Далёкая гроза

Глава 19. Поход справедливости

Тархунтасса

Пчела кружилась над разрезанным гранатом. Её привлекал сладкий сок и запах спелых плодов. Она то и дело опускалась на край блюда с фруктами, не опасаясь соседства с людьми.

Курунта внимательно следил за ней. Он поймал себя на мысли, что смотрит только на неё, сосредоточенно наблюдает за трепетом маленьких крылышек. И совсем не глядит на гостя, хотя слушает его внимательно, не упускает ни одного слова из рассказа Цити.

Бывший чашник говорил с такой горячностью, что в горле у него пересыхало. Он то и дело отпивал из кубка и заедал гранатовыми зёрнами. А потом продолжал рассказ. Хотя, его словесные излияния, в общем-то, были уже скорее потоком гнева, с бранью через слово. Поднеси сухую щепу — чего доброго вспыхнет.

— Ну, я думаю, что за такие дела надо вешать! — Цити наклонился поближе к собеседнику и доверительно добавил, — вот прямо на воротах перед дворцом, чтобы вся Хаттуса видела! Или лучше на кол, как троянцы с пиратами-аххиява поступают.

Курунта отнёсся к предложению без воодушевления:

— Экий ты резкий. Вот так, без суда?

— Почему? Судить. Пусть поклонится колесу. И на кол.

Курунта налил себе ещё вина. Говорили они наедине, без слуг. Он сам же и позаботился о том, чтобы рядом не оказалось ненужных свидетелей. Но всё равно опасался, что содержание их разговоров выйдет наружу, за пределы дворца.

Старший брат в письмах предупреждал — никому верить нельзя. Даже тут, в Тархунтассе, у стен есть уши.

Младший сын царя Муваталли с трудом осознавал, что его собственные слышат столь чудовищные и крамольные речи, а он не велит с негодованием собеседнику их прекратить.

— Неужели всё так плохо? Быть того не может, чтобы в Хатти так всё запущено?!

Цити только хмыкнул в ответ.

— Ты думаешь, что нас ждут большие неприятности? — вновь переспросил Курунта.

Ему вдруг показалось, будто чашник сейчас смотрит на него, как на растерянного ребёнка, который голову под покрывало сунул и не видно его. Спрятался.

Вот только задница наружу торчит.

— Не ждут, а начались. Да и не просто неприятности, а большая беда. А причины всему — это наш лабарна. Его безголовые решения приведут к великому горю. Если он будет и дальше творить подобное, погубит Хатти.

Цити отломил от граната треть и стал жевать целиком, даже не выплёвывал зёрен. В это время пчела села совсем рядом с ладонью чашника. Она подбиралась к его пальцам, испачканным в сладком соке. Курунта взял со стола маленькую серебряную чашу и изо всех сил придавил пчелу. А потом брезгливо смахнул на пол.

Иной бы и внимания не обратил на сей пустяк, но чашник, почему-то проследил за останками пчелы взглядом. Он вдруг заткнулся на полуслове, обдумывая что-то. Молчал долго. Курунта не решался с ним заговорить. Энкур, обескураженный взглядом чашника, забеспокоился, не нарушил ли случайно какой-нибудь запрет, установленный богами.

Это ведь просто пчела? Не та, что послала Мать богов Ханнаханна на поиски пропавшего Телепину? Исчез некогда бог полей и перестала земля родить, а коровы и овцы не могли выкормить потомство. Наступил голод. Пчела Великой Матери нашла Телепину мирно спящим и ужалила его, чтобы разбудить. Пришёл в ярость сын Бога Грозы, начал крушить всё вокруг и ущерба нанёс больше, чем было, пока он спал.

Вот и Курунта сейчас, слушая воинственного чашника, подумывал, что лучше — позволить пчеле ужалить или и верно удавить по-тихому.

Чашник, как видно, до чего-то додумался и возобновил речь. С ещё большей горячностью:

— Этот наш позорный проигрыш Ашшуру — только начало бед. Но наперекосяк всё пошло тогда, когда ведьма старая протащила на Престол Льва своего дурачка! Вот уж расстаралась, всё сделала, дабы тебя, господин, от власти отстранить! Только напрасно они это затеяли. Чтобы царствовать надо ум иметь. А Тудхалия наш более всего способен вино пить, на колесницах гонять, да девок портить! Окружил себя ворьём и подхалимами. Они ему с утра до ночи славу пели, а наш дурачок только их и слушал. Теперь пожинаем плоды его глупости и бахвальства.

— Верно говоришь, — согласился с ним Курунта, — Пудухепа своего не упустит. Только теперь я многое понял. Труднее всего решения принимать, да отвечать потом, если неправильное принял. Я сейчас уже и не знаю, так ли нужен мне был Престол Льва. Может, брат в конце концов образумится и всё исправит?

Цити посмотрел на него подозрительно.

«Это который брат? Тот, что в Зулабе?»

Курунта понял его взгляд и поправился:

— В смысле, Хешми-Шаррума.

— Это ты сейчас верно сказал, господин. Хуррит он, не достоин несийского имени. Даже такого. По правде — ты мой царь.

— А вот здесь ты не спеши, — возразил Курунта, — ты, Цити — не панкус.

— Не панкус, верно, — кивнул чашник, — и хорошо. Там, в панкусе, вор на воре. Образумится царь, как же… Я тоже верил, что цари отличаются от простолюдинов, что они сделаны по-особому. Мудрее и прозорливее таких простых воинов, как я. А вот и не так! Наш царь глуп и самонадеян сверх меры. Думал, что напугает длиннобородых, и разбежится Ашшур только от одного его имени. А вот и не вышло! Противник наш лучше подготовился, войско обучал, пешее, да колесничее. А мы в Хаттусе поверили, что славой предков всех врагов победим. И совсем к походу не готовились.

Цити горестно вздохнул. Он приехал в Тархунтассу вчерашним вечером. Опасался, что Курунта откажется с ним встретится, прикажет его схватить и выдать в Хаттусу. Но Курунта принял военачальника любезно. Как гостя, со всем почётом и уважением.

— Мы когда в Нихрии сидели, там думать было некогда. Долгобородые и днём, и ночью на нас пёрли. А потом, когда уйти удалось, я в дороге только и делал, что думал. Да и сами собой мысли лезли всякие.

— О чём?

— Да вот об этом. Плохой царь Тудхалия, не будет с него толку. Одни беды для всей Хатти.

— Это имя… — пробормотал Курунта, — как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Не надо было брать такое имя.

— Да в том ли дело? — удивился Цити, — или он прежде отличался государственным умом, а сменив имя резко поглупел?

— Может и так. Может богам неугодны эти игры с именами. Ни дядя, ни отец, ни дед мой, ни прадед не меняли имени. Брат поменял — скверно кончилось. Не стоило.

Цити недоверчиво покачал головой. И речи эти, и вообще направление мыслей энкура Киццувадны ему не нравились. Медленно выплывала откуда-то из глубины души боязнь, что намерен энкур отчаяние его притопить в пустой болтовне. Не раз такое в жизни чашника случалось. Видел он Курунту насквозь. Нерешителен энкур, страшит его сама мысль идти против двоюродного брата. А ведь когда-то готовили ему трон. Да что уж там, сам лабарна прочил. Это вот такому мямле? Да быть того не может. Ведь, как говорили, в Лукке тукханти тогдашний соплей не жевал. Хотя, если подумать, там же он не в одиночку действовал. Только они с Хасти Анакти и знают, кто там решительность проявил. Да ещё Дабала-тархунда, старый товарищ, пусть покойно и благостно будет ему на Полях Веллу.

Опасался Цити нерешительности Курунты, да больше обратиться ему было не к кому.

— Да разве на нём одном свет клином сошёлся? — рассуждал Курунта, — царь хоть и голова всему, но на в одиночку же все дела правит. Есть у него советники, военачальники. Они не меньше виновны, если какой недосмотр вышел. Как ему за всем углядеть?

— А глупых советников кто выбирал? Не сам ли царь? Или он ждёт, что за него мать будет всё делать, а он только развлекаться? Понабирал негодяев, которых на воротах вешать надо. Вот взять хотя бы «главного виночерпия» нашего. Кто он таков? Самый настоящий негодяй! А ещё трус и вор! Эту скотину я больше всех хочу повесить! Но сначала пусть ответит — куда пропали припасы, которые должны были собрать в крепостях для нашего войска? Куда они делись? Где зерно, где скот? Не оказались ли они в поместьях «главного виночерпия» ненароком?

— Ну, ладно, Алантали мне хорошо известен. Я раньше думал, что он просто ленив и роскошь любит. С этим ясно и спорить я с тобой не буду. А остальные что же? Я в столице давно уже не бывал, что сейчас там к чему, не знаю.

Цити покачал головой. Как же, «не знаю», ещё чего скажешь? «Я в стороне, мой дом с краю, сами разбирайтесь?» Иного он ожидал, когда сюда ехал.

— А что остальные? Царица небось уже из ума выживает, всё следит, чтобы никто дурного слова про сыночка не сказал. Кто на рынке смешную песню про лабарну споёт — тут же палками гонят. Потому собрались во дворце одни подхалимы. Они будто соревнуются, кто смачнее царю задницу расцелует! Был у них один достойный муж — Хастияр. Да и того царица из столицы выжила.

— Да, Хастияр весьма умён и человек благородный, — согласился с ним Курунта.

— А зять его, Хасти-Анакти, не сдюжил. Я сперва подумал — справного парня Хастияр вместо себя подготовил. Ан нет. Храбр парень, не отнять. И решителен. Да слаб оказался на язык. Вот Хастияр бы отбрехался от долгобородых. Нет, Хасти умом не вышел, на должность «Первого Стража» не годится. Мечом махать к себе я бы его взял.

Курунта поджал губы. После Лукки он ревновал к быстрому продвижению Астианакса. Говорил себе, что оба они не совершили там ничего выдающегося. Но сейчас слова Цити в адрес троянца не доставляли энкуру радости.

Он мысленно перебирал иных чиновников и военачальников, и ему теперь казалось, что все они либо дураки, либо предатели. Неизвестно, что хуже. А вот почему задумался о том только сейчас? Цити поносит лабарну за то, что тот в людях не разобрался, а он-то, Курунта, сумел бы лучше?

Ведь ни разу в бытность тукханти перед дядей никого не очернил. Считал такое недостойным? А вот и нет — просто не замечал людских пороков, пока за борьбу с ними было кому отвечать. Пока Хастияр был «Первым Стражем».

Цити, тем временем, продолжал гнуть своё. Если и повторял мысли энкура, то оборачивал их в нечто такое, о чём думать совсем уж неприятно и горестно.

— Все ничтожества, как на подбор. Я тогда тоже думал, думал. Вот и надумал, что все беды-то от лабарны нашего, от него идёт, будто гниль какая. Вот словно вчера счастливые времена были, везде покой и достаток. А теперь не знаешь, каким богам молиться, чтобы беду отвели. За что они нас покарали таким правителем. Нет, даже жизнь его не учит. Что же, разве он не знает — кто своих предал, боги покарают? Я тогда ждал от лабарны помощи, да и все мои люди ждали. А подмога не пришла!

Цити снова замолчал, бессмысленно глядя в стену. Перед ним стояли блюда с фруктами и жареным мясом, свежие лепёшки и кувшин с вином. Но старый воин к пище почти не прикасался. Курунта решил, что это его недостаток, плохой он хозяин.

— Да ты ешь, ешь, — заботливо сказал Курунта.

— Отвык я по-людски есть, — признался Цити, — наголодались мы в Нихрии, а наш хлеб небось Аланталли сожрал.

Курунта недоверчиво головой покачал. По-прежнему не мог уложить в уме, что «главный виночерпий» способен безбожно обворовывать собственное войско.

— Да разве предал вас лабарна? Из того, что рассказали мне — не смог он к вам пробиться.

— А мне иное поведали. Будто встал он у Шурры и стоял. А чего ждал?

И на это у Курунты имелся ответ. Проигранную битву ему в подробностях описали, по должности он от начальника вестников регулярно новости получал.

Энкур объяснил чашнику причину стояния царя возле Шурры. Того не устроило. Человек деятельный, Цити не признавал иной тактики, кроме: «Идём вперёд, своих не бросаем». А все эти ваши — «заведи войско в место смерти» — не стоят того, чтобы своих в жертву приносить. Да и кому место смертни в итоге оказалось?

— Ну, вижу, что не веришь мне, господин. Только так всё и было. Я правду говорю. Боги мне свидетели. Стояли мы, значит, в Нихрии, подмоги ждали. Ашшур тогда прямо на нас попёр, все силы длиннобородые собрали и на штурм пошли…

Цити уже подробно рассказал об обороне Нихрии. Так, как могут только участники дела, что не гонятся за славой и почестями. Им важна лишь правда. Курунта живо представил себе осаждённую Нихрию, которая держалась только на одной храбрости её защитников.

Сейчас чашник, позабыв о том, начал повторяться. Он так расчувствовался, что сыпал через слово чёрной бранью, а как дошёл до бегства царёва войска, о чём ему стало известно уже после прорыва из крепости, то и вовсе приличные слова все позабыл.

— Да, уж, — мрачно пробормотал Курунта, — три поколения такого позора не знали…

Курунта хотел сказать ещё что-то, но тут появилась новая напасть. К накрытому столу слетелись мухи. Они жужжали, садились на хлеб и мясо, но особенно им полюбилось блюдо с фруктами. Мухи облепили гранаты и виноград, будто гостеприимный хозяин старался и накрывал стол только них. Перебить бы эту мерзость, но не станешь же звать слуг. Да и самому то неловко, не с руки при его высоком положении.

— Лабарну окружают негодяи и глупцы, — Курунта понял, что в метаниях своих сейчас зайдёт слишком далеко и начал осторожничать, — если бы вокруг Престола Льва собрались порядочные, благородные люди, то война с Ашшуром вышла бы по-иному.

— Да какой там, по-иному! — старый воин только рукой махнул. На дорогу кружную и не слишком опасную, к которой его подталкивал энкур, он и не думал сворачивать, оставался верен своей, прямой, как стрела, — а кто всех проходимцев в столице собирал? Не сам ли царь? Люди такого царя не заслужили, нет.

«По кругу ходим», — подумал Курунта.

Цити смахнул мух, которые облепили гроздь винограда, бросил ягоду в рот, и продолжил речи. Он и далее постоянно повторялся, перескакивал с пятого на десятое. Курунта то и дело озирался вокруг, вздыхал, и нехотя соглашался с героем Нихрии.

— Вот нет у меня ныне иного желания, кроме как увидеть здесь и сейчас эту тварь. Да и ткнуть его в то дерьмо, что он навалил от Хаттусы до Нихрии.

— Кого? — Курунта вздрогнул.

— Эту сволочь, «главного виночерпия»! Это тварь мразотная, первейший казнокрад, по его милости мы Ашшуру проиграли. Он больше всех лабарну дурил, рассказывал, как мы мизинцем Ашшур разобьём. А сам серебро, что от царской казны получал, в свою пользу переполовинил. Он во всём виноват, Аллантали.

«Он вообще не поминает Палияватру», — подумал Курунта, — «не потому ли, что до того теперь не дотянуться?»

Сам он не считал Аланталли главным виновным. Не он втянул царя в этот злосчастный поход. Но чашнику, почему-то именно на нём свет клином сошёлся.

Цити перестал сдерживаться, налил вино, залпом выпил, а потом снова потянулся за кувшином. Вино ещё сильнее развязало язык. Чашник проклинал «главного виночерпия». Призывал на его голову все мыслимые кары, такие, чтобы и смерть не избавила от мучений. Пусть Аллантали прямо с верёвки попадёт в царство Эрешкигаль, и подземная богиня вместе со своими слугами будет вытворять с ним такое, чего смертным и не представить, но непременно очень скверное.

Курунта внимательно слушал, Цити увлёкся и забыл о лабарне. Полностью переключился на «главного виночерпия». Курунту такая непоследовательность пожилого воина вполне устроила. Энкур страдал от несправедливости, что учинили с ним Тудхалия и царица. Но в открытую бунтовать опасался. Проиграть боялся. И днём, и ночью он вспоминал царский совет в Хаттусе, который стоил ему трона. И всякий раз обвинял именно себя самого в проигрыше. Не хватило хитрости и изворотливости, а у соперников этого было в избытке. Особенно у Пудухепы.

Боялся Курунта пойти против Престола Льва. Не по силам, рискованно слишком. Но мысли о несправедливости глодали его душу, как голодные псы.

А вот Цити жаждал мести и, зная его достаточно неплохо, Курунта понимал, что деятельный чашник сложа руки сидеть не станет. Энкур осторожно начал его расспрашивать, как учил Хастияр, поворачивал разговор в нужное русло:

— Так чего же ты хочешь?

— Справедливости хочу, — охотно ответил Цити, — просто хочу поговорить с ним, спросить у Аллантали, почему он нас в Нихрии бросил! Поговорю, спрошу, куда делись наши припасы.

— Только и всего? Просто поговоришь?

— Да!

— А… вешать?

— Потом, конечно, повешу, как расскажет.

Курунта задумался. Похоже, подвернулся именно тот случай, которого он втайне ждал.

Провал Тудхалии. Обиженный на царя человек, весьма уважаемый в войске. И в народе о нём наслышаны.

— Что же, справедливость восстановить — дело богам угодное. Если боги на твоей стороне, а так оно и есть, твои желания исполнятся. А я уж помогу всем, что по силам.

Цити слушал его с надеждой, опасаясь прежде времени радоваться. Неужто и вправду не ошибся он в сыне царя Муваталли? Дальнейшая речь энкура убеждала, что Курунта оправдал ожидания чашника. Похоже, и действительно готов помочь.

Старый воин, помнивший ещё поход в Трою, слушал бывшего наследника, кивал, соглашался. И совсем не обращал внимания на то, что Курунта отводит взгляд, отчаянно избегает смотреть ему в глаза.

Поместье Хастияра

Сырая глина быстро покрывалась клинописными знаками. Хастияр писал легко, будто слова сами собой складывались в затейливый узор. Давняя история, о которой до сих пор было ведомо только ему одному со слов отца, обретала плоть. Теперь она, записанная на глине, не сгинет в безвестности. Давно умершие люди снова заговорят и расскажут потомкам о надеждах на лучшую жизнь и том, почему они не воплотились.

Сегодня у Хастияра всё получалось легко. Он быстро писал, его собственный архив за день изрядно вырос. А то бывало, положишь перед собой табличку и глядишь на неё, без толку. Так можно иной раз целый день просидеть.

Этот, похоже, удачный выдался. Хастияр оглянулся вокруг. А что же, и правда хороший день. В саду жара не чувствуется. Гранатовые деревья дают изрядную тень, с гор дует лёгкий ветерок. В такую погоду ни о чём плохом не думаешь. Приятно жить за городом, в собственном имении, вдалеке от столичной суеты, духоты и пыли.

Даже не хочется думать о делах государства. Тем более нынешних. Лучше уж о славном прошлом написать. Внукам и правнукам пригодится. А то начнёшь размышлять о том, как худо в державе стало жить, сразу на душе тошно.

Новости о поражении хеттского войска для Хастияра не стали неожиданностью. Он подобного и ожидал, невысокого был мнения о полководческих способностях лабарны и его военачальников. Считал, что не за своё дело взялся молодой царь, слишком беспечную жизнь он вёл в юности. А теперь будет расплачиваться за то, что сел на Престол Льва в обход брата.

Хотя Хастияр и предвидел неудачу, но даже ожидаемое несчастье ввергло его в нешуточное уныние. Дожили! Хеттское войско разбито Ашшуром. Царь с позором отступает с поля боя. В пору говорить, что впереди некогда победоносных хеттских колесниц бегут собаки.

Войско лабарны возвращалось медленно. Гонцы, которые принесли вести о разгроме, на много дней опередили царя. Старые служители Дома Мудрости сообщили новости бывшему начальнику.

— Живы ли лабарна и «Первый Страж»? — спросил Хастияр горевестника, положив руку на зачастившее сердце.

Тот прятал глаза.

— Солнце наше спасся, а «Первый Страж» пропал.

Хастияр сел на лавку. На миг в глазах потемнело. Он глубоко вздохнул, долго молчал. Потом спросил:

— Известно, кто искупил грех войска?

Почему это так заботило его в тот момент? Больше прочих новостей, подробностей случившегося. Он и сам не знал.

Искупление в Хатти не предпринималось много лет. С горестных времён Тудхалии Третьего. И вот, Четвёртому пришлось вновь провести его. Пожалуй, один лишь лабарна и был посвящён в то, что надлежало предпринять теперь. Ещё в юности учителя наставляли:

«Если войско потерпело поражение, строят деревянные ворота и зажигают костры по обе стороны. Берут человека, собаку, козла и свинью, рассекают их надвое. Одну половину помещают слева от ворот, другую справа. Войско проходит через ворота, идёт к реке меж костров, и каждый воин окропляет лицо водой».

Всякие обряды надлежит знать лабарне. Даже и такой, какого никто не желает.

«Берут человека… Рассекают надвое».

Кто?

Пожалуй, он никогда не узнает имя несчастного.

Билась мысль:

«Почему я думаю об этом? Почему не о Хасти? Неужто мне нет дела до Хасти? Я так хотел, чтобы он стал моим сыном. Боги, почему так?»

«Первый Страж» пропал…

Хастияру стало стыдно. Он ничего не сказал домашним. Это было очень тяжело, смотреть на дочь и говорить с ней, как ни в чём не бывало. В тот день он особенно долго возился с внуком и вдруг заметил, как Аллавани смотрит на него, прикрыв рот ладонью.

Она промолчала, не стала его пытать, но Хастияра не покидало чувство, что она догадалась.

Лабарна задерживался в каждом городе, приносил жертвы тысяче богов. Или просто стыдился показаться в столице. Это вернее всего.

Хасти… Оставалась надежда, что он уцелел и избежал плена. Может быть, отлежался в камышах и плутает теперь по степи. Помогите ему боги.

А если попал в плен… Что же, может это и к лучшему. Участь простых воинов, угодивших в руки ашшурайе, наверняка незавидна, но знатному долгобородые, скорее всего, не повредят. Потребуют выкуп.

Если, если… Столько вопросов без ответов…

Вскоре Хастияр узнал, что лабарна вступил в пределы Верхней Страны и направился в Нерик. Молиться Богу Грозы.

Уцелевшие части сарикува дошли до Самухи и оттуда по всем дорогам побежали скороходы и, опережая их, полетела людская молва. И плач.

Когда уже невозможно было скрывать от домашних горестные вести, Хастияр открылся. Карди упала в обморок. Как привели её в чувство, так прорыдала весь день. Рядом с ней постоянно находилась мать. Ревели в два голоса. Даже в три. Малыш Хиланни, не понимающий, что случилось, к ним конечно же присоединился.

Но на следующий день Карди взяла себя в руки, надела на лицо непроницаемую маску и тут уже Хастияр испугался не на шутку. Она как ни в чём ни бывало занималась домашними делами, и даже смеялась с сыном, которого отвлекли новыми игрушками. Но взгляд при этом у неё был неживой и речь совершенно бесчувственная. И вот теперешний смех дочери больше всего и пугал Хастияра. Он не на шутку встревожился за её душевное здоровье. Напряг память и рассказал ей несколько случаев, когда хеттские воины возвращались из плена после тяжёлых поражений во времена прадедов.

Она выслушала и согласилась, что следует сохранять спокойствие, надо ждать. Никто не видел Хасти мёртвым.

А Хастияр вспомнил ещё и ту песню, что пела Рута.

— Надо ждать, сердечко моё. Ждать и надеяться. Он вернётся.

Прошло много дней, прежде чем лабарна, наконец-то, появился в Хаттусе. Хастияр не поехал поприветствовать его. Не из злорадства, просто не хотел, семейные заботы не позволили. Так он оправдывался перед собой.

Вот теперь Солнце возьмётся за ум, сделается осмотрительнее и перестанет влезать в дела, в которых ничего не смыслит? Поначалу Хастияр успокаивал себя такими надеждами, но сомнения одолевали всё сильнее. Да ещё и отсутствие новостей об Астианаксе не добавляло душевного спокойствия. Почему победители не шлют послов, дабы объявить условия мира и выкупа пленных? Неужели Хасти погиб?

Не справилась молодёжь с первыми бедствиями, что свалились на их головы.

А потом последовал ещё один удар — долгобородые огнём и мечом прошлись по восточному пограничью, угнав несколько тысяч человек.

Людская молва безбожно преувеличивала масштабы бедствия. Говорили, будто в Иссуве не осталось ни души. Народ роптал. Хастияр повсюду слышал разговоры о том, что сейчас лабарна объявит набор в войско. Одни, как водится, прикидывали, куда бы от него схорониться, другие, отставив мотыги, спрашивали, где царёвы люди выдают броню, щиты и копья.

Царство Хатти бурлило, но Тудхалия ничего не предпринимал.

Пару раз мелькнула мысль — поехать во дворец и предложить помощь. Не то, чтобы Хастияр тут же отмёл её, но и воплощать в жизнь не спешил. Просеивал слухи через мелкое сито и ждал каких-нибудь более надёжных новостей.

— Ну да ничего, переживём. Бывали и посуровее времена, но по милости богов, всё наладилось. И сейчас наладится, — так он говорил домашним.

Дабы привести мысли в порядок и задать работу уму, измученному неизвестностью, он вернулся к собственному архиву. Поначалу просто хотел немного отвлечься, а потом увлёкся и летопись стала разрастаться не по дням, а по часам. Он записывал всё, что помнил со слов отца и в чём сам поучаствовал.

День клонился к вечеру. Хастияр закончил писать очередную табличку, отложил её в сторону. Тут его отвлекли, жена с дочерью решили проведать. Ну, да с утра и до послеобеденного времени сидит, работает, безвылазно.

Аллавани принесла кувшин, а дочка серебряные чаши. Жена разливала вино и рассказывала:

— У нас в округе спокойно, а у соседей, говорят, град прошёл. Огромный такой, потом все поля льдом засыпало. Много деревьев поломало. Вот так, была жара и тут сильный ветер налетел, в садах виноград побило. Люди говорят, это не к добру. Боги разгневались на нас, и теперь неизвестно, чего и ждать.

— Вот клялись же вы обе, что не будете гадать. Обещали! А сами что? Снова за своё принялись! — Хастияр всерьёз опасался, что Аллавани примется гадать на судьбу зятя.

А ну как нагадают плохо? Всё же верно говорят — меньше знаешь — крепче спишь. Хотя какой уж тут сон…

— А мы и не гадали. С чего ты взял? Нет, мы твоей воли не нарушаем, — проворчала Аллавани.

В первые дни после вестей о разгроме и пропаже зятя она и Карди пропадали в храме, молились богам и гадали на его судьбу. А потом пересказывали, что боги обещают благополучный исход. Но на следующий день принимались за гадания снова. Пока Хастияр не рассердился и не потребовал, чтобы женщины перестали гневить богов.

— Это соседи заезжали, просили продать масло, им до нового урожая не хватило. От них я новости узнала. Ты лучше скажи, как себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Нет, всё хорошо.

После рождения внука он стал чаще жаловаться на здоровье, давала знать о себе старая рана, полученная ещё в битве с Рамсесом. В молодости всё быстро прошло, а в преклонных годах вновь стала беспокоить. Хотя неизвестно, отчего Хастияр страдал больше — от боли в спине, или от ощущения собственной ненужности в государственных делах. Жена и дочь не на шутку встревожились и он, видя, как их напугал, стал скрывать свои хвори. Бодрился.

Да к тому же, по правде сказать, болячки докучали лишь первые месяцы после переезда в поместье, но потом он обжился здесь и вдруг почувствовал себя лучше. А недуги будто сами собой прошли. Или он просто привык к некоторому неудобству нынешнего бытия.

Хастияр внимательно поглядел на женщин. Карди он забрал из столицы при первых же тревожных слухах с востока. Вместе легче пережить это время. Карди беспокоилась из-за мужа, но держалась и виду не подавала, как ей тяжело. Бывало, что она, вручив ребёнка няньке, подолгу просиживала за ткацким станком, но потом распускала ткань. Или принималась перекладывать из шкатулки в шкатулку свои украшения, всякий раз теряла что-то, а потом находила на самом видном месте.

— Хороший дом, хорошая жена, что ещё нужно человеку, чтобы встретить старость. Так любил говорить Суппи Великий, — сказал Хастияр, подмигнув дочери, — правда, самому лабарне ни того, ни другого не досталось. Погляди, вот, что я сегодня написал!

Карди взяла табличку и начала читать. Пожалуй, только архив всерьёз занимал её. За чтением Карди забывала о своих несчастьях. Хастияр подождал немного и спросил:

— Ну, как? Что скажешь?

Она неопределённо хмыкнула и прочитала вслух понравившуюся часть.

— «Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудных повестий о лабарне Суппилулиуме, Солнце…»

Карди подняла на отца удивлённый взгляд.

— Это так в додревние времена писали. Зачем ты так начал?

— Не совсем в древние, именно Суппилулиума так говорить любил. Я решил, что язык прежних времен более уместен для описания деяний великого царя. А не так как сейчас говорят, словно на рынке бранятся! А как тебе сама история?

— Если бы от кого другого услышала, не поверила бы!

— Что же тут такого невероятного? Это же не гора с неба.

— Ну, как раз про гору все знают. И видели многие, врать не станут. А ты пишешь такое, что и видеть никто не мог.

— Прадед твой видел. Сам же и участвовал. Завтра буду писать про битву при Валме и почему на самом деле Пияма-Курунта её проиграл.

— Почему?

— Узнаешь, — улыбнулся Хастияр.

— Сразу скажи.

— Ишь ты какая! Ладно, намекну — все думают, что аххиява на помощь к нему не успели, а я говорю, что успели бы, если бы захотели.

— Не захотели?

— Кое-кто убедил расхотеть.

— И, конечно, в Доме Мудрости на полках ничего о том не сказано? — улыбнулась Карди.

— Разумеется. Это мне отец рассказывал. Много тайн хранила наша семья. В себе держать тяжело, хочется поделиться. Хотя иной раз небезопасно это глине доверять. Иные тайны и спустя век лучше не ворошить.

Дальше они пили вино, разговаривали о всяких пустяках. Так и наступил вечер. Хастияр завёл обычай ужинать в саду, в хорошую погоду там накрывали стол. Собирались вместе, проводили время за разговорами. Каждый пытался развлечь остальных и подбадривал, когда не хватало сил справляться с несчастьями.

Едва семья села за стол, тут же послышался какой-то шум. Вдалеке, у самых ворот раздались голоса, крики. Заголосили служанки. Кое-кто даже зарыдал навзрыд. Карди первая подскочила, как ошпаренная и сказала с испугом в голосе:

— Что это там случилось?

Она выбежала из-за стола, задела одно из кресел, на котором сидела нянька с маленьким Хиланни. Дородная женщина едва удержалась в кресле, схватилась за край стола. Но Карди не обращала на неё внимания. Даже на сына не смотрела.

Она не сводила глаз с тех, кто медленно шёл к ним. Хастияр тоже встал, обернулся на крики. Так они и замерли, не в силах пошевелиться.

Анцили они узнали не сразу. Будто он успел прожить на свете ещё двадцать лет, а не несколько месяцев. Похудел так, что скелет напоминал. Рубаха грязная, дыра на дыре. Он едва ковылял, опираясь на грубо сколоченный костыль. Но другой рукой бережно, как мать ребёнка, прижимал к груди какой-то мешок.

За ним, держась за плечо старого слуги шёл незнакомый молодой парень, с повязкой на глазах. Тоже измождённый.

Их окружили служанки, наперебой рыдали.

— Господин, я её вернул, — прошептал Анцили.

Он медленно опустил распустил завязки мешка и осторожно извлёк из него вещь, с которой не расставался в пути.

Золотые львы ярко заблестели, будто не закат был сейчас, а полдень. На родной земле узоры на лире светились ярче, словно она радовалась возвращению домой. Словно её владельцы смогли передать красивой вещи часть собственной души и сделать лиру живой.

Золотые узоры завертелись перед глазами, слились в один блестящий круг, а потом земля ушла из-под ног. Служанки снова запричитали, окружили Карди, которая потеряла сознание.

— Отойдите все, живо, — прикрикнул на них Хастияр.

Он и Аллавани подняли Карди, усадили её в кресло. Она пришла в себя и тут же смутилась, будто стыдно стало, что поддалась внезапной слабости. И не первый раз уже.

— Простите меня, — прошептала она, — со мной всё хорошо, сейчас пройдёт.

— Что же мне с вами со всеми делать? — тяжело вздохнул Хастияр.

Аллавани посмотрела на него укоризненно, дескать: «Ну что ты сейчас, старый, ляпнул невпопад?»

Анцили усадили за стол вместе с его спутником. Поднесли воды. Хотели пирогов подать, да Хастияр не позволил.

— Похлёбку тащите, пожиже.

Слуги запричитали пуще прежнего.

— Верно, — прошептал Анцили, — верно. И вино я не буду, а то сразу упаду.

— Ты поешь, — сказала Аллавани, — как силы прибудут, расскажешь всё.

Анцили покачал головой. Он видел, как все вокруг него кусают губы.

— Ни к чему тянуть.

— Тогда говори, старый друг, — попросил Хастияр, — и помоги тебе боги.

Анцили заговорил.

Слушали в молчании, никто не перебивал. Аллавани, затаив дыхание, забыла даже слёзы вытирать, так и текли по щекам градом. Карди сидела, закусив губу до крови. Лицо — белее полотна. У Хастияра на скулах играли желваки.

Анцили закончил речь рассказом о том, как они с купцом из Братства Каниша и его людьми встретили в степи Хамсу. Тот не мог идти, и уже смирился со скорой гибелью. По приказу «царя множеств» ослеплённым хеттам дали нескольких провожатых, но многие всё равно по дороге потерялись. Так и не добрались до дома. Хамсе хотя бы в этом повезло.

— Значит, Хасти в плену, — подытожил Хастияр, — я так и думал.

— Да, господин, — ответил ему Анцили, — купец, который нам помог, велел ждать два дня. Мы ждали, да не два, а три. Но молодой господин не появился. Видать, не получилось у него обмануть стражу. Почтенный Ахикар сказал, что надо уходить. Я не знал, как и на глаза мне в этом доме показаться, ведь я не уберёг молодого хозяина.

Хастияр только молча руку на плечо ему положил, слова тут ни к чему.

— Всё, всё, не плачь, — сказал он жене, — он жив, это главное. Не убьют его, им это теперь незачем. Вернём его. Долгобородые будут торговаться, просить за Хасти выкуп. Отдадим, что попросят.

— А если потребуют такое, что и отдать нельзя? — прошептала Карди, — если Хеш… если лабарна откажется?

— Да как же он откажется?! — всплеснула руками Аллавани.

Карди уронила лицо в ладони.

— Скоро из Ашшура привезут письма с требованиями выкупа, — уверенно заявил Хастияр.

Ему сейчас очень хотелось, чтобы так и вышло. А ведь могло приключиться что угодно, не предусмотреть всех бед и неприятностей.

— На снисхождение врага надеяться нельзя, — сказал Хастияр, — а нам надо восстановить наши силы, иначе то, что случилось окажется только началом бедствий.

— Будет гораздо хуже! — с ожесточением сказала Карди, — в Хаттусу надо возвращаться.

— Поедем, дочка, скоро все поедем, — только и ответил ей Хастияр.

Хаттуса

Солнце лабарна, Тудхалия, четвёртый носитель сего злосчастного имени, начал этот день в самом мерзком настроении. Впрочем, как и вчерашний, да и многие предыдущие дни. Ночью почти не спал, пытался заснуть, но тяжко это — остаться наедине со своими мыслями. Красоток-кадишту на ложе у него не водилось уже очень давно, и всё равно заснуть не смог. А когда наступил рассвет, понял, что ужасно хочется спать, да уже вставать пора.

Утром пришла мать и жрецы. Они просили у царицы серебра на новый храм. Строить его начали перед самым походом, да мало покамест продвинулись. Размечали картины шествия богов.

Тут же выяснилось, что денег в казне нет. Какую-то огромную сумму потратили на подготовку к войне. Пудухепа призвала счетоводов и вскоре выяснила, что из потраченного серебра можно было бы ещё одно такое войско снарядить. И всех там одеть в пурпурные плащи.

Тудхалия призвал для ответа «главного виночерпия», а тот того и ждал — мигом представил доказательства невиновности своей и указал на другого. Тот на третьего, а далее дознание вышло на одного из поверенных царицы и выяснилось, что оружие и колесницы, волы, лошади, мулы и овцы перемещались из одних царских закромов и хлевов в другие без печатей, по дороге теряясь без следа. Да так хитро, что комар носа не подточит.

Допросам подвергли ещё семь человек из числа «золотых прислужников» и казначеев царицы. Все они торжественно поклялись в храме Лелвани о своей невиновности.

В процессе выяснилось, что «многие вещи хорошо не хранились». Следствие вышло на одного из дворцовых уборщиков, который сознался, что украл пять медных сосудов, один серебряный и один кухонный нож. Тудхалия запустил в вора кубком и велел гнать его взашей. Тех, кто воровал амбарами и караванами выявить всё ещё не удалось.

— Как бы нам, матушка, в дознании этом не выйти на самих себя, — раздражённо бросил царь.

Слова оказались пророческими. Через несколько дней случилось страшное. Из уст одного из обвинённых «золотых прислужников» прозвучали имена младших братьев лабарны. Один из этих юношей, Нериккаили, второй сын Хаттусили и Пудухепы с воцарением старшего брата был провозглашён тукханти. Третий, Хесни, занимал жреческую должность. Оба царских брата вели жизнь ещё более праздную, чем сам Тудхалия до Нихрии. Им только-только перевалило за двадцать. На войну их не взяли. Никакими достоинствами они не блистали, при этом как сыр в масле катались. Имели всё, что могли пожелать.

И вот, поди ж ты. Престолонаследник замешан в казнокрадстве.

Пудухепа немедленно прекратила дознание. После объявления сего, «главный виночерпий» Аланталли промокнул тряпицей лоб и выдохнул.

Кое-что из украденного всё же удалось вернуть. Но это добро следовало теперь передать вдовам и сиротам, чтобы не померли с голоду. Множество людей погибли или попали в плен, кого-то придётся выкупать у ашшурайе.

Возвращённого имущества было слишком мало. Ни на что не хватало. Царёвы братья промотали слишком много на весёлых пирах. А тут уже с самого себя не спросишь. Потому Тудхалия изо всех сил пытался разыскать средства.

— Надо срочно заплатить мастерам, — сказала Пудухепа, — а не то они разбегутся. Хороших потом нигде не найдём.

В скальном храме начали высекать фигуры богов и богинь, и эта самая ответственная работа рисковала провалиться, не начавшись.

— Да, — согласился Тудхалия, — заплатить надо. Только нечем. В западных землях засуха и неурожай. Мы с них никак не можем взыскать новых податей. А если я начну требовать с восточных земель, то тогда они заведомо откажут, сошлются на то, что им надо укреплять стены крепостей на случай новой войны с Ашшуром.

— А если в Киццувадне попросить? — предложила Пудухепа. Потом подумала немного и сказала, — нет, к Курунте лучше не обращаться.

Тудхалия в ответ промолчал. Мысль о том, что надо бы просить помощи у двоюродного брата ему не приходила в голову.

— Но если сейчас храм забросим, боги разгневаются на нас и покарают за отступничество, — продолжала размышлять Пудухепа, — тогда страну ждут большие беды.

— Как будто сейчас всё хорошо, — буркнул Тудхалия.

Мать гневно поглядела на него, но ничего не сказала. Не хотела ссориться при посторонних. Пришедшие с ней жрецы разом головы опустили, будто их тут вовсе не было.

Потом они долго обсуждали, где ж найти денег. В конце концов Пудухепа пообещала заплатить из собственных средств, отдать доходы с её земель. На том и порешили. Эта беседа заняла едва ли не половину дня.

Наступил час обеда. Лабарна в последнее время трапезничал в одиночестве. Желание собирать друзей у него пропало. Он то и дело поглядывал на место за столом, которое прежде занимал Астианакс. Без лучшего друга устраивать пирушки не хотелось.

Астианакс в плену, кто знает, получится ли его вернуть. И в этом виноват он, Тудхалия, который позорно проиграл войну.

Едва лабарна сел за стол, как в обеденную залу прошёл Ситара, начальник вестников. Он поклонился царю, и протянул ему табличку.

— Читай сам, — коротко бросил Тудхалия, разрезая кусок баранины.

— Моё Солнце! Письмо от градоуправителя Туванувы.

Ситара начал читать, поначалу уверенно, а потом с каждым слогом запинался всё больше и больше. Новости были таковы, что и начнёшь заговариваться, и родной язык забудешь:

— Солнце лабарна! Утром к стенам города Туванува явился мятежник Цити со своими людьми, которые назвались «сынами Ярри». Разбойники потребовали впустить их в город. Я повелел городской страже не пускать их в город. Но воины не подчинились мне и открыли ворота. Цити со своими людьми вошёл в город, но пообещал не чинить насилия над жителями Туванувы. Никакого насилия «сыны Ярри» не чинили, но всякий порядок нарушился. Ибо люди Туванувы ходили за ними и кричали славу, как великим воинам Хатти. Потом я приказал воинам своей охраны изгнать мятежников из города. Но они мне не подчинились, отказались воевать с другими воинами Хатти. Но донесли до меня слова бунтовщика Цити. Так говорил рекомый Цити — он хочет восстановить справедливость и идёт в Хаттусу, чтобы говорить с лабарной и «главным виночерпием».

Тудхалия поперхнулся.

Ситара испуганно поднял на него глаза.

— Продолжай! — прохрипел царь.

Дальше градоуправитель подробно рассказывал, как ему удалось с немногими верными людьми выбраться из города и послать гонца к лабарне. Но Тудхалия уже не слушал. Вот новая беда, что оттеснила в сторону все иные. Выходит, Цити удалось вырваться из осады, и теперь он винит в поражении его.

Славный воин Цити, что доказал верность престолу во множестве битв, поднял мятеж? В голове не укладывалось. Ведь в тяжёлой осаде виноваты ашшурайе, никак не он, Тудхалия. Выиграли бы сражение, тогда бы и помогали осаждённым.

Пообедать не удалось, кусок в горле не лез. Какие тут пиры. Тут собственное кресло покажется тем самым Железным Троном. Удержаться на престоле столь же сложно, как и на раскалённом железе. Так говорили в старину. И теперь молодой царь сполна ощутил истинность этих слов.

Проигранная война, позор, пустая казна, предательство приближённых, гибель друзей, беспечное мотовство собственных братьев, не ведающих, что творят. Неурожай и засуха во множестве подвластных земель. А теперь ещё и мятеж.

Тудхалия изо всех пытался взять себя в руки. Он всячески отгонял саму мысль, что у Цити чего-нибудь выйдет. Скорее всего, градоуправитель Туванувы всё напутал, и Цити вовсе не замышлял против лабарны. Скоро всё должно было проясниться.

А пока, до самого вечера Тудхалия просидел в одиночестве, читая донесения из западных городов. Пытался понять, какой на самом деле будет ущерб от засухи, какие земли следует освободить от податей. И на что содержать войско и отстраивать крепости, если налоги перестанут поступать в казну.

Так и не решил ничего. Казалось, ещё немного, и выход найдётся сам собой. Но всё было бесполезно, мысли разбежались, будто рыбы из разорванных сетей. Уплыли все до единой, оставив его, как неумелого рыбака, без улова и пропитания.

Тудхалии не суждено было наедине предаваться мыслям о государственных делах. Как только царь почувствовал, что решение сложных вопросов вот уже само собой найдётся, к нему снова явился Ситара.

Да не пришёл спокойно, а вбежал, нарушая всякое приличие.

— Великий царь! — закричал он, — новости о мятежнике Цити! Приехал гонец из тех, что ты отправлял сегодня! По дороге он встретил множество народу! Они рассказали, что к Цити присоединились тысячи простолюдинов и воинов. Он без боя занял ещё два города! И повернул на дорогу к Хаттусе! Люди говорят, будто Цити провозгласил поход справедливости!

Ситара протянул царю ещё какие-то таблички, но Тудхалия не стал их читать. Он увидел, что за спиной Ситары стоит мать. Она незаметно вошла в его покои и слушала начальника над вестниками. Молчала, только прижимала край плаща к губам, будто боялась лишнее слово сказать. В полумраке, который не рассеивали десяток светильников, одежда Пудухепы выглядела не пурпурной, а чёрной. И сама царица вдруг показалась сыну призраком, вышедшим из ночной темноты, готовым его увлечь за собой в бездонную пропасть.

Лишь поздним вечером следующего дня Тудхалия сел за стол. Только не дома, а в гостях.

В поместье Хастияра.

Аллавани хлопотала вокруг царя. Лабарна оставил телохранителей за воротами дома и сидел в гостях у Хастияра по-родственному. Аллавани то и дело подкладывала ему на блюдо новые куски мяса, наливала пива.

— Что-то ты исхудал совсем, — вздохнула добрая тётушка, — с лица спал, прямо бледный такой.

— Не успеваю я поесть, — вздохнул царь, — все время некогда.

— Переживаешь ты сильно, — не переставала сочувствовать ему Аллавани, — это же обо всём царстве надо думать, об иных странах.

— Ну, да… — пробормотал Тудхалия.

Он собирался начать важный разговор с Хастияром, но никак не решался. Ему вдруг стало так хорошо и спокойно в гостях у родни, будто он вернулся в детство и разом сбросил с себя груз ответственности.

— Есть о чем переживать, — согласился Хастияр.

Он прекрасно понимал, что чувствует сейчас Тудхалия, его мысли так ясно читались на лице, будто их в камне высекли.

— Дошли и до нас новости, — Хастияр не стал тянуть с главным, раз уж царь не решается об этом сказать, придется ему самому постараться.

— Да, потому и я здесь — Тудхалия набрал воздуха в грудь, будто собрался в воду нырять и продолжил, — Я приехал прощения у тебя попросить за обиды, нанесенные моей матерью и мною. Надеюсь, что ты простишь нас в память о твоей дружбе с отцом и нашего родства. Прошу тебя вернуться на должность «Первого Стража».

— Благодарю тебя за искренние слова, — ответил Хастияр, — нет, обиды в моем сердце и не было. Но я старый человек и трудно будет выполнять прежние обязанности без помощника.

Аллавани покраснела, но слова не сказала. Вот ведь, царственная родня сама пришла мириться, а муж вздумал перечить.

— И мне Хасти не хватает, — согласился Тудхалия, — я клянусь, что приложу все усилия, чтобы его из плена выручить. Но как говорят — самые лучшие помощники для отца, это дети его. Потому, пусть Карди станет твоим помощником.

Карди приподняла бровь. Матери такой поворот дела не понравился. Аллавани неожиданно для себя гневно возразила царю:

— Да что же, Карди должна будет допрашивать шпионов и со всякими непотребными людьми знаться?

— Письма писать, ибо у моей сестры есть большие способности и чутье в этом деле, — серьезно ответил Тудхалия.

Карди неожиданно для всех засмеялась и сказала царю:

— Неужели ты не забыл эту нашу детскую шутку? Сколько лет прошло!

Тудхалия ответил ей со всей серьезностью:

— Это была наша вина, моя и Хасти. Но это дело давнее, теперь все по-другому будет.

Потом повернулся к Аллавани и сказал ей:

— Не переживай тётушка, никто твою дочь и мою сестру не обидит. А я эту нашу детскую шутку так, к слову, вспомнил. Но и тогда у твоей уважаемой дочери были прекрасные задатки для того дела, которое я ей предлагаю.

Тут Аллавани пришла очередь смущаться. История эта была давняя, только год прошел, как Хасти привезли в их дом. Тогда они втроем, Карди, Хасти и будущий лабарна собрались играть в войну с каскейцами. Только вот незадача. Учитель задал им написать письмо на языке мицри. Карди живо написала за них письмо, только играть её все равно не взяли. Куда ещё девчонкам в войну играть.

Потому она от обиды приписала в конце: «…за меня это письмо писала Карди». Попало потом одинаково всем.

— Что же, как говорил Суппилулиума Великий — если долго сидеть на берегу, то увидишь, как мимо проплывают тела твоих врагов, — сказал Хастияр, — правда, верховный жрец и царь мицри Эйя пережил нашего лабарну. А я вот думаю, что если сидеть и ничего не делать, то скорее тебя понесут на кладбище. Пришло время исправлять ошибки. Надеюсь, боги встанут за нас и не оставят без защиты.

***

Дорога поднималась в гору, петляла между холмами. Потом, вдалеке, медленно спускалась вниз. На той стороне село в долине, и на этой тоже. Разделяют их скалы, почти разрушенные дождём и ветрами.

Пожилой крестьянин вёл в поводу осла, навьюченного сверх всякой меры. Он испуганно озирался по сторонам, всё время поглядывал за спину, будто боялся преследования. Его осёл не разделял беспокойства хозяина, он чинно вышагивал по горной дороге, словно вельможа по собственному владению. Сходство было бы полным, если бы не тюки на спине да окрики хозяина.

Крестьянин вдруг остановился, прислушался к отдалённому шуму. А потом быстро, не разбирая дороги свернул в сторону. Подальше от незнакомых путников.

Хастияр приложил руку ко лбу, внимательно всмотрелся. Он увидел, как пожилой крестьянин, едва заметив его отряд, живо свернул с дороги и бросился наутёк. Вот времена настали, простые люди в исконных хеттских землях опасаются одного вида царских слуг. Будто разбойников увидел, такого страху навело на крестьянина появление «Первого Стража».

— Господин, мы приехали, это то самое место, — молодой возница обернулся к Хастияру, — вот скала, которая посвящена Тешшубу, а за ней, значит, и будет наше место.

Хастияр только кивнул в ответ. Он внимательно оглядел свой небольшой отряд из десятка колесниц. А потом крикнул:

— Анцили! Со мной поедешь!

Возница Хастияра даже крюк назад сделал, чтобы Анцили не пришлось идти пешком до колесницы Хастияра. Дальше они поехали на ней втроём, оставив далеко позади остальных.

Да, именно здесь была назначена встреча. Вчера, к ночи, вернулся разведчик, посланный Хастияром. Он привёз согласие вождя мятежников Цити встретиться и поговорить.

Вождь мятежников Цити! Вот как! Один из самых верных престолу людей поднял мятеж. Что же, в конце концов, он, Хастияр, и другие царские чиновники, сделали не так? В чём ошиблись?

У скалы Хастияр приказал возничему остановиться. Удивительно, но чувствовал, что не на шутку беспокоится перед разговором с бывшим чашником. Даже страшновато немного. Не так, как тогда в Трое, когда он один вышел за стены. В тот момент ему уже нечего было терять, жизнь и смерть казались едиными. В нынешние дни всё сложнее. Тут нет заморских врагов. Все на одной стороне. Или уже на разных?

Скоро всё выяснится. Впереди показалась колесница, она стремительно приближалась к вершине холма. Хастияр увидел Цити в своём знаменитом шлеме. Что же, скоро всё решится.

Колесница Цити подъехала поближе. Бывший чашник изменился за те полгода, что прошли с их предыдущей встречи. Он казался необычайно уверенным в себе. Куда больше, чем в прежние времена, когда Цити приходилось отступать в тень перед лицом блестящих вельмож из Хаттусы.

— Ты бы ещё внуков с няньками притащил, — сказал Цити вместо приветствия, — заставил старика трястись всю дорогу, думал, что разжалобишь меня встречей со старыми друзьями?

Анцили за спиной Хастияра только буркнул нечто неразборчивое. Ему Хастияр строго приказал помалкивать и не вступать в беседы без его разрешения.

— Ну, может быть и так, — сказал «Первый Страж», — привёз с собой твоего старого знакомца. Чтобы ты посмотрел, с кем собрался воевать. А что до малолетних детей и плачущих жён, так если нужда в том станет, и их приведу. Всё, что в моих силах сделаю, дабы предотвратить братоубийственную войну в Хатти.

— А так это я разжигаю междоусобицу, значит? — возмутился Цити, — а вы все благородные господа в пурпурных плащах здесь не причём? А вот уж нет! Я так тебе скажу — это не я сам по своей воле собрал людей и иду к Хаттусе. Это вы сами меня довели! Меня и ещё многих. Воинов Хатти, которых их царь бросил на поле боя и сбежал от ашшурайе! Лучше ты подумал бы, как будешь столицу защищать!

— Известное дело, телегами дорогу на Хаттусу перегородим, — хмыкнул Хастияр.

Цити даже поперхнулся от неожиданности. Настолько шутливый тон Хастияра не вязался с самой обстановкой.

— Ты лучше скажи, что ты пообещал своим воинам? — спросил у него Хастияр, — что будешь делать с Хаттусой, когда возьмёшь город? Продашь в рабство жён и детей и храмы разграбишь? Отдашь столицу родины на поруганье?

— Нет, — мрачно сказал Цити, — кем ты меня считаешь? Я только поговорить хотел. Просто поговорить. Я и мои люди идут требовать правды и справедливости у Престола Льва.

— Поговорить, это дело хорошее, — согласился с ним Хастияр, — только что именно скажешь, чем недоволен?

— Всем. А первым делом хочу спросить с этого негодяя «главного виночерпия», куда делись припасы для войска? Кто их сожрал? Не его ли жадная родня? А ещё спрошу, отчего так вышло, что вокруг лабарны собрались одни предатели и дураки, из-за которых мы и проиграли Ашшуру?

— Ну, тяжело тебе будет встретиться с Аллантали. Ныне я снова «Первый Страж». И вот в тот день, как благословил меня Солнце наше на должность сию, случилась с «главным виночерпием» досадная неприятность. Почему-то «Первый Страж» его прошлым отговоркам не поверил, в отличие от лабарны и таваннанны. И задал вопросы, на которые тот ответить не смог, отчего уже несколько дней сидит в темнице. Ему конечно же было бы любопытно поговорить с тобой, но больно он занят. Рассказывает моим людям про эти самые припасы. Уже почти всё рассказал. Одного никак не пойму — как же можно было промотать такую прорву серебра из казны? Да ещё кучу народу подставить. Как же у людей сил и здоровья хватает? Сие для меня пока загадка!

Цити обескураженно поглядел на Хастияра. О таком повороте событий он не знал. Выходит, главный недруг наказан без его участия.

— Так что причины бунтовать у тебя уже нет, — спокойно заявил Хастияр, — или что-то ещё беспокоит?

Цити надолго замолчал. Видно было — хотел что-то сказать, но колебался. А потом всё же решился:

— Царь меня беспокоит. Сомневаюсь я в нём, больно самоуверен и горяч. Всё про всех знает, никого, кроме матери, не слушает. Вроде как самый умный на свете. А дошло до дела, так всё быстро на место стало. Нет в нём государственного ума.

Эти слова дались Цити с большим трудом. Но Хастияр явно ждал их:

— Ну, ты понимаешь, все мы были молодыми, считали себя самыми умными на свете. Потом оказалось, что не самые умные, не самые удачливые, и во многих случаях были неправы. Жизнь научила. И его научит. Не может быть сын Хаттусили и потомок Суппилулиумы быть глупцом и несведущим в государственных делах. Просто Тудхалия принял первое важное решение и ошибся.

— Да, тебя, Хастияр, не переспоришь, — мрачно заявил Цити, — да, посмотришь на царя, вроде и не глуп, и есть у кого ума набраться. Только большую беду он натворил. Может, просто по неопытности ошибся, но это столько горя людям принесло, что лучше уж не давать ему больше возможностей ошибаться.

— А я вот по-другому думаю, — сказал Хастияр, — надо давать возможность исправить ошибки. Я это не раз видел, не раз убеждался, что можно исправить многое. А что до горя в Хатти, так оно велико, да. Вот Анцили тебе расскажет про плен у ашшурайе.

Анцили принялся рассказывать о том, как побывал в плену. Во всех подробностях, о том, что видел и пережил сам. Цити, не перебивая, слушал, мрачнел всё больше. Он молчал и после того, как Анцили закончил говорить.

— Как ты уже знаешь, мой зять сейчас в плену, — сказал Хастияр, — так что общее горе не обошло и мою семью. А я приехал сюда, к тебе, чтобы не допустить ещё большего горя, ещё большего разорения для нашей земли. Если ты дойдёшь до стен Хаттусы, прольётся кровь. Ни ты, ни твои воины, ни воины, которые защищают столицу не хотят воевать друг с другом. Но если встретятся под стенами города, то битвы не избежать. Иной раз это случается и без злого умысла. Так что выбирай, как хочешь поступить.

Цити молчал, в нём боролись разные чувства. Последние месяцы он жил одной только местью, в глубине души понимая, что она бессмысленна.

Хастияр же разглядывал окружающие холмы. Похоже, тут начиналась нешуточная засуха. Трава давно пожухла, листья на кустарниках пожелтели и начали опадать, хотя до осени ещё далеко. Кажется, и здешним селянам не видать хороших урожаев.

Молчание Цити затянулось. Потому Хастияр решил подтолкнуть его к решению:

— А что касаемо государственного ума, так и мне его не хватает. Кажется, всю жизнь только тем и занимался, что вникал в дела державы. И отец мой меня учил, и дед отца учил, и великие цари опытом делились. А всё же я нередко ошибаюсь. Думаю, посуровей надо кое с кем быть. Так я у тебя хотел спросить — а чувствуешь ли ты в себе государственный ум, способен ли решать за всё великое царство?

Цити снова промолчал. Хастияру было крайне неловко. Будто сам с собой разговаривал. Собеседник молчит. Что ж, придётся говорить за двоих.

— Так справишься ли ты с целым царством? Если ты собрался идти на столицу, значит, у тебя появится возможность принимать важные решения. Может и за всю страну.

Чашник не отвечал долго. Потом выдавил:

— Нет, не смогу.

— Не в обиду тебе, я так и думал. И, признаться, очень рад, что ты сам это понял. Моё предложение такое. Ты и твои люди на Хаттусу не идёте. Все ваши требования и так выполнены. Ваши обидчики наказаны. Тудхалия тебе никак мстить не будет. Наоборот, перед всем народом объявят, что Цити самый храбрый и верный воин всей Хатти. В вотчине почтенного Арийи нарежут наделы героям Нихрии. Этим мы усилим коренные хеттские земли и создадим противовес хурритам Пудухепы. «Сыны Ярри» продолжат нести воинскую службу, но ни в чём более не будут нуждаться. Все будут довольны, кроме наших врагов. Шалману-Ашшаред лопнет от злости, когда узнает эти новости. И ещё один царский родич тоже будет сильно расстроен. Ну, как? Согласен?

Цити некоторое время молчал. Потом спросил недоверчиво:

— Вот прямо и не станет мстить? И никого из моих людей нигде втихаря не схватят и в застенки не бросят?

— Не веришь?

— Непросто поверить, да. Когда такое случалось, чтобы мятежника вот так запросто простили?

— А ты не сомневайся. Это правда, что никому верить нельзя. Но мне можно. А насчёт прощения… Тут ты прав в том, что за просто так и я бы со всем своим человеколюбием тебя бы не простил. Ответить придётся. Но, думаю, тебе такое наказание будет по душе. Врагов державы много развелось. Каски, прослышав про наши неприятности, разбушевались. На западе, на границе с Луккой, восстание. В Иссуве и вовсе предвечный хаос. И на днях из Милаванды весть прислали — на море опять пираты буйствуют, да не только аххиява. Какие-то новые неведомые рожи появились. Несколько селений разорили, скоро за города возьмутся. Расплодились, как мыши в урожайный год. Хотя вроде нам тут самим скоро жрать нечего станет. В общем, Цити, послужить царству нужно, как ты умеешь. Порубить негодяйские головы. Но не внутри, как ты собирался, а на рубежах. Ну так как?

Цити пожал протянутую руку Хастияра и сказал всего лишь одно слово:

— Согласен.