Далёкая гроза

Глава 3. Сказ о злодее Пиямараду

Хаттуса

Новый день пришёл в столицу Хатти. Предрассветный сумрак растаял под лучами непобедимого солнца. Призраки ночи рассеялись, едва Богиня Солнца взошла на колесницу. Небесные кони поднялись ввысь, наступил рассвет. Вновь свет победил тьму. Колесница богини летела всё выше, а во все стороны от неё, исчезая в тумане, мчались страхи и ужасы, уходила ночь.

Подобные сравнения, годные для гимнов жрецов, Хастияру на ум не приходили. Его давно уже не тянуло слагать стихи, подбирать затейливые слова, складывать их в изящный текст, чтобы поразить слушателей. Он предпочитал ясные и точные слова из отчётов послов, военачальников и шпионов, в которых не было ничего лишнего. Ныне для Хастияра новый день означал только новые дела и заботы. Стихи теперь писали другие.

Первый Страж в очередной раз перечитал деревянную табличку, обшитую полотном. На ткани были аккуратно выведены стихи на родном языке. Написала их его старшая дочь, Аннити, ныне великая царица Бабили. В письме дочь просила прочитать её сочинение, ведь ей иной раз на родном языке и поговорить не с кем. Да и никто, кроме отца, не скажет, хорошо ли у неё вышло, чего стоили усилия. Ну а если плохо — он единственный над виршами не посмеётся.

Хастияр в который раз перечитал не слишком ровные строки, с досадой перевернул табличку и отложил в сторону. Что же, каждый сам делает свой выбор, сам идёт навстречу судьбе. А насколько будущее в руках самого человека, и что ему отмерено богами — кто знает. Людям это неизвестно. Остаётся только не жалеть о сделанном выборе и изменить то, что по силам.

Первым делом Хастияр решил поговорить с зятем. Время было раннее, семья даже на завтрак не собралась. Но Астианакса дома не оказалось. Хастияр расспросил слуг. Что же, всё прекрасно сходилось, сегодняшние события проистекали из вчерашнего дня, были прямым его продолжением.

Завтракать сели втроём, Хастияр с женой, и дочерью. Глава семейства то и дело поглядывал на Карди. Дочь почти ничего не ела, она разломила маленький пирожок с сырной начинкой, но не смогла ни куска проглотить. Только пила сикеру, выпила уже две чаши и попросила слугу налить ей ещё. Похоже, вчерашний вечер у царевича прошёл весело.

Тут уж Хастияр не выдержал и спросил:

— А где же твой муж?

— Встал ещё до света, собрался, и как только ворота открылись, за город выехал. Но он скоро вернётся, проедется немного, и обратно, так мне сказал, — ответила Карди, прихлёбывая сикеру.

Да, верно, дело так и обстояло. Об этом Хастияру успели рассказать слуги. Но не успел он сказать хоть слово, как в разговор вмешалась Аллавани:

— Что, опять поссорились? — вздохнула Аллавани, — зачем же ты его мучаешь?

— Да кто же его мучает? — Карди только плечами пожала.

— Ну, хоть ты им скажи, — Аллавани обратилась к мужу, — сердце кровью обливается, я же не могу на них смотреть спокойно! Ну что им надо! Нет бы жить в согласии, спокойно. Нет! То ссорятся, то мирятся. И так каждый день!

— Не вмешивайся, мать! Сами разберутся, — Хастияр прекрасно знал, что стало причиной очередной ссоры, потому и решил, что долго она не продлится, — я их столько раз мирил, да толку мало с того. А когда их в покое оставишь, они быстро перебесятся.

— Что же, тебе совсем до детей дела нет? — не унималась жена.

— Почему, нет? Как раз есть, да только я на договоры с великими царями сил меньше тратил, чем на то, чтобы детей помирить. И всё без толку. Вот оставь их одних и не вмешивайся — тут же сядут да обнимутся. Их ссоры — как снег на солнце.

Он посмотрел на дочь и спросил:

— Из-за чего на этот раз?

— Хасти обиделся, что я лиру взяла. А что тут обидного?! Он же на ней не играет. Вот я лиру и взяла, всё равно без дела лежит.

— Неужто сломала? — испугалась Аллавани.

— Нет, что ты мама. Ничего я не сломала, даже струн не порвала. Просто сыграла один раз и спела. Это вчера у Хешми было. Ему нравится, как я играю. Он меня похвалил. А я и говорю — мол я, конечно, не очень хорошо пою и играю, но стараюсь. А Хешми со мной согласился и сказал, что некоторые совсем не умеют, царский подарок у них без дела лежит.

Карди замолчала, отломила ещё кусок пирога и сунула в рот.

— И тут Хасти обиделся, — усмехнулся отец.

— Да, так и было, — вздохнула Карди, — хотя это он сам меня просил, сделать что-то для Хешми. Ну, чтобы у него на пирушке прилично всё выглядело. Чтобы женщины там приличные были, из хороших семей, а не всякие там... Чтобы пристойные развлечения, как положено знатным людям. Ну, чтоб красиво было. Вот я и постаралась, а он обиделся.

— А царевич что на это сказал? — полюбопытствовал Хастияр.

— Сказал, что у меня хорошо получается. А Хасти так никогда и не научится, только обещает всем, а сам даже не пробовал. И песня царевичу понравилась, да её все хвалили. Говорят, вот знали бы, что Аннити такое сочинила, никогда бы её замуж за царя Бабили не пустили. Пусть бы такая красавица дома оставалась, ей бы и тут муж нашёлся, да ещё и лучше.

Хастияр откинулся на спинку кресла, внимательно посмотрел на дочь. Карди смотрела ему прямо в глаза, взгляда не отводила. Что же, родная кровь, кому же, как не ей, понимать.

— Это ты у царевича спела то, что Аннити мне прислала? — спросил у неё Хастияр.

— Да. Правда, красивая песня?

Хастияр промолчал. Он смотрел на дочь и на пустое кресло, в котором должен был сейчас сидеть зять. И молчал. Только Аллавани с недоумением переводила взгляд с мужа на дочь. Словно они говорили сейчас без слов, но она их не слышала и не понимала их языка. С тем завтрак и закончился.

Хастияру пришлось ждать зятя дольше, чем он рассчитывал. Наверняка, молодой человек за это время успел объехать вокруг городских стен. Явился домой он почти к полудню.

Хастияр всё это время перечитывал таинственное письмо из Милаванды.

— Пиямараду... — пробормотал Первый Страж, — просто совпадение или умысел?

Он покосился на ящик с табличками, что стоял на столе на расстоянии вытянутой руки. Служители Дома Мудрости подобрали их по его приказу. Переписка царей Мурсили и Муваталли с их западными вассалами. Переносной ящик частично оставлял открытыми торцы табличек, чтобы были видны и читаемы колофоны — надписи на торцах, которые сообщали заглавие текста, номер и имя писца-составителя.

Он протянул руку и вытащил одну из табличек. Да, не ошибся. Это жалоба Манапа Тархунты, царька страны Сеха лабарне, Солнцу, Муваталли. Плачется царëк, что совсем одолел его злодей Пиямараду и его разбойные. И в стране Сеха, и в Мире хозяйничает, будто не под крылами орла Хатти эти земли, а сами по себе или вовсе это дикая гимра.

«Мне совсем плохо, я болен! Как Пиямараду унизил меня! Он поставил надо мной Атпу...»

Хастияр хорошо помнил помянутого здесь человека, Атпу. Знатный муж из древнего рода Арцавы, он сменил в Милаванде Тиватапару через год после того дела, что закончилось для Хастияра приобретением друзей среди бывших врагов. Муваталли остался недоволен нерешительными действиями градоправителя, ведь разбор и дознание показали, что, если бы не Хастияр с троянцами, аххиява изрядно разорили бы страну. Хазанну намеревался отсидеться за стенами.

Атпа показался лабарне лучшим выбором. Он происходил из местной знати, при этом не демонстрировал и тени мятежных мыслей.

Выбор оказался ошибочным. Атпа спелся с известным арцавским разбойником, который баламутил окрестности уже много лет, ещё со времён Мурсили Великого. Этот разбойник, Пиямараду, также был знатного рода. Очень знатного. Годами уже тогда немолод. Хастияр слышал рассказы, будто Пиямараду даже сражался с хеттами в совсем уж стародавней битве при Велму, где Мурсили разбил войска Арцавы. Вскоре это царство, а также земли Сеха и Мира покорились хеттам. А вот Пиямараду не покорился. Много лет гадил исподтишка, постепенно набрал силу, с Атпой вот, сговорился, дочь за него выдал. Много народу встало за его колесницей. И каркийя там были и шардана. Много людей. И тогда Пиямараду напал на Вилусу. Дескать, троянцы продались хеттам с потрохами, а значит они враги ему ненавистнее самих хеттов, ибо те захватчики из далёких земель, а троянцы — соседи.

Случилось это за год до смерти Муваталли. Хастияр тогда снова сидел в Трое и стал свидетелем первой и самой громкой победы Хеттору.

Пиямараду был разгромлен и покончил с собой. Атпа бежал в Аххияву. Один бежал. Его жена, дочь самоубийцы, едва не попала в руки троянцам и разделила участь отца, дабы избежать плена.

Хастияр горько усмехнулся. Старый друг в той войне явил столь грозную удаль, что слухи о нëм далеко разошлись. Хеттору всем дал понять, что считает действия бывшего арцавского князя не войной благородных высокородных витязей, а разбойным набегом. Как он поступал с разбойными, десятки пиратских голов на колах соврать никому не дали бы.

Потому не мудрено, что дочь мятежника не ждала от такого воина благородства и предпочла последовать своей участи самолично. Хеттору потом плевался с досады, ибо, конечно, никакого насилия по отношению к ней чинить и не собирался, но ничего уж было не изменить. Так и прославился неукротимым гонителем мятежников. Может поэтому аххиява так легко потом подбили шардана, да и не только их на новый поход на Трою. Хватало к югу от Вилусы тех, кто жаждал отомстить.

Пиямараду... Ведь это не может быть ни сын его, ни внук. Род его пресëкся, а тело Хастияр видел лично.

— Кто?

Скрипнула дверь. Хастияр поднял голову. На пороге стоял молодой человек. Смотрел так, будто вопрос Первого Стража, брошенный в пустоту, принял на свой счёт.

— Как кто? Я же. Ты велел зайти.

— Я не тебе, — сказал Хастияр, — но ты проходи и садись.

Молодой человек приблизился, отодвинул кресло и сел за стол. Всё это время Хастияр неотрывно смотрел на него.

«Как же ты всё-таки похож на него... Ведь одно лицо. Только волосы светло-русые, да глаза синие, как у матери».

Во всём похож, кроме характера. У Хеттору в юности рот не закрывался, то и дело шутил, да забавные байки травил. А его сын чаще помалкивал, а если говорил, то только о важных вещах. Иной раз Хастияру приходилось из него лишнее слово будто клещами тянуть. Хотя он прекрасно понимал, отчего так вышло.

Астианаксу, Хасти-Анакти, как его звали в Хаттусе, было сейчас двадцать пять лет. Отца уже пережил, но доселе не прославился ни воинскими подвигами, ни иными, подобными посольским достижениям тестя в равных годах. Да не особо и рвался. Спокоен, молчалив, неулыбчив. Всё, что скажешь — сделает. Хорошо сделает. Никогда не бегал от учения, от воинских упражнений. Не бегал, но и в первых рядах во всём этом никто никогда не ждал его увидеть.

Хастияр собрался было по хеттскому обыкновению приступить к длинной предыстории вопроса, начать с того времени, когда Арцава могла едва ли не на равных соперничать с хеттами. Однако, неожиданно для себя спросил в лоб:

— Знаешь ты, Хасти, кто такой Пиямараду?

— Конечно, — спокойно ответил Астианакс.

Хастияр удивлённо приподнял бровь.

— Вот как? Похвально.

«Ну а чему я удивляюсь? Здесь же слава отцовская. Конечно знает. Верно, ещё мать рассказывала».

Вот чтобы он сам прежде заводил разговор на эту тему, Первый Страж не помнил. И на всякий случай спросил:

— А что знаешь?

— С начала рассказать? — спросил Астианакс.

Хастияр кивнул.

— Ну... — молодой человек почесал подбородок, заросший мягкой светлой щетиной.

На хетта он совсем не походил, светлые волосы стриг, а бороду напротив, не брил. Да никому и в голову не приходило попенять ему за это, уж Хастияру точно.

— Ну... — протянул Астианакс, собираясь с мыслями, — в некотором царстве, в тридевятом государстве, в стране Сеха сиречь, жил да был царь Мува-Валвис. И было у него три сына. Двое умных, а третий, царевич Манапа Тархунта — совсем дурак.

— Стоп, — оборвал его Хастияр, — ты сейчас что мне рассказываешь?

— Как что? Про Пиямараду, с самого начала.

Хастияр покачал головой и пробормотал себе под нос:

— Где-хоть ты речей таких набрался... Ладно, — сказал он громче, — давай поближе к Пиямараду перескочим.

— На состязание лучников? — не моргнув глазом, спросил Астианакс.

— На к-какое состязание? — опешил Хастияр.

— Здесь, в Хаттусе. Где Пиямараду серебряную стрелу выиграл.

— Чего? — совсем удивился Хастияр.

— Ну он тайно пробрался в город и всех на состязании одолел, а Солнце наш Мурсили его серебряной стрелой наградил. А Тур-Тешшуб его узнал и хотел схватить, но Пиямараду не дался. И его долго ловили, а он с верным Атпой и Аламувой из Долины в лесу сидел и хазанну Наттигану никак поймать его не мог...

— Хасти, — не выдержал Первый Страж, — ты где этот бред услышал? От кого?

— Так Луттай из Яланды про это поёт. Хешми любит его послушать, часто зовёт. Чаще других.

— Хешми? Ясно. Ещё и отца моего приплёл, паршивец.

Хастияр провёл ладонью по лицу. Помолчал немного.

— Так. Куда-то не туда мы с тобой свернули. Неужто и мать тебе ничего не рассказывала, как отец твой с Пиямараду сражался?

Астианакс посерьёзнел.

— Рассказывала. Вроде. Только я мало что помню.

Хастияр скрипнул зубами. Это ж надо было так... обгадиться... Ему, Первому Стражу. Он во всём виноват. Забрали парня от матери, дабы большого ума ему в голову вложить. И что вложили? Сказку про героя Пиямараду? А по спине лувийца этого, горлодёра, давно палка плачет. И такие вот люди в окружении царевича Хешми-Шаррумы? Что же у нас за царевич-то будет?

Хастияр скрипнул зубами вторично. Такие мысли у него в последнее время возникали всё чаще и неизменно навевали тоску. Хотелось выпить.

— Ладно. И верно, начнём с самого начала. С Манапа, мать его, Тархунты. И двух его умных братьев...

Долго ли сказка сказывается, постепенно Первый Страж добрался и до походов Мурсили Великого, до тех времён, когда западные земли подчинились Престолу Льва.

А когда речь зашла о нынешних событиях, по лицу Хасти стало заметно, что он давно уже запутался и потерял первоначальную нить разговора.

— Ну, надо бы узнать, что за разбойник объявился в тех краях. Зачем зовёт себя Пиямараду. Не связан ли он со знатными людьми из Арцавы. Возможно, они замышляют что-то скверное, и нынешние события могут быть связаны с давними. А может, и не связаны. Тебе надлежит это узнать. Потому ты едешь с царевичем. Для всех ты подчиняешься ему, но на самом деле полномочий у тебя будет побольше. Ты и будешь решать, как поступить, если что-то пойдёт не так.

— Мне и за царевичем следить? — спросил Астианакс.

— Нет, ну что ты. Просто помочь советом.

Астианакс хмыкнул. Наследник Престола Льва, царевич Курунта, был старше его на год. Советом помочь... Вот если бы послали Хешми... Но его, как видно, не скоро к государственным делам припашут. Если вообще припашут.

Сыну царя Хаттусили было сейчас двадцать два года. Отец его в таком возрасте сменил уже несколько дворцовых должностей и служил младшим воинским начальником мешеди. Хешми-Шаррума отставал. Всего-то числился старшим конюшим. Отец носил эту должность ещё подростком.

Лошадей Хешми любил, пожалуй, больше всего на свете. Рассчитывал вскорости стать Смотрителем Золотых Колесниц. Вроде как отец обещал. Но и та, и другая должность — лишь сотрясание воздуха громкими словами. На самом деле никаких обязанностей у Хешми не было. А вот у Курунты их столько, что головы не поднять.

— ... вдруг дело нехорошо обернётся, и на месте узнаете то, чего мы представить сейчас не можем, — продолжал говорить Хастияр, — но испытывать судьбу не стоит, и ввязываться в драку не следует. Особенно, когда исход сомнителен. Потому я и говорю, что воины будут подчиняться тебе. Если вдруг случиться нечто непредвиденное.

— Понятно теперь, — сказал троянец, — а Курунта знает?

Хастияр только рукой махнул, показывая, что наследнику об этом знать не обязательно, тем более что это делается для его же блага. Ну, чтобы чего не вышло.

Астианакс хмыкнул и Хастияр вспомнил, что так, бывало, выражал своё несогласие с чем-то Хеттору. Он не любил, когда прибегали ко всяким недостойным средствам, бесчестные способы для достижения победы ему не нравились.

— Я никогда не забуду твоего отца, — сказал Хастияр, — помню последние месяцы его жизни. Осаждённый город. Кровь. Смерть. Отчаяние. Он всегда находил для воинов простые слова, но они доходили до самого сердца. «Защищай свой дом, люби свою жену, будь верен родине». Иной раз в простых и обычных словах куда больше смысла, чем в затейливых речах мудрецов. Ну, и люди. Рождается на свете человек, подобный падающей звезде. Их жизнь коротка, но незабываема. Промелькнёт, и нет его, но след остаётся в душах множества людей.

Хастияр помолчал немного, а потом продолжил:

— Что-то я отвлёкся. Мне есть, что вспомнить, вот иной раз удержаться не могу. Давай лучше повтори, чему я учил, как находить выход из затруднительного положения.

Парень вздохнул и начал говорить, будто повторял заученный урок:

— Нет людей без слабостей и недостатков, потому лучший способ получить желаемое — это найти правильный подход к человеку. Бывает, что ни золото, ни военная сила не могут одержать победу над врагом. А доброе слово, сказанное с умыслом, откроет любую душу. Там, где бессильны оружие и богатство, умный человек найдёт способ, как заслужить доверие и заставить противника считать тебя своим другом.

Хастияр внимательно смотрел на зятя.

— Да, изломали мы тебя на свой лад, — вздохнул Первый Страж, — что же, я думал тогда, что поступаю во благо всем. И отец твой глядит на нас с Полей Веллу и радуется. Ну, что сделано, то сделано. Скоро тебе в путь. А ведь ехать почти на родину!

— Ну, не совсем на родину. От Милаванды до Трои путь не близкий.

— Мы с твоим отцом как-то его стрелой пролетели. И не просто на колеснице с лучшими лошадьми, а с войском. За десять дней. Ни одно войско так быстро не ходило.

Астианакс рассеянно кивнул. Видно было, что душа его уже куда-то унеслась.

— Зато море увижу, — Хасти, не глядя на тестя, улыбнулся.

— Отлично, — Хастияр почувствовал, как у парня переменилось настроение. Видно, что мысли о ссоре с Карди он успел выбросить из головы, — это тебе.

Он пододвинул к Астианаксу стопку табличек.

— Это записи о том последнем набеге Пиямараду, который отразил твой отец. Прочти их. И собирайся в дорогу. Свободен пока... сын.

Астианакс кивнул, подгрёб к себе таблички. Встал, шагнул к двери. Задержался, повернулся к тестю.

— А всë-таки чудно звучит.

— Что именно? — Хастияр на зятя уже не смотрел, доставал из ящика очередную табличку.

— Ну, имя его. Пиямараду.

— Чего тут странного? — спросил Хастияр, разглядывая колофон, — имя, как имя. Обычное, арцавское. Пиямараду, Пияма-Курунта. Полно таких имён. Дарёные дети.

— Южный говор, — сказал Астианакс, — у нас-то жёстче говорят.

Он повернулся, чтобы уйти.

Хастияр посмотрел на него. С языка едва не сорвался глупый вопрос: «У нас, это где?»

— Как жёстче? — спросил Первый Страж.

— Приам Арат, например, — бросил Астианакс через плечо и удалился, закрыв дверь.

Первый Страж даже воздухом поперхнулся от неожиданности. Кашлянул, тупо глядя на дверь.

— Старый я дурак... А ведь... — он задумался, потом нахмурился и мотнул головой, будто отгоняя наваждение — да ну, не может такого быть. Бред какой-то.

Он сел в кресло. Поднёс к глазам табличку, но смотрел будто сквозь неё.

«Или не бред»?

В дорогу надо отправляться с лёгким сердцем, оставить позади все тревоги и недоразумения. За целый день в сборах и хлопотах Астианаксу так и не удалось поговорить с женой. Как расстались утром, наговорив друг другу всякого, так до самого вечера и не виделись.

Надо бы помириться, да не так просто это сделать. Кому-то следует уступить.

Карди, одетая в длинную льняную рубаху, простую, домашнюю, ходила по комнате, меряла её быстрыми шагами. Расчёсывала волосы. Длинные они у неё, тёмно-русые. В полутьме спальни не разглядеть. Временами с гребня будто искры сыпались. Серебро зубцов, врезанных в оправу из слоновой кости, тускло поблёскивало в неверном свете одного светильника.

Астианакс решил, что всё же следует разговор начать первым.

— Завтра я уезжаю, — сказал он.

— Да, готово всё уже. Твои вещи собрали, всё, что понадобится сложили.

— Я лиру дома оставляю, — бросил небрежно Астианакс.

Остановилась? Нет, показалось. Так и ходит туда-сюда. Верный признак — злится.

— Играй на ней, когда захочешь.

Целый сноп искр сверкнул в темноте. Карди села на край постели за его спиной и положила гребень на колени.

— Я вовсе не хотела её брать.

— Я понял. Правда, не сразу.

Он действительно догадался об этом едва ли не спустя день. Вчера ему стали неприятны речи Хешми-Шаррумы. Царевич хвалил его жену, а над самим Астианаксом подшучивал. Тогда Хасти и не подумал, что это Карди всё подстроила. Иной раз он видел, как Карди или её отец добиваются желаемого самыми удивительными способами. Кажется, они и лишнего слова не сказали и вовсе непричастны. Но кто-то вдруг идёт и делает именно то, чего они добивались.

Хастияр немало времени потратил, чтобы и его обучить подобному искусству. На самом деле Астианакс многому научился. Но всякий раз проигрывал тестю в тонкости интриги. Ну, и его дочери, что вдвойне было обидно.

— Неужели нельзя было просто сказать, что не хочешь идти к царевичу, что тебе не нравится у него бывать? Мы бы сказали ему что-нибудь. Зачем надо было сначала как бы послушаться меня, согласится сделать для него что-то приятное? И сделать это так, чтобы я был этому не рад?

Астианакс хотел ещё добавить, что не дело в своём доме заниматься интригами, которые предназначены для дел государства. Он в конце концов не шпион враждебного царства или посланник из далёкой страны, которому надо голову заморочить. Но промолчал.

Карди тоже молчала, взвешивая каждое несказанное слово. Пожалуй, она перестаралась. Это ей стало понятно только сейчас. Да и отец объяснил сегодня, в чём она была не права.

Ведь лира для Астианакса была единственной драгоценностью. Память об отце. Все вещи, какими Астианакс когда-либо владел — для него они не стоили ничего. Золотые браслеты, перстни. Одежда, красивое и дорогое оружие. Лошади. Они доставались без труда, просто повезло принадлежать к богатому дому. И он никогда не задумывался о ценности вещей. Но вот ценность лиры была неизмерима никакими благами.

Астианакс стащил через голову рубаху. Клонило в сон. Трудный был день, в беготне и суете. Хотелось уже растянуться в постели, но это означало бы, что разговор окончен. Утром он уедет и снова свидятся они через несколько месяцев.

Он прилёг на краю кровати, опёршись на локоть. Молча смотрел на жену и ждал.

Карди тщательно подбирала слова, куда старательней, чем сегодня утром:

— Я не хотела обидеть, наоборот. Это мне обидно смотреть, как ты Хешми чуть ли не в рот глядишь, когда его напыщенные речи слушаешь. Как отцы наши, его и мой, то здесь не так сделали, то там неразумно поступили. Уж он-то да, он-то бы всё как надо сделал. Как был самовлюблённым и капризным мальчишкой, таким и остался. Когда он неправ, то этого даже не понимает. Когда он сделает правильно какую-то мелочь, ждёт восторгов, будто совершил великий подвиг. Он младший, всё ему всегда позволялось. Дядя и особенно тётя, в нём души не чаяли, делали, что он ни попросит. Вот такой и вырос. Но мне и дела бы до него не было. Если бы ты не считал его похвальбу свершившимися великими деяниями. Чем раньше он поймёт, что не самый главный на всём свете, тем лучше для него же.

— Он о многом рассуждает правильно, — упрямо сказал Астианакс.

Карди повернулась к мужу и тоже оперлась на локоть. Теперь они полулежали друг напротив друга, словно в зеркале отражались. Только она опиралась на левую руку, а муж на правую.

— Рассуждает, Хасти. Только рассуждает. А Курунта делает.

— Это потому, что так решил наше Солнце. Хешми не дают проявить себя.

— А ты не задумывался, почему так?

— Он тебя уважает, — сказал Астианакс, — а ты о нём так говоришь. Он о тебе всегда хорошо говорит, можешь мне поверить.

От отвернулся от жены и сел.

— Когда меня рядом нет? — усмехнулась Карди.

Она тоже села. Сидели теперь спиной друг к другу. Она оставалась спокойной внешне, только гребнем продолжала водить по волосам.

— И даже, когда я не слышу. Так и говорит, мол де Мышка самая замечательная, самая умная, самая-самая, ну лучшая во всём.

— Вот Мышку я ему не прощу!

Карди вскочила и снова начала выхаживать взад-вперёд.

Астианакс усмехнулся, он видел, что гнев её показной. Мышкой прозвал её царевич давно, ещё когда они были детьми. Да и другого прозвища нельзя было придумать. Карди была невысокого роста, худенькая, резкая в движениях. Глаза у неё были чёрными. Ну, маленький мышонок, который выскочил из чулана на свет и мечется, не знает, как поскорее сбежать. При этом она была старше Астианакса на год, а царевича и вовсе на четыре.

В какой-то момент она перестала метаться по комнате и сыпать искрами. Скрылась за спиной мужа, который сидел, сгорбившись и задумчиво разглядывал язычок пламени в масляной лампе. Карди притихла.

Астианакс различил позади себя еле слышный шорох ткани. Затем скрипнула кровать. Он ощутил лёгкое прикосновение и дёрнул плечом.

— Отстань. Щекотно. Знаешь ведь, что не люблю.

— А так?

Она прижалась к нему сзади двумя мягкими тёплыми холмиками. Всё-таки собралась мириться. Астианакс чуть было не улыбнулся, но в последний момент решил сыграть непреклонность.

— Не скажу.

— Ну и дурак.

Она несильно ткнула его кулаком под рёбра. Он рассердился и снова дёрнул плечом, толкнул её на кровать, не глядя. Обернулся, догадываясь, что увидит.

Карди лежала на спине. Голая. Разметавшиеся чёрные волосы прикрыли грудь.

— Меня твой отец сегодня весь день донимал сказками, — сказал Астианакс, — и я вот сейчас ещё одну вспомнил.

— Какую? — промурлыкала Карди.

— Про зловредного хазанну и премудрую деву.

— Что-то не припомню такую.

— Один зловредный хазанну воспылал страстью к премудрой деве и заточил её суженного. А ей сказал, что освободит его, если она придёт к нему одновременно одетой и голой.

— Кажется я знаю, как она поступила, — улыбнулась Карди, — тётушка мне сегодня рассказала, что старшая дочь фараона разгуливает по дворцу в платье из рыболовной сети. Вроде одетая, а будто нагая. Я угадала?

— Угадала, — подтвердил Астианакс, — ты сама сейчас навроде той премудрой девы.

Она улыбнулась.

— Я слышала, будто в Киннахи есть некий храм Аштарт, где её жрицы носят такие сети вместо одежд и отдаются тому, кто сможет разорвать. А кто не сможет, тех оскопляют.

— Ты к чему это сейчас сказала?

— Ну-у... — моё «платье» не столь прочно, — она загадочно улыбнулась.

Он криво усмехнулся, подался вперёд и откинул её волосы, обнажив грудь.

— Думаешь, сетку я бы не разорвал?

Карди поморщилась.

— Не люблю, когда так делаешь.

— Как? Сама же напрашивалась.

— Усмехаешься вот так. Лицо будто злое становится.

— Ну и не люби.

— Дурак.

Она потянула его за шею, привлекла к себе. Сплела ноги у него на пояснице. И кожа уже не тëплая — горячая.

— Я люблю тебя...

Больше у них в ту ночь слов и не нашлось. Карди дышала часто, прерывисто. Зажмурилась крепко-крепко и улетела далеко-далеко.

А Хасти никогда головы не терял. Даже сейчас, когда с улыбкой смотрела на них с небес Шинталь-ирти.

Остров Лада

Сегодня ему снова снилась мать. Поначалу он еë даже не узнал. Наверное, именно такой, молодой и красивой, как богиня, она была тогда, когда приходила поцеловать его перед сном. Сколько ему было? Три? Пять? Он помнил другое лицо. Уставшее, осунувшееся. Мешки под глазами, ранние морщины.

Она очень редко улыбалась, вот и сейчас смотрела укоризненно. Ни наяву, ни во сне он давно не видел иного взгляда. Очень давно.

Хорошо, что сегодня она была одна и старик за спиной не маячил. Так легче. Будто поговорили. Спокойно. Ни о чём и обо всём. Как он давно мечтал. И не прозвучало слов, что выводили его из себя.

«Твой дед наложил бы на себя руки, узнай он, что ты творишь!»

Это всегда говорил старик. Мать молчала. И не понять, согласна или нет. Да почему не понять? Всё ясно, как день.

Она молчала.

«Твой дед...»

Дед по их речам был воплощением добродетелей. Мудр и справедлив.

Они никогда не говорили об отце. Будто его не существовало.

Он протянул к матери руку. Так хотелось поближе рассмотреть её. Такое родное и такое незнакомое лицо. Она отшатнулась, отступила назад. Он шагнул следом, но она скрылась, растворилась в тумане, что плотной невесомой пеленой окутал маленький мир, ничто посреди нигде.

Ни света, ни тьмы... Он покрутил головой, оглядываясь, будто искал выход из этой серой темницы. За его спиной туман стремительно сгущался, облекался плотью. Превращался в человеческую фигуру.

Высокий человек в сером плаще. Отворот у плеч наброшен на голову и почти полностью скрывает лицо, но видно, что это старик. Седая борода, морщины, впалые глаза под кустистыми бровями.

Вот, вспомнил на свою голову.

«Твой дед...»

Но ожидание оказалось напрасным. Слов, полных горечи, не прозвучало. Это был другой человек. Незнакомый. Или... Знакомый? Встреченный уже прежде. Во сне? Наяву?

Они долго молчали. Просто смотрели друг на друга и не двигались с места. А потом это странное оцепенение прошло. Плащ распахнулся и в руках незнакомца появился некий длинный предмет.

Лук. Сложносоставной, хитро изогнутый, клеёный из рога и дерева. Без тетивы.

«Возьми».

Лёгкое невесомое прикосновение исцеляющим холодком пробежало по пылающему, словно в горячке, лицу. Ветер? Пусть это будет ветер, слабый и робкий, рождающийся на рассвете, он всё равно будет сильнее тумана. Он прогонит его прочь, туман уступит, уйдёт, растворится, утренней росой оседая на листьях папоротника. А потом взойдёт солнце и тысячи тысяч капель, каждая из которых — целый мир, драгоценным ожерельем будут сверкать в его лучах...

Арат сел в постели. Провёл ладонью по лицу, задержав её, а потом раздвинул два пальца и встретился взглядом с парой карих, внимательных и умных глаз.

Большой серо-бурый пёс, волкодав, лежал на камышовой циновке и смотрел на человека, чуть склонив голову набок. В гляделки они играли долго, потом Арату надоело, и он вновь спрятался за ладонью. Пёс неторопливо встал, подошёл к человеку и ткнулся носом ему в руку. Арат, не отнимая ладони от лица, почесал пса за обрезанными ушами.

Огляделся по сторонам. Задержал взгляд на висевшем на стене над кроватью большом луке. Его главное сокровище. Арат потянулся к нему, коснулся пальцами одного из плеч, будто хотел проверить, реален ли лук. Вдруг это всего лишь продолжается сон.

Нет, конечно, не исчез. То был не сон. Не сон.

Потом он нашёл глазами рубаху. Она комком валялась на сундуке возле постели. Поверх ножен с длинным мечом.

Наконец, он встал с постели, натянул рубаху. Пёс помахал пушистым хвостом. Потом вдруг повернул голову к двери и глухо заворчал.

Арат усмехнулся и начал считать про себя. Неспешно.

Досчитал до девяти. В дверь постучали.

— Мой господин! Ты спишь, мой господин?

Арат потрепал псу загривок.

— За что хоть ты его не любишь, Кесси? Может он крадёт чего? Да я, вроде, не замечал.

Он встал и подошёл к двери. Взялся за ручку. Посмотрел на пса.

— Может он у тебя еду крадёт?

Кесси склонил голову набок. Как видно тоже что-то такое подозревал.

Арат открыл дверь. За ней ожидали два человека. Первый — один из рабов Аваяны, а второй — верный Вартаспа. Раб при виде Арата согнулся в три погибели. Пёс негромко гавкнул. Вартаспа, крепкий коренастый бородач лет сорока, поманил пса. Тот подошёл к нему, лениво помахивая хвостом. Раб испуганно попятился. Испугаешься тут, когда на тебя такой телёнок идёт. Зубастый. Однако есть его прямо сейчас Кесси не пожелал. Ну и правильно. Вдруг от этого дурня ещё какая польза будет, а съесть всегда успеем.

— Чего тебе? — спросил у раба Арат.

— Господин, достойнейший Аваяна просит тебя прибыть к нему в башню.

— Передай, что прибуду. Как позавтракаю.

Раб прямо побледнел.

— Г... господин... Д-д-остой... д-достойнейший... Аваяна просит... без промедления...

«Что там у него стряслось?»

Сыграть в упрямство что ли? Весело же. Сейчас это ничтожество начнёт всхлипывать.

— Без промедления? Никак нельзя без промедления. Спешка знаешь в каком деле важна?

— Там парус на горизонте, — сказал Вартаспа, который не поддержал развлечения своего господина.

— Кто-то важный? — спросил Арат.

— Он ещё далеко. Но вроде бы это «Сияющий».

— «Сияющий»? Небось сразу забегали все. Ну что ж, пошли глянем, — Арат посмотрел на пса и строго сказал, — ты за старшего, Кесси.

Пёс улёгся на циновку возле двери и посмотрел на раба взглядом, полным подозрений в нехорошем. Тот бочком-бочком проскользнул в дверь.

Арат с Вартаспой вышли из дома, который местные аххиява с ничем не оправданной важностью называли дворцом, и по каменистой тропе поднялись к дозорной башне, которая возвышалась над заливом. День был ясный и с башни хорошо просматривался северный берег, далёкий Самос на северо-западе. На востоке виднелись стены Милаванды.

Пока длились все эти хождения, корабль подошёл уже близко и было видно, что это пятидесятивёсельник из Аххиявы. А вот тот ли, о котором все подумали, Арат не знал, ибо знаменитого «Сияющего» прежде не видел.

На верхней площадке ожидал Аваяна, то есть Абант, как звали его ахейцы. Себя он к ним не относил, да и скорее на хетта был похож. Такой же длинноволосый с выбритым лбом. Только у хеттов волосы прямые, а этот скорее косматый. Сущий дикарь на вид. Как и все абанты суровый искусный копейщик, он был примерно одних лет с Вартаспой, только в отличие от него имел немало серебра в волосах.

Когда Арат высунул голову из люка, Абант-Аваяна бросил ему недовольным тоном:

— Ты долго спишь, приам.

— Разве возле наших ворот топчется какой-то враг? — спросил Арат.

— Почти, — раздался за спиной знакомый голос.

Арат скрипнул зубами. Вот, зараза. Опять эта конская рожа подкралась незаметно.

Он спросил, не оборачиваясь:

— Кого вы там увидели, что уже обосрались? Химару, что ли?

— Хуже, — процедил Абант, — его убийцу.

— О-о, какие люди... — деланно «впечатлился» Арат, — и что его сюда занесло?

— Вот и гадаем, — сказал человек за спиной приама.

Арат, наконец, обернулся и встретился взглядом с типом весьма отталкивающей наружности.

Лувийцы звали его Тавагалава и своим единоплеменником не считали. Этот молодой человек, чуть старше Арата, настоящий аххиява в отличие от Абанта, был будто топором вырублен. Черты резкие, широченные скулы, глубоко посаженные глаза, лицо вытянутое, а передние зубы кривые.

Арат почесал свой вчера тщательно выскобленный подбородок, уже ставший снова шероховатым. У Тавагалавы борода росла плохо. Чахлая, жидкая бородёнка, отливающая рыжиной. Усы вообще не росли, большая экономия на брадобрее.

В общем, тот ещё красавец. Из них двоих один суровой мужской красотой влёгкую кружит головы и сопливым девкам и сорокалетним вдовам (и даже замужним), а другой страшен, как грех. Но всё же Тавагалава не девка, чтобы на личико засматриваться. Как вождь он устраивал многих. Очень многих. Гораздо больше за ним шло людей, чем хотелось бы Арату. И потому здесь на Ладе приаму было очень тесно. Слишком мал островок для двух львов. Двух царей. Или недо-царей.

Вроде как оба даже с царством, но как бы и без него. С какой стороны посмотреть.

Тавагалаву этим именем звали местные, а для аххиява, ахейцев, он был фиванским ванактом Этеоклом, сыном Эдипа.

Эдип-нечестивец породил двоих сыновей, близнецов — Этеокла и Полиника. После того, как какой-то ублюдок распустил порочащие ванакта гнусные слухи, тот, не снеся позора, оставил престол и удалился в добровольное изгнание. Да ещё и сделал это в таком упадке духа, что не озаботился объявлением наследника. Умом тронулся ванакт.

Перед лучшими людьми Фив, царскими гекветами, возникла непростая задача — кому из близнецов царствовать? И первый геквет Креонт, муж очень старый, но всеми уважаемый, коему уже приходилось бывать престолоблюстителем, предложил братьям поделить власть. Один год правит Этеокл, а другой — Полиник. Тот же, кто в свой черед престол оставляет, удаляется.

Удалялся один из братьев обычно в большое имение на границе с Аттикой, или надзирал над хлебной крепостью Гла. Было бы неплохо отправиться на какую-нибудь войну, но войн нынче Фивы не вели, никто на их границы не покушался, хоть плачь.

А как хотелось с кем-нибудь уже подраться...

Однажды Этеокл посетил Хаттусу. Был хорошо принят, хотя некоторые сомневались, что честь ему окажут, очень уж хетты прохладно относились к фиванцам со времён нечестивца Лая.

Но нет, в Хаттусе Этеокла никто не оскорбил пренебрежением, приняли его с большим почётом, однако того, за чем ездил, поддержки против Микен, он не получил. Хетты не горели желанием враждовать с Микенами.

Братья сменили друг друга уже несколько раз. Креонт был доволен, некоторые льстецы вовсю прославляли его мудрость и геквет не подозревал, насколько Этеоклу опостылела такая жизнь.

Оставив Фивы в очередной раз, Этеокл решил, что судьбу не следует ждать. Нужно сотворить её своими руками.

В те годы титул ванакта Фив признавал только сам ванакт Фив. Скукожилось великое царство до Семивратного города и не такой уж и широкой полосы окрестных земель. А вот Микены разрослись и сами, и влияние своё распространили широко. В том числе и по островам.

Бесславное бегство ахейцев из-под Трои хотя и ударило по самолюбию ванакта, но не принесло ощутимого убытка, ибо было организовано за счёт «черноногих». Да, там полегло много воинов, но бабы, как известно, ещё нарожают.

Ахейские бабы справлялись с сей задачей преотлично и перед ванактом и его гекветами нарисовалась серьёзная проблема — Пелопсов остров, не столь уж и плодородный, не мог прокормить такие толпы.

Гекветы Эврисфея чесали затылки. Самые смелые советовали идти воевать Эдипа и его наследников. Не ради Фив или из-за каких-то обид, но с целью захапать плодородную равнину между Фивами и Орхоменом. Однако Атрей, в ту пору совсем ещё молодой и только-только назначенный лавагетом горячо возражал и доказывал, что хлопотно это, а лучше посмотреть на восток.

— Там море, — мрачно заметил Эврисфей.

— Вот именно, — заявил Атрей.

Ванакт подумал, подумал, да и согласился.

Острова в Месогийском море были заселены не так чтобы плотно. Потомки критян, лелеги, пеласги, когда-то отступившие из Пелопоннеса под натиском ахейцев — все они хорошо перемешались, одного от другого не отличишь, но всё равно оставались разрознены. И потому вскоре острова один за другим начали «тонуть», покрытые волной ахейской мощи. Даже без кровопускания.

Хетты обеспокоились происходящим довольно поздно. Поначалу Хаттусили негодовал от поползновений аххиява и в избытке чувств послал ванакту гневное письмо, где назвал того трусом. Мол, он, царь Хатти, лично видел, как улепётывали воины-аххиява или молили о пощаде, хотя могли сражаться и даже превосходили его Хаттусили числом. И раз подданные повели себя недостойно, то и ванакт сам такой.

Эврисфей лишь посмеялся и табличку-письмо демонстративно разбил. Ну да, Трою не взяли, но он, микенский ванакт, всё равно остался в прибытке. И если брат его, великий царь кетейский думает, что, победив в сражении выиграл войну, то кто ж ему запретит такую глупость думать? А боги рассудят и волю свою явят.

Тут-то в Хаттусе сообразили, что с «трусом» погорячились. Хастияр особенно негодовал, он-то как раз был против этих слов. Вот ведь досада — оказалось, что аххиява как-то незаметно за считанные годы подмяли под себя все острова. Лацпу, Лесбос, они прежде только грабили, а тут заняли серьёзным войском, резать и насиловать никого не стали, а принялись строить крепость.

И вот тут Хастияр понял, что пройдёт не так уж много лет и воины аххиява окажутся в стране Сеха. Или Мире. Или в обоих этих странах. А там их ждут. Там помнят блеск Арцавы. Шардана ходили с воинами ванакта на Трою и союз возобновят. Другие племена, каркийя те же, на то посмотрят, да и тоже переметнутся. Они от пиратов аххиява немало претерпели, но даже с Иллуянкой сговорятся, если забрезжит надежда возрождения Арцавы.

Надо было что-то делать.

Хастияр снова появился на западе во главе посольства через два года после заключения великого мира с Та-Кем. Положение его было слабым. Он вернулся домой, ничего не добившись и с посланием Эврисфея, полным упрёков:

«Ты назвал меня трусом, ты враждебно вёл себя со мной».

А он, значит, вёл себя миролюбиво, когда Трою хотел взять. Лицемер.

Но хеттам пришлось уступать. Хастияр поехал опять, на этот раз повёз письмо с извинениями.

С извинениями!

Лабарна Солнце писал брату своему, великому царю Аххиявы, что был тогда ещё молод и горяч. Ныне он отринул грех свой, недостойные слова, и предлагает замять вражду из-за Вилусы.

Эврисфей был не против. Мир — это хорошо. Пусть границы останутся нерушимы. Хатти на большой земле, они не морской народ, зачем им море?

К ахейцам же боги морские благосклонны, пусть за ними останется владение островами. Хастияр согласился. Составили ещё одну табличку из серебра.

Примирились.

Аххиява немедленно выстроили на острове Лада, совсем рядом с Милавандой свою крепость. И заперли залив.

Хетты высказали недоумение. Их уверили, что вот это продвижение на восток — «это не против вас». Да просто известный пират Беллерофонт-Паларавана изрядно вредит торговле. Надо её оборонять. А вы не переживайте.

Несколько лет переживать было действительно не о чем. Да, аххиява сидели на Ладе, но и только. Эврисфей послал туда в качестве большого начальника своего родича Антибия. С хазанну Милаванды Антибий вполне мирно сосуществовал, раз в несколько месяцев они непременно устраивали совместные пиры.

Короче, всё хорошо было. «Это не против вас».

А потом из небытия вернулся Пиямараду.

И началось...

Нет, не запылали деревни по всему побережью. Для хеттов так было бы проще всего. Явилось бы царское войско и злодея сокрушило бы. Но злодей творил странное. Если и проливал кровь, то только царёвых чиновников, сборщиков налогов. Извёл окрестных разбойников. Люди его селянам говорили:

— Мы вас грабить никому не дадим, — а потом со смехом добавляли, — сами будем!

Селяне тоже смеялись, потому как видели — это хорошие парни просто шуткуют. Их, селян, Пиямараду не обижал. Наоборот, помогал. Да, хороший он парень.

Он появлялся и в самой глубине Миры, вёл беседы с вождями общин и соблазнял их переселяться из-под власти двуглавого орла Хатти.

В какой-то момент Пиямараду спелся с Аххиява, с Антибием. Местные лувийцы даже стали Антибия называть Атпой. А что? Похоже ведь. Раз есть Пиямараду, значит должен быть при нём верный Атпа.

Конечно, всем было интересно, кто же он такой — этот «дар общины». А может дар богов? Не иначе. Был он молод, на вид около тридцати. Уж точно не тот, старый.

А может боги отпустили Пиямараду с Полей Веллу и вернули молодость, дабы он вновь вступился за народ Арцавы? Споры не утихали.

Где-то тут на Ладу и заявился Этеокл-Тавагалава, привлечённый слухами о грядущем возрождении Арцавы. Войну почуял. Добычу и славу. Но пока никакой войны ещё не было.

Долгое время нынешнего хазанну в Милаванде не особенно беспокоило всё происходящее. Пока не случилось почти одновременно два крайне неприятных события.

Пиямараду захватил в Мире семь тысяч пленных. Эта новость шокировала царёвых чиновников на побережье. Про сбор разбойником большого войска никто не слышал. Про спалённые деревни, какие-то сражения никто не слышал. Но запыхавшийся вестник, посланный одним из приграничных угула-лим, деревенских старост, твердил, что да. Семь тысяч пленных.

Меж тем аххиява внезапно начали задерживать все купеческие корабли, входящие в залив Милаванды. Не чинили насилия. Просто не пропускали. Когда хазанну потребовал объяснений, Антибий-Атпа на голубом глазу заявил, что ничего не может поделать, купцы сами решили торговать на Ладе. Вон и рынок разбили, сам погляди, какой большой.

Хазанну проскрипел зубами и отбыл восвояси. Письмо в Хаттусу писать.

За минувшие три месяца народу на Ладе прибавилось. В стан бродячего полу-ванакта, который неожиданно оказался весьма популярен, сбежалось много народу. Все они предвкушали жратву на серебряных блюдах и вино в золотых чашах, и это мигом обернулось большой проблемой для Антибия. Он отослал уже два корабля к Эврисфею с гонцами, вопрошавшими, что делать.

Головорезы Тавагалавы едва слушались микенского наместника. По правде сказать, они его ни во что не ставили, но их вожак покамест демонстрировал миролюбие. Ссориться с микенцами не хотел.

Арата такой наплыв аххиява тоже чрезвычайно раздражал, но он уже ничего не мог поделать. Людей Тавагалавы, ещё недавно была горстка, а вот их уже гораздо больше.

Этеокл не скрывал своего намерения прогуляться по берегу. Может к северу, до Апасы. Может к югу. Не решил ещё. Эта прогулка, разумеется, разрушит мир с хеттами. Антибий возражал. Этеокл только посмеивался и вопрошал, а зачем, мол, вы, микенцы, тут так хорошо обустроились?

— Не время, — отбивался Антибий.

— Разве? — недоумевал Тавагалава.

Арата раздражали оба.

— Ну так что делать с Беллерофонтом? — спросил Этеокл.

— Может того? — Абант красноречиво провёл ребром ладони по горлу, — и вся недолга?

На «Пегасе» тем временем свернули паруса, он почти достиг пристани.

— Глупости, — сказал Арат, — раз он сам сюда пришёл столь нагло, значит ему есть, что сказать. Только полный глупец не выслушает.

— Можно и послушать, — хмыкнул Этеокл, скривившись, от чего его отвратная рожа скособочилась ещё сильнее.

— Я встречу его, — заявил Арат.

— Чего это сразу ты? — спросил Этеокл.

Арат не удостоил его ответом, и начал спускаться вниз.

Этеокл посмотрел на Абанта. Тот долго выдерживал его взгляд. Потом сказал невозмутимым тоном:

— Он встретит.

— Сколько чести для троянцев... — пробормотал Этеокл и сплюнул меж крепостными зубцами, — и чем хоть заслужили?

Чтобы собрать приличную свиту много времени не понадобилось и когда Беллерофонт с Лаэртом сошли на пристань, Арат уже поджидал их. Дружелюбно распахнул объятья.

— Какие люди! Могучий Паларавана! Гости в дом — боги в дом!

— Радуйся, царь, — приветствовал его Беллерофонт, — надеюсь, раз гостями нас назвал, копья в печень сразу совать не станешь?

Арат, царь Трои, широко улыбнулся.