перегнулась через борт и вгляделась в бирюзовую толщу воды.

Оная толща на вид совсем не смахивала на некую пучину. Антиклея даже разглядела дно.

— Неглубоко здесь, а скоро будет ещё мельче, — сказал Лаэрт.

Не соврал. Вскоре дно проступило куда отчётливее.

«Бегун» приближался. «Пегас» на вид тоже, хотя до него было ещё так далеко, что приходилось напрягать зрение. А вот до первого преследователя уже рукой подать.

— Лаэрт! — донёсся до них далёкий голос, — кончай дурить! Убирай парус! Гиппоною скажем, что ты от недотраха тронулся! Облает, да простит!

— Иди нахер... — процедил итакиец.

Пентеконтера ещё больше приблизилась. Расстояние сокращалось пугающе стремительно. Эвр щедро наполнял полосатый парус, надутый, будто брюхо богатого купца. Легко различалось слитное уханье гребцов и мерный посвист флейты.

Преследователи продолжали травить Лаэрта. Тот не выдержал и вступил-таки в перепалку, да так, что Антиклея, поняв новый смысл некоторых слов, покраснела. Видать кричавшего с «Бегуна» слова Лаэрта огорчили, ибо его насмешливый тон куда-то исчез и Эвр донёс до ушей девушки злобный вопль:

— Ну всё, конец тебе, итакийский ублюдок! Весло тебе в жопу забьём, если по-хорошему не сдашься!

Лаэрт крутил головой, заглядывал за борт и в какой-то момент прошипел:

— Я вас всех на жезле вертел, ублюдки.

И голос такой довольный-довольный. Он вдруг встал во весь рост, и хлопнул себя ладонью по локтевому сгибу.

— Отинава! Я всегда знал, не по тебе это имя, козотрах сраный!

На «Бегуне» злобно взревели, а Лаэрт спокойно повернулся спиной и сел.

Антиклея совсем похолодела от страха. Подумала, что спутник, похоже, тронулся умом. А он назад даже не смотрел.

Вдруг раздался треск, «Бегун» странно дернулся, покосился и остановился. Люди на нём чего-то кричали. Гребцы повскакивали со скамей, переваливались через борт посмотреть, на что налетели, орали друг на друга.

— Козу драть, конечно, проще, — заметил Лаэрт, — чем педалион ворочать. Большого ума не надо.

— Что с ними? — спросила Антиклея.

— На камни напоролись, — объяснил Лаэрт, — тут это, как два пальца обоссать.

Однако радоваться было рано. «Пегас» вдалеке никуда не делся и неумолимо приближался. Лаэрт снова помрачнел.

— А с этими так не получится? — осторожно спросила Антиклея.

Лаэрт помотал головой. На скулах его играли желваки.

Ветер крепчал и постепенно менял направление. Дул уже на юго-запад. Лодка подпрыгивала всё сильнее. Солёные брызги летели в лицо.

Лаэрт с тоской посмотрел на мыс, к которому они приближались и пробормотал:

— Там, за ним большой залив. Если берега держаться, ветер потеряем. А у них пятьдесят добрых молодцев на вёслах. А если напрямик горловину пересечь, так она широкая. И никаких тебе мелей и камней.

Он посмотрел в сторону открытого моря и прошептал:

— Пелагий, спаси нас. Сто овец тебе принесу. А ещё... Ещё, коли спасёшь нас, брошу это ремесло, не буду больше тебя гневить. Да хоть садовником стану, клянусь.

Ничего не произошло.

«Пегас» не думал отставать.

Лаэрт выглядел всё беспомощнее и в конце-концов сквозь сжатые зубы процедил:

— Берегом надо было...

Антиклея, как завороженная смотрела назад.

Эвр теперь норовил тащить лодку к югу, мористее. Итакиец боролся с ним и сил требовалось всё больше.

— А это ещё кто? — вдруг спросил Лаэрт.

Девушка обернулась.

Из-за близкого мыса показался нос ещё одного длинного корабля. Низкий силуэт, едва различимый. Если бы не парус, не сразу бы увидели.

Лаэрт прищурился.

— Не знаю такого. Не из Гиппоноевых.

Чуть не сказал «наших».

— Пираты? — испуганно пискнула Антиклея.

— Так близко от гнезда Беллерофонта? Нет. Это или его люди, из новых, о которых я не знаю, а я знаю всех. Или люди Этеокла. Или Арата. В любом случае нам к ним нельзя.

— Потому что они в союзе с Беллерофонтом? — спросила Антиклея.

Лаэрт кивнул.

Встречный корабль вышел на простор. Парус на нём прибирали.

— Заметили «Пегас», — объяснил Лаэрт, — и собираются навстречу пойти. Видишь, поворачивают?

В его голове мысли неслись бешеным галопом. Держать к этому кораблю? Или нырнуть в залив, сразу за мысом пристать к берегу и бежать по горным тропам?

— Он не один, — сказала Антиклея.

Верно, из-за мыса показался ещё один нос. И ещё.

— Сколько же вас там... — пробормотал Лаэрт, — подходи по очереди...

На второй встречной пентеконтере тоже начали прибирать парус.

Антиклея вдруг вскочила, Лаэрт едва успел схватить её за руку, а то бы дура девка полетела за борт.

— Волк!

— Что?

— Там волк, на парусе! — кричала Антиклея.

— И что? — не понимал итакиец.

— Это отец!

— Автолик? — Лаэрт не обрадовался. В голове сразу нарисовалась картина «тёплой» встречи с возможным и воображаемым «тестем».

Но выхода нет.

— «Карксар»! Это «Карксар»! — радостно кричала Антиклея, — видишь резную морду на носу? Давай к нему!

— Даю уже, — пробормотал парень.

Волчью морду на стэйре он уже и сам видел. Корабль Автолика приближался и его название — «Зубастый» — не предвещало ничего хорошего. Никому.

Однако Хатем не испугался. «Пегас» не замедлился и не отворачивал.

— Отец! — кричала Антиклея и размахивала руками.

«Карксар» приближался. Лаэрт уже видел статного седого мужа на носу пентеконтеры. Итакиец принялся убирать парус.

Лаэрт и Антиклея конечно же не могли знать, что Автолик торчал в здешних водах уже дней пять, курсировал вдоль берега и думал, как подступиться к Кабдину. Посылал лазутчика, тот подтвердил, что девушка там, но воинов Беллерофонта в городе слишком много. А ещё там торчит троянский царь. В каком качестве не совсем понятно, но вроде бы, как союзник. А значит его люди тоже впрягутся. Царь-без-царства понимал, что очертя голову наскакивать на Кабдин — безумие. Понимал, что там ловушка расставлена.

А оказалось — сами боги за него кости кидают. Сам Гермий Психопомп, не иначе, коего он прилюдно называл своим отцом. А уж как Гермий кидает кости все знали. Кто-то сомневается, что он чего хочет, то и выкинет?

Гребцы Автолика втянули вёсла по левому борту, и лодка ткнулась в скулу «Карксара». Им помогли подняться на борт, а лодку провели вдоль и оставили за кормой на привязи.

Антиклея бросилась отцу на шею. Он обнял и расцеловал её.

А затем посмотрел на Лаэрта.

— Ты кто такой, парень?

— Лаэрт, сын Аркесия, с Итаки, — не стал запираться тот.

Автолик прищурился.

— Лаэрт, сын Аркесия, значит... Я наслышан о тебе. Всякого наслышан.

Тон царя-без-царства не предвещал ничего хорошего.

— Ты ведь служишь ему. Лошаднику. Так?

Лаэрт кивнул.

— И в Эфире тебя опознали. Мне рассказали. Ты её и похитил. Так?

Лаэрт снова кивнул. Отпираться и валить всё на Беллерофонта бессмысленно. Хотел, не хотел — не важно. Участвовал. И да, конечно, их всех опознали. Всякими делами славны, по всему Месогийскому морю.

Автолик вопросительно посмотрел на дочь.

— Он меня спас, — проговорила она, — мы убежали...

«Сам себе волк» вновь взглянул на Лаэрта. Сурово.

— Жена моя отца твоего знает, он достойный муж, а ты... Ни стыда, ни совести... Разбойничал. За борт бы тебя кинуть, гадёныш.

— Не смей! — Антиклея повисла на отце, — он меня спас! Я его... Я...

Она задохнулась от ужаса.

Автолик не двинулся с места. Лаэрт тоже ничего не предпринимал. Стоял, чуть потупив взгляд.

Старик посмотрел в сторону «Пегаса». Тот и не думал поворачивать.

— Это Лошадник?

— Нет, — ответил Лаэрт, — его там нет. Он и Этеокл Фиванский воюют с солимами. А на «Пегасе» Хатем-Пожарник.

— Пожарник, — Автолик усмехнулся.

Он подошёл к правому борту и крикнул кому-то на ближайшем из своих кораблей:

— Пандион! Отгони этого!

Вновь вспенили воду вёсла и одна из пентеконтер Автолика вышла вперёд, навстречу «Пегасу», который был уже совсем близко. На нём убрали парус, как и на кораблях Автолика. Вторая пентеконтера потянулась за первой, сильно поотстав. «Карксар» остался на месте. Ну как, на месте — в дрейф лёг.

— А мы, полемарх? — спросил кто-то из людей Автолика.

— Моя дочь на борту, — объяснил старик, — я ей рисковать не буду.

— Там Пожарник, — процедил Лаэрт, — лучше бы всем уходить. Он не погонится, если уйдём.

Автолик вновь посмотрел на парня и сказал:

— Я тебя, позор седин отца своего, ради дочери моей пальцем не трону. Высажу в ближайшем порту, и чтобы больше на глаза мне не попадался. Никогда. А пока вон, у мачты сиди и не мельтеши передо мной.

Первая из пентеконтер Автолика подошла к «Пегасу» менее, чем на полёт стрелы. Локтей полтораста между ними было. С корабля что-то кричали. Как видно советовали Хатему проваливать. С «Пегаса» ответили. Как видно бранное, потому как с корабля Пандиона сразу полетели стрелы.

Лаэрт сжал зубы. Он знал, что сейчас будет. Расстояние было не таким уж большим, а на зрение парень не жаловался и лысую голову ремту хорошо видел. Она маячила на носу вместе с ещё несколькими головами в шлемах. Сам Хатем бронзовые «набалдашники» не признавал.

Лаэрт видел, что над носом «Пегаса» закурился дымок и не выдержал:

— Послушайте меня! Это опасно! У него там пирос стеропай, «небесный огонь»!

Несколько воинов Автолика переглянулись. Старик нахмурился и тоже посмотрел на одного из них.

— Я слышал, — кивнул тот, — болтают, что да, есть у Беллерофонта молния Громовержца.

— Враки, — не поверил другой.

— Сейчас сами увидите, дураки... — пробормотал Лаэрт.

Он уже будто рядом стоял, будто слышал, как натужно заскрипели плечи здоровенного лука «Дуры», как весело занялась жарким пламенем пакля, обмотанная вокруг наконечника и щедро пропитанная вонючим варевом Пожарника.

Лаэрт знал, что на большой стреле, размером с копьё, у самого наконечника укреплены ещё и три маленьких глиняных горшочка, шарика с кулак размером каждый. Закреплены непрочно и должны при ударе разбиться, дабы разлить хатемову отраву, жадную до корабельного дерева. Потушить её очень трудно. Водой тушить бесполезно. Пожарник мечтал составить такой рецепт неугасимого огня, чтобы тот от воды только жарче разгорался. Такого пока не добился, но нынешнее «горючее дерьмо» жарило так, что мало не покажеться.

Стрела нарисовала дымную арку между «Пегасом» и кораблём Пандиона и угодила точно под мачту. Навесом. Первым же выстрелом.

Лаэрт сжал зубы. Ему ли не знать способности Пожарника. Тот целыми днями только и делает, что дерьмо своё горючее из другого дерьма бодяжит и в стрельбе упражняется и так насобачился, что качка ему нипочём. Это при том, что хатемовы «яйца» заметно снижали точность, да и летали стрелы не слишком далеко.

Раздались крики. Лучники обоих кораблей продолжали стрелять. Часть воинов прикрывала их и себя щитами. Некоторое время только это и происходило.

На «Пегасе» часть гребцов пересела задом-наперёд и теперь он понемногу пятился, не желая сцепляться с кораблём Пандиона. Остальные гребцы похватали щиты и прикрывали товарищей.

Лаэрт увидел, как на «Пегасе» кто-то, раскинув руки, перевалился через борт прямо на вёсла. Покойников, наверное, было уже больше, просто видно не всех.

Вторая пентеконтера Автолика приближалась к месту схватки.

Хатем выстрелил снова и попал почему-то менее удачно, в борт. Очевидно, Пожарнику мешали, суетились вокруг него со щитами, стараясь прикрыть от вражеских стрел.

Из-под мачты взметнулся язык пламени. Всё же разгорелось. Забить в зародыше не сумели. Лаэрт со свистом втянул воздух.

Крики усилились, а пламя разгоралось всё сильнее. Ветер его раздувал, и оно быстро побежало по всему кораблю. Лаэрт увидел, как моряки прыгают в воду. Кормчий второй пентеконтеры оказался парнем сообразительным и не полез на Пожарника в лоб, сразу всё понял. Он взял правее и спрятался за борт горящего собрата. Люди плыли к нему, им помогали взобраться на корабль.

— Помаши Эсиму, — сказал кому-то Автолик, — уходим.

— А «Меланиппа»? Бросить? — спросил один из моряков.

— Не спасти её уже, — буркнул другой и помахал какой-то цветной тряпкой на длинной палке, — людей бы вытащить.

— Там Эсим? — спросила Антиклея и испуганно прикрыла рот ладошкой.

— Да, — ответил отец.

— А если его тоже...

Автолик только глазами сверкнул.

— Кого сможет, вытащит. И уйдёт за нами.

— Вдруг догонят...

— Значит сильнее грести будет, чтобы не догнали! — повысил голос «Сам себе волк», — чай не маленький!

Он повернулся к своим гребцам и громко приказал:

— Это и вас касается! За работу, бездельники! Уходим.

Он посмотрел в сторону «Пегаса» и процедил:

— А с тобой, сука, я ещё разберусь.

Корабль Эсима, подобрав людей и описав широкую дугу, удалялся от «Меланиппы», которая стремительно превращалась в огромный костёр посреди моря.

«Пегас» не стал его преследовать.