Далёкая гроза

Глава 4. О том, как нравиться девушкам и приобретать друзей

Антиклея отвернулась к стене и натянула на голову шерстяное одеяло. Хоть и тепло было, но она дрожала, словно на холодном ветру.

Снова приходил этот. Лаэрт. Парень, который там, в Эфире, так ей понравился. Стоял в дверях, чего-то говорил. Она не слушала и не слышала. Голос вроде был ласковый, растерянный какой-то. Нет уж! Теперь Антиклея ни за что не попадётся на его уловки.

При его появлении она каждый раз забивалась в угол и заворачивалась в одеяло. Он и на корабле говорить с ней пытался, а она сидела возле мачты и стучала зубами от страха. Так громко стучала, что собственных мыслей не слышала.

Мешок с неё сняли в море. И кляп вынули. Она к тому времени сообразила, что кричать уже поздно и не стала.

К ней наклонился похититель. Тот старик, хозяин Лаэрта.

— Орать ты не будешь.

Она дважды кивнула.

— Дура, это был не вопрос. Я говорю, орать ты не будешь. Тут не услышит тебя никто, кроме моих людей, так что хоть заорись. Но ты не потому не будешь, что бесполезно, а потому, что я шума не люблю. Так не люблю, что терпеть его не стану. Под водой, знаешь ли, не орут. Поняла?

Она снова кивнула.

— Вот и ладно, — он выпрямился и отошёл.

— Ты не бойся, — раздался сзади голос Лаэрта, — он не причинит тебе зла.

— Уже причинил... — прошептала Антиклея.

— Ты ему невредимой нужна, — сказал Лаэрт.

Беллерофонт услышал и возразил:

— Кто тебе такую чушь сказал?

— Ну ты же хочешь Автолика... — Лаэрт замялся.

— Хочу — что? — спросил старик.

— Выманить.

— Да уже выманил. Как миленький прискачет. Девка больше не нужна. Захочу и в воду кину.

Лаэрт нахмурился.

— Через мой труп.

Беллерофонт прищурился. Помолчал немного, глядя кормчему прямо в глаза. Усмехнулся. Ушёл на нос, так ничего и не ответив.

Лаэрт посмотрел по сторонам, ловя на себе взгляды команды. Заинтересованные, насмешливые. Даже и сочувственные.

Потянулись дни. Антиклея сидела возле мачты. Её не связывали, но она боялась пошевелиться, боялась встать, хоть и затекло всё тело.

По разговорам пиратов несколько раз выходило что корабль шёл в виду островов. Она, набравшись смелости, привставала и оглядывалась. Ей в том не препятствовали.

Далёкие берега ей ни о чём не говорили, она и половину названий слышала впервые. Трижды приставали к берегу на ночлег. Здесь её связывали и стерегли. Да она, благоразумная девочка, понимала, что и без пут далеко бы не убежала.

По ночам, когда пираты сидели у костра, а она не могла уснуть, то слышала их смех. Говорили о ней. Обсуждали её грудь и задницу. Словами, которые вроде были знакомыми, но звучали странно. Она слышала — Лаэрт при этом злился, со всеми ругался и с кем-то даже схватился. Ну или только собирался. Она не видела. Пираты ржали и советовали ему её трахнуть.

Что это значило, она догадывалась. Как-то, лет десять ей было или одиннадцать, услышала, как отец обронил слово «трахаться» в разговоре с матерью. Та поулыбалась, а подслушивавшей благородной девице стало из их переглядок очень интересно, о чём шла речь. Антиклея решила расспросить Малли. Нянька всплеснула руками и произнесла гневную речь про благовоспитанных и не очень девиц.

Антиклею потом просветила Миррина, одна из кухарок. Девушка и тогда мало что поняла, но кухарка намекнула ей, мол, пусть госпожа придёт нынче на конюшню и схоронится там, где-нибудь. Антиклея так и сделала. Там, на конюшне она увидела Миррину с конюхом Менойтием, но чем они занимались, не вполне поняла. Ну, то есть кухарка ей объяснила, что будет, но Антиклея в полумраке толком ничего не увидела. Рассмотрела только то, что они там на сеновале были голыми, как-то странно возились и часто дышали.

Миррина потом вылезла и сладко потянулась. На вид была вполне довольна, да и девушке рассказывала о том, что бывает между мужчиной и женщиной, мечтательно закатывая глаза. Но речи пиратов звучали пугающе, кроме того, из-за них бесился Лаэрт. А он смотрел на неё виновато и требовал от других почтительного к ней отношения.

Антиклея его виноватому взгляду не верила. Сволочь он! Но всё равно, хотя она на него злилась (уж как злилась!), хотя проклинала мысленно, да и вслух пару раз, а всё же в глубине души видела, что он здесь один точно не желает ей зла.

Страшный старик с ней более не заговаривал. Она не знала, радоваться этому или ещё сильнее бояться.

Корабль достиг острова с крепостью и Антиклею привели в какой-то дом и заперли в дальней комнате без окон. Там её стали стеречь две дородных рабыни. По очереди. Глаз не спускали. Обе здоровенные тётки, силы не меньше, чем у мужчины. Антиклея в этом убедилась, как только попробовала оттолкнуть и ударить охранницу. Ушибленная рука болела.

Лаэрт приходил, мялся на пороге. Одна из тёток обязательно маячила у него за спиной и Антиклея думала, что высокому широкоплечему парню, привычному к работе за веслом, что с первого взгляда видать, всё равно сладить с такой бабищей будет непросто.

А зачем бы ему бороться с рабыней? Он же сам похититель, все они, гады, тут заодно.

На корабле она хоть и не кричала, помнила угрозу старика, но шипела, что отец за ней приедет и всем тут головы открутит. А когда оказалась на острове, поняла, что помощи не будет. Тогда вовсе перестала разговаривать и даже есть.

А у Лаэрта на душе тошно было, будто он шёл на праздник в самой лучшей одежде, а потом упал в навоз и весь в нём извалялся. Да и в таком виде появился перед уважаемыми людьми.

Хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, с тем, кто был непричастен к этому недостойному действу. И как-то так случилось, что ноги сами принесли его к троянцу.

Арат сидел за крепостью в распадке меж двух склонов. Тут было обустроено место для стрельбы в цель, торчали набитые соломой чучела. Троянец задумчиво перебирал стрелы, рядом на плаще лежал натянутый лук. Лаэрт сразу подумал, что сей лук из лучших, что ему приходилось видеть. Сам-то он себя хорошим стрелком не считал, по скромности, но Хатем как-то обмолвился, что если итакийца совсем немного погонять и кривость рук поправить, то лучник достойный Нейти, из него вышел бы. Глаз верен, зорок и рука тверда. Даже можно «Дуру» доверить. Хотя нет. Это шутка такая. Чтобы её, «Дуру», Пожарник кому-то доверил — это скорее Ра совсем Апопа одолеет и Вечность кончится.

Нейти, Нейт — древнеегипетская богиня охоты и войны. Изображалась с луком и стрелами.

Пёс важно возлежал у ног хозяина, добродушно вывалив язык. Итакийца он за угрозу, как видно, не воспринял. Это несколько удивило Лаэрта. Он уже видел, как пёс смотрел на других чужаков. Подозрительно смотрел и косился на хозяина. Хватать этого? Рвать? Точно нет? Может хоть для порядка за ногу куснуть? Уверен, что не надо?

На Лаэрта пёс взирал иначе. Может, потому что у того вид был потерянный.

Арат обернулся и внимательно поглядел на кормчего.

— Случилось чего? — спросил троянец.

Ему явно не понравилось, что Лаэрт притащился сюда.

— Случилось, только давно уже, — мрачно сказал Лаэрт и замолчал.

Молчал он долго, троянца это начало здорово раздражать. Будто он мог услышать его мысли.

— Ну, говори уже, ты же не в молчанку играть сюда припёрся. Да не бойся, Кесси никому не расскажет, что ты случайно обосрался.

— Чего сразу обосрался-то? — вскинулся Лаэрт.

За такие речи полагается сразу бить морду, но Арат видел, что итакиец даже не заметил оскорбления, а воспринял его, как должное. Значит и верно, того...

Арат усмехнулся. Кормчему показалось, что пёс и вовсе прыснул и морду спрятал в лапы. Чтоб, значит, не заржать.

Арат почесал собаку за ухом и подмигнул Лаэрту.

— Да тебя и спиной не нужно разворачивать, всё на лбу написано.

Лаэрт молчал, угрюмо глядел себе под ноги.

— Ну, не хочешь, не надо, — равнодушно сказал троянец и прищурился, придирчиво оценивая очередную стрелу, не кривая ли.

Кесси пару раз махнул хвостом. Арат посмотрел на него и сказал:

— Вот только не делай вид, что тебе до неё есть дело.

Пёс почесался и проследил взглядом муху. Очень важную муху, которая заняла все его мысли.

— Так я тебе и поверил, — усмехнулся Арат и попробовал пальцем остроту наконечника.

Кесси посмотрел на Лаэрта и наклонил голову набок.

— Не знаю я! — вырвалось у итакийца.

— Чего не знаешь? — спросил Арат тоном, дававшим понять, что уж ему-то точно известно, чего не знает Лаэрт.

— Не знаю, как быть. Что ж мне сделать-то?

— Мы же про девку говорим? — спросил Арат.

Не у Лаэрта спросил. У пса.

Кесси фыркнул.

Лаэрт посмотрел на троянца, потом на его пса и оторопело пробормотал:

— Про д-де-ев... Про Антиклею.

— Дочь Ауталлику, как я слышал? — уточнил Арат.

Лаэрт кивнул.

— Вы смелые ребята, — заметил Арат.

Он встал, наложил стрелу на тетиву и растянул лук. Натужно заскрипели плечи. Краткий миг троянец целился, а потом отпущенная тетива задрожала с лёгким гудением. Лаэрт проследил за полётом стрелы. Она пронзила соломенную «голову» чучела. До него было полторы сотни шагов, на глаз свой Лаэрт прежде не жаловался.

— Я бы даже сказал — борзые, — продолжил троянец, — если то, что я слышал про Ауталлику хотя бы вполовину правда... Да хотя бы на треть... Ох, не завидую я вам.

Лаэрт вздохнул.

— Вам же не она нужна? — спросил троянец, — а сам этот аххиява?

Лаэрт кивнул.

— А с ней что Паларавана делать намерен? Ну, потом, когда Ауталлику примчится.

— Не знаю, — пробормотал Лаэрт.

И впрямь не знал. Гиппоной этой частью своего плана с ним не поделился. Если вообще был план.

— Но вроде как сейчас Паларавана ничего плохого с ней сотворить не намерен?

— Вроде как, — выдавил из себя Лаэрт, — она заложница.

— Ну так и не убивайся, — Арат вытянул из стрелковой сумы новую стрелу, — Ауталлику вас скоро на кол посадит, и с дочкой его всё хорошо будет, вот увидишь. Хотя нет, ты уж не увидишь.

Лаэрт сверкнул на него глазами, но ничего не сказал. Помолчал немного и снова выдавил:

— Гиппоной ею прикроется.

Арат выстрелил снова. Стрела ударила в чучело в пальце от первой.

— Ему жопу надо лучше прикрыть. Кол в жопу забивают, — сказал троянец, — а ты бы рвал когти, парень. Погубит он тебя. Зачем тебе помирать из-за старого пердуна, у которого на старости лет крыша протекла?

Он говорил, вроде как свысока. Как старший с младшим. В общем так оно и было, но разница не так, чтобы велика, если подумать. Лаэрту было немногим за двадцать, а троянцу ближе к тридцати, пару лет ещё не хватало.

— Я ему жизнью обязан, — процедил Лаэрт.

— Ты, Лахурцы, я слышал, с Итаки? — спросил Арат, достав третью стрелу.

Лаэрт кивнул.

— А ещё я слышал, итакийский приам здорово зол на сына своего, — продолжал делиться сплетнями троянец.

— Есть такое, — процедил Лаэрт.

— Люди говорят, из дома сына попёр приам-то.

Итакиец промолчал.

— Это ж как надо было осерчать, а, Кесси? Ты можешь такое представить? Чтобы царский наследник, а на родине чужой?

Кесси слушал внимательно, а на последних словах негромко гавкнул.

— Вот и я с трудом представляю.

Третья стрела «поцеловалась» с товарками.

Троянец посмотрел на итакийца. Тот взгляд не отвёл.

— Безобразничал, значит? — спросил Арат.

Лаэрт не ответил, но продолжал смотреть глаза в глаза.

— И много набезобразничал?

Кормчий, наконец, не выдержал и потупил взор.

— Тошно стало, а, Лахурци?

— Тошно, — подтвердил Лаэрт, — не хотел я...

— А тошно ещё и потому, что он сам теперь, как Химара, да?

— Для ахейцев он давно пират, — буркнул Лаэрт.

— Но для тебя-то он великодушный герой. Ты по его воле мог сейчас рыб кормить, а глянь-ка — жив-здоров, девиц похищаешь.

Лаэрт отвернулся.

Арат помолчал, а потом протянул:

— Да, брат, я и верно не встречал ещё человека, аж до подмышек обосравшегося.

Лаэрт не ответил.

А троянцу эта неприятная история тоже поперёк горла встала. Беллерофонт на старости лет начал чудить и последствия его действий трудно предсказуемы. Ну, то есть точно можно предсказать, что Автолик заявится за дочкой и здесь случится кровопускание. Арат не сомневался, что даже если Беллерофонт и попытается прикрыться девчонкой, то нихера у него не выйдет. Это же сам знаменитый по обе стороны моря хитрец, герой и миротворец Ауталлику. Ему великие цари в рот смотрят, когда он говорит.

Вот как он будет дочь выручать — это вопрос интересный. Ну как Эварисавейя-ванака решит, что заморские люди оскорбили его подданного? Ауталлику вообще подданный ванаке? Да хер его знает. Болтают разное. С другой стороны, что думают хетты про Паларавану? Иобат вроде клятвы приносил. Орла в Лукке высекали. Так что подданный. А значит договор лабарны с ванакой нарушен и это повод подкинуть сюда ещё кораблей и молодцев. По меньшей мере. И все поползновения приама Трои накроются весьма недешёвым медным тазом.

С другой стороны, предложение Палараваны и происходящее в Лукке можно трактовать так, что хетты не нарушили договор. Если так, то ванаке нет обиды. Но он сам-то об этом знает?

Хороший вопрос. В любом случае заваруха в Лукке — это начало... чего-то.

Влезать?

Почему бы и нет? Здесь всё тухло и непонятно куда движется. Да, удалось пошуметь, но как-то без огонька. Интересно, конечно, поглядеть на рожу Хаттусили, как он будет переваривать эти «семь тысяч пленных».

И на Хастияра. На него тоже неплохо бы посмотреть. Старик ведь обязан после такого приехать. Он же любопытный. Неужели не приедет?

Ну а если приедет, что с того?

Ну, посмотрим друг другу в глаза и дальше что?

«Как ты мог...»

А вот так!

Арат вскинул голову. Кесси тоже встрепенулся.

«Кого хватать? Где подлый враг?»

— Расслабься, малыш, — Арат почесал псу скулу.

Но, похоже, что Лахурцы тоже недоволен этой историей. А что, если попытаться столкнуть его с Паларавану? Парень похоже не на шутку запал на похищенную девицу. Именно поэтому такой кислый, а вовсе не из-за душевных метаний, что благодетель его, гонитель пиратов — на самом деле такой же пират, как один молодой кормчий, сын Аракессу, приама Итаки, боль и позор отца своего.

Арат улыбнулся и подмигнул псу.

— А ну, скажи, приятель, о чём он сейчас думает?

Пёс также внимательно поглядел на хозяина, потом на Лаэрта, затем снова на хозяина, хвостом завилял и гавкнул.

— Вот умный ты парень, Кесси! — сказал троянец, — и верно говоришь, я тоже догадался. Он сейчас думает: «Шакал я паршивый, всё ворую и ворую. Вот хорошую девчонку у отца с матерью украл и теперь она рабыня у разбойников».

— Да, — только и смог ответить Лаэрт, — так и есть.

Арат только усмехнулся.

— Он, Кесси, думает, как бы её прощения заслужить, ты согласен?

Пёс мёл хвостом активнее. Конечно согласен.

— Простит она его?

Кесси скептически гавкнул.

— Тоже думаю, что нет. Кто же такое прощает.

— Не хотел я её красть, понравилась она мне, — сказал Лаэрт, — как только увидел, сразу и понравилась. А тут всё сразу завертелось. Я Гиппоною сказал, что помогать ему в таком бессовестном деле не буду. А он только накричал на меня и сказал, что без такого трусливого сопляка обойдётся.

Лаэрта словно прорвало, он начал изливать душу Арату. Плакался, что теперь-то отец уж точно от него откажется. Теперь уж бесповоротно, навсегда. Ведь дурная слава бежит по земле быстро, скоро вся Итака услышит, что сын басилея Аркесия подался в разбойники и украл дочь уважаемого человека. Причём сам он мечтал о такой девушке, не рассказывал никому, но всегда о такой думал.

— Она же меня ненавидит, не простит и никогда и не поглядит в мою сторону. Если бы Антиклея поверила, что мне по сердцу пришлась! Что же мне делать теперь?!

— А ты не знаешь? — насмешливо спросил Арат.

— Нет, не знаю. А ты разве знаешь, что говорят в таких случаях? Дело же безнадёжное.

Арат, не таясь, ухмылялся. Лаэрт иной раз забавлял его своей наивностью. Умный, сметливый и бывалый парень будто не знал самых обычных вещей. Сказывалось, что воспитывался он на маленьком островке вдали от больших городов и великих царств.

— А что вы, аххиява, с девушками только так умеете — мешок на голову? Или жениться по отцовскому уговору? Да ну ладно, научу.

Тут уж Арат задумался, а не оскорбиться ли парень? Нет, похоже Лаэрт смотрел на него, как на колдуна, который приготовил приворотное зелье. Потому и продолжал:

— Девице из хорошей семьи надо на жалость давить. Вот ты у нас сирота, это хорошо. Мать у тебя померла, а отец из дома выгнал, ни за что. Скитался ты, да так вышло, что прибился к разбойникам.

— Не так было, — поник Лаэрт, — сначала прибился, а отец потом узнал...

— Но она-то не знает? — спросил Арат.

— Нет. Наверное.

— Ну и не лей ей всю правду-то. А Паларавана ваш — жестокий человек, к своей команде относится хуже, чем к рабам. За вас же серебра не плачено, убьют, так других найдёт. Вон, очередь от Милаванды до Лукки из желающих. Потому как он велик и удачлив. Но жесток. А ты не такой, не о том мечтал всю жизнь. Хотел найти хорошую девушку и жениться на ней. И чтобы дом родной, и дети, и внуки.

Кесси вдруг залаял, уткнулся в ноги троянцу. Псу надоело просто так сидеть, и он звал хозяина заняться чем-нибудь поинтереснее. Но Арат и это обратил в свою пользу:

— Верно, Кесси тоже согласен. С первого раза её не проймёт. Но если несколько раз это расскажешь, да пожалостливее, то всё может быть. Всё может и получиться! Ну и думай, как теперь с ней сбежать. Ты ж, парень, в таком разе меж двух огней окажешься.

Троянец направился к чучелу, выдернул стрелы, потом вернулся, подхватил стрелковую суму и двинулся к крепости. Пёс потрусил за ним. Лаэрт остался. Сидел и задумчиво смотрел на море, оно выглядывало меж склонов холмов бирюзовым треугольником.

Войдя во «дворец» Антибия, Арат передал лук и стрелы одному из своих слуг и прошёл в мегарон. Поморщился. Здесь торчал Тавагалава. Сидел в кресле, подтянув его к круглому очагу посредине зала и задумчиво смотрел на багровые угли.

Молодой Антибий расхаживал взад-вперёд за колоннами, заложив руки за спину и что-то бормотал себе под нос.

Арат подошёл к креслу-трону на ступеньке у дальней от входа стены и бесцеремонно уселся, будто он тут хозяин. Тавагалава поднял голову, опешив от такой наглости. Антибий тоже перестал ходить и удивлённо посмотрел на троянца.

— Что? — спросил Арат.

— Ты... это самое... — пробормотал Антибий.

— Ай, да расслабься, дорогой зятёк, — махнул рукой троянец, — я ж по-родственному. Все свои.

Антибий покосился на Тавагалаву, тот усмехнулся и вернулся к созерцанию углей.

Микенец надул щёки. Постоял так немного и выдохнул.

— Да ты... — он нахмурился, мучительно подбирая слова, — поспешил ты. Это самое...

— Есть такое, — согласился Арат, — я вообще быстрый, не всякий микенец угонится.

Тавагалава фыркнул.

— Да и вообще... — Антибий явно пытался вытолкнуть наружу некую мысль, но она изо всех сил упиралась, — ты мне не тесть ещё.

— Ну так буду. Обговорили же всё. Девке двенадцать, скоро в самом соку будет.

— А я хозяин тут! — повысил голос Антибий.

— Да разве ж я против! — расплылся в улыбке Арат, — ты у нас самый большой здесь человек. Важней тебя никого! Я же просто этот, как его, местоблюститель, вот.

Антибий повращал глазами, но не нашёл, что возразить. Тавагалава отвернулся и прикрыл рот, согнулся пополам и мелко вздрагивал,

— Так что, Атпа? — позвал Арат, — ты-то что про всё это скажешь? Ты у нас тут самый главный.

— Про что? — спросил Антибий.

— Про гостя нашего.

— А-а. Ну так это... самое... Гость ведь.

Кесси негромко гавкнул. Антибий вздрогнул и опасливо покосился на пса. Тавагалава хлопнул себя ладонью по колену и встал.

— А мне нравится. Пока Пелагий расщедрится на погоду, можно ждать её до бесконечности.

— А вы не пробовали жертвенное мясо всё богу оставить, а не жрать самим? — спросил Арат, — с горелых костей ему как-то несподручно вам помогать. Да ещё в таком сомнительном деле.

Тавагалава покосился на него и ответил:

— Уж ты-то не лицемерь, троянец. Сомнительное дело... Кто тут у нас первый баламут? Не ты ли?

— Я Богу Врат молюсь, — с улыбкой ответил Арат, — а ваш бог мой город разрушил.

— И потому ты так переживаешь, что наш бог нам не помогает?

— Я этому радуюсь.

— К чему эти советы твои тогда? Про мясо.

— От злорадства, конечно же. Натура у меня такая. Злобная. Ты же слышал, как меня там, на берегу зовут.

«Там, на берегу» — означало — за проливом, отделявшим Ладу от большой земли.

Тавагалава поморщился. Там, на берегу стояли большие, богатые города, зажиточные селения. Многолюдная страна. Простор.

Эх, вот только сил у фиванского ванакта всё же маловато. Не разгуляешься там. Микенцы фиванцу помогать не станут. Они договор соблюдают. Один троянец здесь воду мутит, но сам мелко плавает.

Местные смотрят на Пиямараду, вспоминают величие Арцавы, а кетейцам в Милаванде нет-нет, да напоминают, что они тут чужаки. Те косятся на них подозрительно и крепче стискивают рукояти мечей. Микенцы на Ладе делают вид, что свято соблюдают договор с кетейцами, а сами задницей ёрзают в гнезде, не помещаются уже, когти выпускают-втягивают, но всё вполглаза, дескать спим. Он, Этеокл-фиванец, со своими людьми и прибившимся сбродом тут и вовсе лишний, но слишком могуч, чтобы ему на дверь указали. С другой стороны, для молодецкого наскока недостаточно могуч. Можно, конечно, сказать «пока недостаточно». Народ всё ещё прибывает. Но тут ведь важно вовремя всё сделать. Протянешь, и люди разочаруются, разбегаться начнут. Кому нужен такой нерешительный вождь?

Столько сил в одном месте и все ждут. Знамения богов, какого-то знака. А что вернее — у кого первого нервы сдадут в этаком напряжении.

И тут является Беллерофонт и заявляет — что вы, ребята, зряшным сиднем тут сидите? Айда в Лукку, там столько вкусного!

Вроде заманчиво. Если бы не пара «но».

Во-первых, кто такой Беллерофонт? Он царского рода, но в своём отечестве не царь, а изгнанник, братоубийца. В Лукке же он царский зять, наследник безсыновнего царя Иобата. Тот уж помер, так что можно Гиппоноя звать царём. Ну, кто-то и зовёт. Но не все.

Иобат был царём термилов, потомков критян. Они по Лукке широко расселились. Крупные грады Талава и Аварна под ними. Но ныне с северо-востока напирают на них солимы, воинственные горцы. И дела Беллерофонта пошли скверно. Так скверно, что он побежал по морю, по островам и большой земле в поисках союзников.

Ну а во-вторых — земли эти, солимов и термилов — и те и другие под крылами двухглавого орла кетейцев. На множестве скал он там высечен.

«Здесь правят хатти».

Иобат перед ними когда-то склонился. И горцы покорились. Но цари хатти далеко и в землю ту мало захаживают, ограничиваются данью. Ныне им больше беспокойства здесь, у Милаванды.

Беллерофонт просит помощи. Сулит хорошую долю в добыче. Интересно, в какой? Что там у горцев взять можно? Треснутых горшков, дерьмом расписанных?

Но с другой стороны... Земли термилов — кусок вкусный, лакомый. А у Беллерофонта дочь взрослая. И не замужем ещё. Ну и на войне ведь всякое случается.

Этеокл мечтательно улыбнулся.

— А мне нравится предложение Гиппоноя. Чего тут киснуть? Хорошее предложение.

Арат за его спиной давно не улыбался и исподлобья взирал на фиванца. Он думал о том же.

«Что я здесь делаю?»

Он задавал себе этот вопрос не раз и не два.

Что он, приам Трои, сын Куршассы, внук великого Алаксанду здесь делает?

«Будто звёзды...»

Сотни, тысячи костров. Там, за Узким морем горит весь берег.

— Я им не верю, Атанору.

— Они поклялись перед лицом своих богов. Димант поклонился и Апаллиуне.

— Я им не верю.

— Ты видел сам, мой мальчик. Все знаменья благоприятны. Жертва угодна Хранителю.

— Хранителю... Много же он сохранил...

Кое-как залатанные стены. Три одноэтажных здания из кирпича-сырца робко жмутся друг к другу на фундаменте дедова дворца. Говорят, он был красив и величественен. Арат этого не помнил.

— Не богохульствуй, юноша.

Усталый вздох. Это не первый такой разговор. Увы, далеко не последний.

Он обернулся к Атанору. Пятнадцатилетний мальчик. Мужчина. Царь некогда могущественного города. Когда-то он легко встречал взгляд старика. Не боялся?

А сейчас? Сейчас он, двадцативосьмилетний мужчина, воин, самими богами избранный последним хранителем Арцавы, неужели боится посмотреть в глаза немощному старцу?

Нет, это не страх. Это злость, раздражение. Усталость.

Они очень давно говорят на разных языках. Очень давно...

— Я им не верю.

Сотни, тысячи огней там, за Узким морем. Они уже здесь. Выйди в Нижний город, встретишь трёх человек и один из них будет бригом-из-за-моря, лишь двое троянцами. Сколько лет пройдёт, прежде чем троянец в этой тройке останется один?

Двадцать? Десять?

И никакой это не набег, не война. Они переправляются сюда с бабами и детьми, всем народом. Переправляются жить.

Вон же, сколько тут места. Что вам, троянцы, жалко?

Они пришли с миром, поклялись всеми богами. Царь Димант поднёс богатые дары Апаллиуне. А отец его, Телевтант, враждовал с Алаксанду. Но сын пришёл, раскрыв ладони.

Северные племена пришли в движение. Тесно стало за Узким морем, мало земли. А здесь много. Пустые города на юге. Сожжённые шардана и аххиява.

Дарданы были недовольны, но Атанору — старейший из них. Они послушались старшего. Послушались, но не открыли врата своих городов. Бригам нечего делать на севере, пусть идут на юг.

Они пошли на юг.

Это был хороший договор. Так говорил Атанору. Бриги поклонились Апаллиуне. Пусть живут. Они будут троянцами, Арат, твоими подданными. Царь Димант поклонился тебе. Он твой подданный.

— Я не верю ему.

— Это глупо, мой мальчик. Мы слишком слабы.

— Нас защитит великий царь Хаттусили! Он уже приходил на наш зов!

— Хаттусили... Великий царь далеко. Ты ещё многого не знаешь, мой мальчик.

— Как поступил бы отец?

— Твой отец... Поступал неразумно...

Злость. Старик вновь вывернул его душу и отхлестал розгой. Но Арату не семь лет и детские проказы в прошлом.

А мать молчала. Она давно перестала плакать. Последний раз, наверное, в тот день, когда забрали Хасти. Украдкой. Когда колесницы Хастияра скрылись за поворотом дороги. Рута разрыдалась, а мать утешала её, гладила по голове. И на щеке блестела влажная полоска. Наверное, это было в последний раз. Даже потом, много позже, когда привозили письма Хастияра, она читала их молча, не меняясь в лице.

Будто маска.

Он решил посмотреть мир. Побывал в Апасе и Милаванде. Встречался с аххиява на Лацпе. Позже он не раз сталкивался с ними на островах. Сражался с ними. Но не только.

Они были разными, эти аххиява, убийцы его отца, осквернители Трои. Очень разными. И с некоторыми можно было дружить.

Мать отнеслась к этому бесстрастно, как всегда. Атанору бушевал. Арат лишь усмехался.

Мир оказался велик. Огромен и населён множеством людей. Вилуса теперь казалась жалкой. Полоса земель дарданов на севере, что всё более отдалялись от троянцев-тевкров, когда-то бывших с ними одним народом. И это при том, что вождь дарданов Атанору так и оставался первым советником приама. Который давно не желал слушать ничьих советов.

Мир огромен. Арат забрался и на восток. Сражался с проклятыми шардана на границах страны Сеха.

— Царь-наёмник, — плюнул Атанору.

Арат лишь рассмеялся.

— Ты правда подружился с аххиява, приам? — спросила слепая Суммири, Сумми-черноглазка, как звали её злые мальчишки.

— Правда, — ответил он безо всякого смущения.

Сумми промолчала. Так и сидела потом, «уставясь» в стену и молчала.

Это аххиява, забавляясь, выжгли ей глаза. А шестнадцатилетний наследник великого Алаксанду походил по морю и подружился с ними.

Суммири перебирала волосы своей дочери Арисбы. Та сидела перед ней прямо на глинобитном полу, положив голову на колени. Будто винилась. Было в чём — всего-то час назад Арат сломал ей целку. По любви, конечно, как без этого. Он много раз её потом по углам зажимал, шептал на ухо красивое, потом задом разворачивал и жарил. Ей нравилось так. Ему тоже. Потом у неё выросло пузо и ему стало неинтересно.

Арисба родила дочь. Он её, конечно, не признал, но подарил Арис красивое ожерелье. Дорогое. К ней вскоре вернулась красота, но Арату она всё равно наскучила. Правда про дочь он не забывал. Вон, пообещал Атпе в жёны. Девка скоро в возрасте будет. Удачно всё складывается. Атпа думает, что это такая часть — с приамом Трои породниться. Ну, пусть думает.

Атанору плюётся. Мать молчит. Всё, как всегда.

Девятнадцати лет от роду Арат в двух днях пути от Апасы с небольшой ватагой товарищей повстречал обоз хатти. То были люди местного хазанну, мытари. Обоз был полон добра, как раз по осени дело было, время сбора налогов. Добро это стало принадлежать Арату. А он, несколько неожиданно для себя, не стал его присваивать, а проехал по окрестным сёлам и всё раздал местным.

Ему понравилось, как они его благодарили.

Очень понравилось.

Это повторилось не раз, и не два.

А потом, на границе страны Сеха, он повстречал Атпу. Нет, не дурачка Антибия. Настоящего Атпу. О котором по всей Арцаве до сих пор пели песни, как и о тесте его. Много лет люди шептались, что Атпа, верно, давно умер. А другие говорили, что он жив и никогда не умрёт. Как и Пиямараду.

Высокий человек в сером плаще. Отворот у плеч наброшен на голову и почти полностью скрывает лицо, но видно, что это старик. Седая борода, морщины, впалые глаза под кустистыми бровями. Призрак во плоти.

После Арат вернулся в Трою. В руках держал лук. Старый лук. Дорогой. Достойный царя.

Атанору и не взглянул, а мать посмотрела, провела рукой по рогу. Села на скамейку и сказала, не глядя на сына:

— Ищи, сынок, царство по себе. Вилуса для тебя слишком мала.

— Хорошее предложение, — произнёс Арат, — мне тоже нравится.

Тавагалава повернулся к нему. Лицо ещё сильнее вытянулось от удивления. Арат усмехнулся.

В мегарон вошёл, да что там, почти вбежал Абант-Аваяна.

— Что стряслось? — повернулся к нему Антибий.

— Там это... Лодка из Милаванды.

— И что? — Арат поднялся с «трона».

— Хатти в город въехали. Человек триста.

— Тю-ю, — скривился Тавагалава, — и потому ты так запыхался?

— С ними тухканти. Престолонаследник Курунта.

— О как... — пробормотал Антибий.

— Тавагалава, — сказал Арат, — а вот это, походу, то, чего ты ждал. Только почему-то я не уверен, что ты сейчас прыгать от радости будешь.

Этеокл сжал зубы.

Арат смотрел на него и думал, что вот удивительный человек этот фиванец. Мало того, что просто некрасив, так лицо и вовсе выглядит каким-то глупым. Такой деревенский дурачок на вид. Но как обманчива внешность! Этеокл умëн и ум у него быстрый. Этеокл храбр, а это, конечно, очень ценят идущие за ним воины. А вот что они ещё больше ценят, так это то, что Этеокл щедр. Конечно, не будь он царским сыном, пришлось бы выше головы прыгнуть, чтобы в него поверили. Что ж, можно считать его происхождение такой плутовской костью со свинцом. Но по большому счëту сейчас это давно не важно.

Да, встречают по одëжке. В данном случае по роже, а рожа Тавагалавы для дел с хеттами очень подходящая. Пусть обманутся, решив, что повстречали простака. Он это знает и пользуется, что, конечно, только подчëркивает его ум.

Хороший союзник. Опасный враг.

За спиной Абанта появился Беллерофонт. И заявил без предисловий:

— Что-то тут начинается, богоравные. Вы дадите мне ответ? Мниться мне — вам же теперь на раздумья времени совсем поубавилось.

Этеокл и приам Трои снова переглянулись. Взгляды скрестили, будто мечи.

Этеокл еле заметно кивнул, будто даже вопросительно.

Арат смотрел на него исподлобья, испытывающе. Потом тоже кивнул. Повернулся к Беллерофонту и широко улыбнулся.

— Ты крайне интересный человек, Паларавана! И предложения у тебя очень интересные! Я уверен, мы с тобой подружимся!

Десять дней спустя, Милаванда

— Так как ты говоришь, тебя зовут? — спросил Астианакс.

— Мита, господин, — ответил молодой парень, лет восемнадцати на вид.

— Просто Мита?

— Просто Мита, господин, — кивнул парень.

Молодой дознаватель, впервые в жизни оказавшийся в таком качестве, посмотрел на войлочную шапку парня, высокую, со сбитым вперёд верхом, чем она и отличалась от хеттских. Тот заметил, куда направлен взгляд непонятного хетта, который на хеттов совсем не походил, смутился и шапку с головы стащил.

Астианакс дёрнул щекой, будто криво ухмыльнулся. Подумал — хорошо, что не видит жена. Опять бы её перекосило. Сказал:

— Даже простой человек может что-то добавить к своему имени, Мита.

Второй задержанный, седой старик, коему пока велели посидеть в углу, крякнул. Астианакс покосился на него. Дедуган таращился на него так, будто встретил давно потерянного родственника.

— Мита из бригов? — спросил Астианакс, вновь посмотрев на парня.

— Из берекинтов... — неохотно буркнул тот.

«Да один хрен», — подумал Астианакс, но вслух сказал иное:

— Берекинты, аскании, мигдоны — суть бриги, нет?

Юноша просопел невнятное согласие.

— Ну вот и хорошо.

Хасти пробарабанил пальцами по столу замысловатый ритм, на коем обычно и заканчивались его поползновения в науке игры на отцовой лире.

Хорошо. Да ничего хорошего, на самом деле. Версия, похоже, окончательно разрушилась. Этот Пиямараду — никакой не Арат. Что сын Элиссы думает насчёт бригов, Астианаксу было хорошо известно.

Сын Элиссы... Вот удивительно, в своих мыслях Хасти называл Арата именно так. Не воспринимал, как приама Трои. А ведь Арат на два года старше и через год после того, как за Астианаксом приехал Хастияр, старый Атанору как раз и провозгласил перед всем народом, что внук великого Алаксанду достиг совершенных лет и по праву теперь может именоваться приамом Вилусы.

Внук великого Алаксанду. Астианакс тогда не понимал, что должно быть чувствовал Арат, слыша эти слова. Но позже понял. Ведь в Хаттусе он был для всех не сыном троянца Хеттору, а зятем всесильного Хастияра. И началось это ещё до того, как Астианакс и Карди соединили руки. Да в общем-то сразу началось. Сначала он злился, видя в том шутку, насмешку. Потом осознал — никто не шутил, не насмехался. Они и правда так считали. Хасти-Анакти, зять Хастияра, «Первого Стража».

И вот именно в тот момент ему ближе стало обращение Автолика — Астианакс. Ахеец объяснил, что на его языке это означает — «владыка города».

Хасти ответил, что ему-то владыкой не бывать. Автолик дружелюбно похлопал его по плечу и заявил, что своей судьбы даже боги не все знают. А что не царского ты рода, так ведь и не простого. Отец был царским пасынком и лавагетом. По-хеттски — «главным виночерпием». Вот он, Автолик, простого рода, но цари за честь почитают приглашать его на пиры, усаживают поближе к себе, как дорогого гостя.

Лет пять спустя, когда Автолик и Амфитея давно уже жили в Аххияве, Хастияр, прочитав некое письмо, заявил, что его ахейского друга называют «царём-без-царства». Вот как бывает.

А что до «главного виночерпия» — так в первый год в Хаттусе Астианакс только и делал, что дивился, как много у хеттов разнообразных чиновников. В Трое такого не было. И названия должностей многие крутятся вокруг еды. Поесть они любят, да. Очень любят дознаваться, чего есть вкусного у окружающих народов. Чтоб, значит, попробовать. Вообще, они всё, чем хвалятся соседи, норовят оценить. Например, лютовал в Хатти мор при Мурсили Великом, так жрецы попробовали арцавские наговоры и нашли их весьма недурными. Всё подробно о том расписали в Доме Мудрости. И теперь регулярно исполняют, хотя сейчас мора нет.

А вот саму Арцаву скушали и не подавились. Ну, так думали, а оно вон как вышло. Отрыжка донимает. Изжога.

Пиямараду.

Нет, это не Арат, он бы не стал водиться с бригами и аххиява.

«Люди меняются, Хасти».

Вот кто это сказал? Хастияр или Атанору?

Астианакс задумчиво поскрёб переносицу.

Это сказала ему Элисса.

— А ты чего на него так уставился? — прозвучал за спиной низкий голос Дабала-тархунды. Будто рык. Астианакс аж вздрогнул. Возничий великого царя, всем в Хатти и за её пределами хорошо известный, был приставлен к Курунте в качестве... как там Автолик говорил? Слово такое интересное. В качестве аксиомата, вот. Хастияр и объяснял, кстати, что «царь-без-царства» — это и означает аксиомат.

Дабала-тархунду им дали, чтобы значит, весу Курунте прибавить — это тоже Хастияр сказал.

Возница вознице рознь, это Астианакс хорошо знал. Про Менну был наслышан.

Астианакс обернулся к Дабале. Тот пристально и подозрительно смотрел на старика в углу.

— А ты, дайте боги памяти, Иннарава будешь? — спросил дознаватель.

— Ты, молодой господин, неужто на память жалуешься, раз богов призываешь?

— Надеюсь, нет. То просто присказка.

— Ишь ты, — сказал старик, — говоришь ты, вроде, иначе.

— Иначе, чем кто?

— Да я вот тоже гадаю, кто? Одно лицо ведь.

— Ты знал моего отца? — спросил Астианакс.

— Твоего отца, господин, навряд ли. А вот троянца одного...

— Я троянец, — сказал Астианакс.

Старик даже не удивился. Или виду не подал.

— Тогда понятно. Я, молодой господин, отца твоего прямо в этой комнате встречал. Мы тогда одну бабу отловили, шпионку. Ух, не к добру она нам пришлась. На целый месяц вина из-за неё лишились. Из-за ейной задницы неприступной.

Астианакс улыбнулся. Он знал эту историю, причём из уст и самой «бабы» и тестя. Они любили вспомнить. Смеялись.

— Ты служил в страже хазанну Тиватапары?

— Служил, да.

— И как получилось, что тебя взяли с разбойными Пиямараду? — сурово влез Дабала-тархунда.

— Так уж и разбойными? — усмехнулся Иннарава, — много ли они разбоя учинили?

— Скажи ещё, людей не пленили?

— Да? — удивился Иннарава, — и что, много народу похватали?

— Много, — подтвердил Астианакс, — так сообщил хазанну.

Старик и Мита переглянулись. Дед усмехнулся.

— А хазанну не сообщил, много ли людей у злодея Пиямараду?

— Не твоё собачье дело, что там хазанну сообщил! — рявкнул царский возничий.

Иннарава пожал плечами и ничего не ответил.

— Что ты пытаешься сказать, усамувами? — терпеливо спросил Астианакс.

— То, что хазанну, верно, соврал вам.

— Вот как? — приподнял бровь Астианакс.

Скрипнула дверь и в комнату вошёл, вернее ввалился Курунта. Громко плюхнулся на свободную скамью.

— Сдохну сейчас... Марнува есть?

— Так плохо? — сочувственно спросил у него Астианакс.

— Никакой мочи больше нет... — простонал Курунта.

— Так, — подобрался Дабала-тархунда, — вы двое, ступайте-ка, позже продолжим.

Он выглянул за дверь и кликнул стражу. Велел увести задержанных. И принести марнувы для царевича.

Старика и юнца увели.

— Что у вас? — спросил, вернее простонал Курунта.

— Может не сейчас? — осторожно спросил Астианакс.

— Да говори уж, раз я с постели соскрёбся.

— Двое задержанных, — отрапортовал Астианакс, — взяты в одной деревеньке в пяти днях пути отсюда. Подстрекали народ к бунту.

— К бунту? — переспросил Курунта, — и как, удачно?

— Что? — спросил возничий.

— Постригали... Тьфу ты, подстрекали. Язык со вчерашнего ещё не отошёл.

— Нет, их же взяли, — сказал Дабала.

Стражник принёс пива, кувшин и чаши. Курунта чаши проигнорировал, жадно присосался к марнуве и, казалось, выхлебал весь кувшин в три глотка.

— Ещё!

Стражник, поражённый такой мощью престолонаследника, о которой не стыдно будет и внукам рассказать, удалился.

— А если бы не взяли? — спросил Курунта.

— Так это только богам ведомо, — развёл руками Дабала-тархунда.

— Только богам... — Курунта усмехнулся, — а ты, что думаешь, Хасти?

— Пока непонятно, — признался Астианакс, — но подозреваю, что этот Иннарава из местных. Хотя он служил в войске хазанну много лет назад.

— Многие тут служили, — кивнул тукханти, — и при этом помнят Арцаву. А особенно её хорошо «помнят» те, кто родились уже после. Вот этот дед — сколько ему? Ну, шестьдесят. Но не девяносто же.

Астианакс в очередной раз восхитился речам наследника. Вот уж, кто воистину достоин Престола Льва. В жесточайшем похмелье, а в дело вникает — любо-дорого поглядеть. Куда уж Хешми... Н-да... Досадно. Он-то, Астианакс, как раз всегда Хешми и выгораживал, считал, что тот говорит умное.

— А сопляк что? — спросил Курунта.

— Их взяли вместе, — буркнул Дабала-тархунда.

— Но парень не местный, — добавил Астианакс, — он из бригов.

— Из бригов?

— Это люди из-за Узкого моря. Атанору позволил им поселиться на землях Вилусы.

«Позволил, ага. Попробовал бы возразить».

— Ишь ты... — Курунта приподнял голову, — так твоё предположение...

— Ничего не доказывает. Арат не любит бригов.

— Он и аххиява не должен любить, — буркнул Курунта, — однако Пиямараду с ними спелся.

— Что у тебя? — спросил Астианакс.

— Да всё тоже, — Курунта поморщился, — не могу я больше. Не могу больше смотреть на их рожи. Все зубы кажут, не понять — скалятся злобно или смеются. Атпипий этот... Тьфу ты, язык, сломаешь. Атпа, короче. То ли он тупой, то ли я. Ничего не понять, что вещает. Вот его же собственными словами сказать — не только лишь все его понять могут, Хасти. Устал я. Не могу больше с ними пить.

Астианакс сочувствующе покачал головой. Он знал, что Курунта в еде и вине блюл умеренность, похмелье ненавидел до крайности и потому попоек Хешми-Шаррумы избегал. Но кому, как не ему, наследнику Престола Льва вести переговоры с аххиява? А те воспринимали переговоры исключительно на пиру. Вот и длились те пиры который день. То Курунта на Ладу, то Атпа с Аваяной в Милаванду.

Оплели Курунту вязкими речами. Он им слово — ему три. И ничего не понятно, хотя язык их царевич знал в совершенстве. Вернее, думал, что знал. Говорил, что может чего и неправильно произнесёт, трудный язык, но понять-то поймёт. А вот поди ж ты.

Выяснить удалось только то, что на Ладе Пиямараду никто не укрывает. Атпа с Аваяной царевичу весь остров без утайки показали. Может, конечно, один человек и схоронился где-нибудь, но сотни, если не тысячи воинов? Корабли? Они-то как спрятались?

Хазанну Милаванды утверждал, что и корабли, и воины были. Много. И большая часть подчинялась не Атпе, а некоему Тавагалаве, про которого говорили, будто он брат лугаля Аххиявы. Большой, то есть, человек. Очень.

Атпа не отрицал. Был тут Тавагалава. Гостил. Со свитой был. А поскольку он ванакт и брат ванакта, то и свита у него внушительная.

Ну а сейчас он погостил и уехал. Что же до Пиямараду... А кто такой Пиямараду?

Курунта кривился и пытался отказаться от вина. Аххиява оскорблялись и намекали, что их бог Дувонисио, как-то так вроде произносится... Короче, очень их бог, главный по вину, рассердится. А гневить бога они боятся, хотя и восхищены храбростью царевича, который не боится.

Курунта богов тоже... опасался, скажем так. Особенно чужих и непонятных. Было с чего. Тут, в Милаванде, не говоря уж про Ладу, всё стало как-то слишком по-аххиявски. Даже хазанну через раз их словечками сыплет, а он Милавандой управляет всего-то третий год.

Короче, ясности в деле не прибавлялось. Только Астианакс предположил, что Пиямараду не ведёт тут никакой войны против Хатти и уж тем более не хватает пленных тысячами. Дабала-тархунда не поверил.

— А что он делает?

— Для начала, народ с насиженных мест уговаривает сниматься. Кто-то слушается. Похоже, целыми деревнями. Вот и «пленные». Мытари налогов не досчитались, ввиду отсутствия налогоплательщиков.

— Куда сниматься? И зачем?

— Хороший вопрос.

В дверях снова появился стражник, на сей раз другой.

— Усамувами, там это самое... Корабли.

— Снова эти? — удивился Курунта и поморщился, — не договаривались на сегодня.

— Я посмотрю, — Астианакс поднялся, — пойдёшь?

— Нахер такое счастье, — простонал Курунта, которому принесли ещё один кувшин марнувы.

Астианакс вышел из цитадели Милаванды и спустился в порт, благо идти было недалеко. Три неизвестных больших корабля подошли уже совсем близко. На них убирали паруса. Астианакс успел увидеть на самом большом оскаленную волчью морду.

Пятидесятивесельные ладьи аххиява. Астианакс рассматривал их в восхищении. Грозная мощь. Мать рассказывала, что при приаме Алаксанду и у Трои такая была.

Была...

На пристани собралось не меньше трёхсот воинов хазанну. Они успели вооружиться и надеть чешуйчатые панцири — корабли заметили загодя. Астианакс стоял среди них в одной рубахе и без оружия. Стоял спокойно. Был уверен — драки не будет. Так внаглую на города не нападают, да и маловато будет — три пентеконтеры на Милаванду.

— Не препятствовать высадке.

Его слушались. Знали, сей молодой человек имеет царскую печать, наделявшую его властью большей, чем у хазанну.

Однако, когда первый из кораблей подошёл к позеленевшему от водорослей каменному пирсу и с него кинули сходни, хетты зароптали и подобрались.

По сходням начали спускаться воины. В аххиявских панцирях с массивными наплечниками. В шлемах из кабаньих клыков с пышными султанами из крашенных конских хвостов. С большими круглыми щитами.

Воины за спиной напряглись, а Хасти недоверчиво прищурился и вдруг просиял.

Впереди воинов шёл мощный старик в дорогом панцире, но с непокрытой головой.

Хасти двинулся ему навстречу.

— Радуйся, Астианакс! — приветствовал его Автолик, — вымахал-то как! Если бы я не встречал прежде твоего отца — не узнал бы! А так одно лицо!

В голосе его угадывалось удивление.

— Радуйся, достойнейший! — Астианакс широко улыбнулся и протянул руку.

Автолик повторил его жест. Они сцепили предплечья.

— Никак не ожидал тебя здесь увидеть, — признался «Сам себе волк», — но раз ты здесь, сын своего отца и зять своего тестя, значит меня не обманули и действительно что-то тут затевается.

— Что затевается? — спросил Астианакс, — кем?

— Второй вопрос правильный. Эдиповым потомством. Но я не по его душу, — сказал Автолик и нахмурился, — Астианакс, раз ты здесь, ты должен знать. Скажи мне, умоляю, где эта ликийская сука?

— Кто? — опешил Астианакс.

— Гиппоной, — Автолик назвал имя, будто плюнул, — Беллерофонт.