Далёкая гроза

Глава 9. Цари и боги

Калидон

— Деянира!

Голос — будто львиный рык. Услышишь — поджилки трясутся.

Означало это, что великий Геракл ныне в здравом уме и твёрдой памяти. Совершенно трезв. А стало быть, надо прятаться. Кто не спрятался — он не виноват.

Слуги ошибались только в одном — насчёт «здравого ума».

— Деянира!

— Боги... Сюда что ли идёт? — испуганно прошептала одна из кухонных рабынь.

— Точно сюда... — охнула другая и прикрыла рот руками, будто боялась, что вырвавшиеся слова приблизят неминуемое.

А может и приблизили. Здоровенная фигура ввалилась на кухню.

— Деянира!

Рабыни завизжали и бросились врассыпную. Загремел по полу бронзовый котёл.

— Где она?! — Геракл рывком перевернул стол с посудой. Схватил за ручку глиняный горшок с варёной полбой и легко, будто тот вообще ничего не весил, метнул его в стену. С треском и чавканьем брызнули во все стороны черепки, перемазанные кашей.

Геракл пинком отправил в полёт скамейку. Остановился посреди кухни и с остервенелым рычанием, в котором не было ничего нечеловеческого, разодрал на себе остатки дорогой шафрановой китуны, которая к тому времени и так уже висела на нём лохмотьями. Сорвал с себя тряпку, оставшись голым.

Он тяжело дышал. Кожа в нескольких местах покраснела. И, похоже, не от того, что кровь богоравного быстрее по жилам бежала, разогнанная его гневом. Нет. Нездоровая какая-то краснота.

Геракл обернулся. Глаза налиты кровью, как у обезумевшего быка.

Прямо перед ним застыл в ужасе мальчишка-виночерпий, лет шестнадцати на вид.

— Где она?! — прорычал бывший микенский лавагет.

— Я не... Не знаю... — прошептал юноша.

— Врёшь!

У юноши лицо стало белое-белое. Полемон приближался шатающейся походкой, но оцепенение не давало виночерпию убежать.

— Палемон! — мальчишку оттолкнул в сторону худощавый мужчина средних лет, прижимавший одной рукой к груди пару глиняных табличек.

— Лихас! — прорычал Геракл, — где она?!

Писец пятился. Палемон споткнулся и растянулся на полу, изверг проклятия. Очередная лавка полетела в сторону.

— Зачем она тебе? — быстро проговорил бледный Лихас.

— А-а-а! — Геракл встал на колени и орал, царапая ногтями в кровь могучую грудь, — Деянира-а-а!

Лихас разглядел, что в нескольких местах на коже бывшего лавагета вздулись волдыри, увидел на полу ошмётки рубахи.

Сегодня утром он по просьбе Деяниры принёс в покои Палемона некий свёрток. Подумал, что это шерстяной плащ.

Не плащ это был, а роскошная рубаха, завёрнутая в шерсть. А зачем её завернули, Лихас вот только сейчас и понял.

Писца прошиб холодный пот.

Геракл медленно поднимался. Лихас начал пятиться.

— Где?! Она?!

— Она не виновата! — в отчаянии крикнул Лихас, — китуну принёс я!

— Покрываешь её? — прорычал Геракл.

Он рванулся вперёд. Писец, пятясь, споткнулся.

Но не упал. Мощные пальцы сомкнулись на его горле, они и удержали.

— Это не ты! — рычал Геракл, — где эта сука?!

— Я... — хрипел писец, — а-а-а...

Его ноги болтались над полом. Пальцы разжались и глиняные таблички разлетелись на мелкие черепки.

— Где?! — Геракл, брызжа слюной, орал ему прямо в ухо.

Хрустнуло горло и позвонки. Геракл отшвырнул прочь безжизненное тело. Завыл по волчьи, замотал головой. Обрушил кулаки на дубовый стол, развалив его на части.

— А-а-а!

Он бросился из кухни в гинекей, на женскую половину дома. Плечом вынес дверь. Ворвался внутрь, как ураган, всё сметающий на пути. Заглянул в каждую комнату, опрокидывая треножники и стулья, обрывая занавески.

— Деянира!

Внутри никого не было. Рабыни разбежались, едва услышав шум и грохот по всему дому.

Алкид снова завыл и бросился прочь, чтобы совсем скоро замереть на пороге домашнего храма Геры.

Три пары глаз смотрели на него с невыразимым словами ужасом.

— Не подходи!

В грудь Геракла уставился широкий наконечник копья. Его сжимал молодой человек лет двадцати, очень похожий на Палемона лицом. Он загораживал собой перепуганную молодую женщину с ребёнком на руках.

Палемон остановился.

— Не подходи! — рявкнул молодой человек.

— Глен? — удивлённо проговорил Геракл, — ты что? Я твой отец...

— Не подходи... — прошипел средний сын.

Он загораживал младшего, Ктесиппа, что сидел на руках у матери, Астидамии.

Малыш ревел, а лицо у женщины было белее снега. Дрожали губы.

— Где твоя мать! — рявкнул Геракл.

— Не подходи, убью!

Геракл сделал шаг вперёд. Глен попятился. По его лицу градом катил пот.

Палемон поднял глаза чуть выше. На него будто с усмешкой смотрела статуя богини. Он вдруг будто на невидимую стену налетел. Остановился. Попятился сам. Шаг назад, другой. Потом повернулся и побежал прочь.

Выскочил во двор.

— Деянира!

Кожа пылала огнём. Её будто вывернули наизнанку и отхлестали розгами, смоченными в рассоле. Невыносимая боль скручивала потроха. Хотелось содрать шкуру, волдырей на которой становилось всё больше.

— Где ваша госпожа? — орал Геракл, призывая слуг.

Бесполезно, все попрятались.

Или не все?

Он увидел конюха Филоктета. Рванулся к нему.

— Видел госпожу?

— В-видел... — застучал зубами конюх, — выв-в-в...

— Что?!

— Выв-в-водила Ме... Меланиппу...

— Куда поехала?

— Н-на зап-пад. К Эве... Эвену...

— Коня!

Филоктет, спотыкаясь на каждом шагу, вывел из конюшни гнедого жеребца.

Геракл взлетел ему на спину. Тот аж присел под здоровенной тушей бывшего лавагета. Жалобно заржал. Устоял.

— Пошёл!

Гнедой сорвался с места.

Геракл мчался к реке, срезая путь.

Он понимал, что не догонит жену и яд, коим оказалась пропитана рубаха, совсем скоро его прикончит. Но боги вынули для него иной жребий.

Никому не суждено было узнать, где и почему задержалась Деянира, выехавшая из Калидона раньше, но вышло так, что гнедой вынес богоравного героя к броду почти одновременно с ней.

У брода ожидал ещё один всадник.

Геракл хищно оскалился:

— Не-е-сс!

Парнас

Антиклея достала из корзины очередной моток пряжи, приложила к куску материи на ткацком станке. Пожалуй, подойдёт по цвету, именно то, что ей надо. Нити, крашенные вайдой в разные оттенки, от синего до зелëного, мареной, от красного до пурпурного, не очень-то и хуже тирийского, сплетались на станке, образуя один и тот же узор. Он повторялся раз за разом, не один плащ, не одно покрывало выткала Антиклея, но рисунок у всех был одинаковым.

Это море. Бурное и спокойное, из синей пряжи, и зеленой, с вытканными белыми парусами и хитроумными пурпурными узорами, которые ткачиха прозвала морскими цветами. С рассвета и до темноты ткала Антиклея, и столь увлеклась этим достойнейшим женским ремеслом, что мать сначала удивилась, а потом и забеспокоилась.

Много времени прошло с тех пор, как Автолик сумел освободить дочку и привёз её домой. В первые дни Антиклея от матери не отлипала, рада была обнять всех служанок, плакала от счастья, что дома очутилась.

Но прошло совсем немного дней, и Антиклея загрустила. Молча по дому ходила, вздыхала и думала о чём-то своём. Автолик рассказал жене, кто помог освободить дочку из плена и Амфитея, глядя на хандру дочери, сразу поняла, что у той на уме.

«Это пройдëт».

Но время шло, а девушка всё так же вздыхала, ходила по дому, да ещё и увлеклась рукоделием. Ткала и вышивала только море и кораблики.

Амфитея решила прибегнуть к верному средству, как избавить девушку от тоски. Накупила ей украшений, принялась вместе с дочкой шить для неё новые наряды.

Лекарство действовало три дня, а потом перестало. Антиклея отложила в сторону новые серьги и бусы, равнодушно глядела на красивые платья. Тот, о ком она думает, её во всей красе не увидит.

Вот это были уже признаки серьёзного недуга. Тут только одно средство поможет — чтобы одного забыть, надо другого встретить. Но задача оказалась непростой.

Внезапно женихи пропали, никто и близко не появлялся в имении на Парнасе. Никого не привлекало ни богатое приданое, ни родство с уважаемым семейством. Причиною тому стал Автолик. Уж больно круто он отомстил похитителю дочери. История о том, как разобрался «царь без царства» с Беллерофонтом быстро преодолела море и острова, обросла небывалыми подробностями, и появилась в округе раньше самого Автолика.

Попробуй обидь дочку такого серьёзного человека, разом сгоришь, или ещё что похуже. Нет, надо искать невест, у которых отцы не столь жестоки на расправу. Потому и не приезжали больше на Парнас мужчины из знатных ахейских родов.

Автолика это ничуть не огорчило. Не приезжают — значит, им же хуже.

Антиклея хорошела с каждым днём. А если домом «царя без царства» знатные женихи пренебрегают, то и наплевать. Сыщется жених за морем. Имя отца, да красота матери откуда угодно приманят женихов, только свистни. Есть на земле города и страны побогаче и посильнее ахейских царств.

Свистеть, правда, Автолик не спешил. Но пока и нужды в том не было. Его и так не забывали.

Вот и ныне в доме всё вверх дном — приехали важные гости из-за моря.

Служанки забегались по дому, готовя праздничный обед, достойный высоких гостей. Работники принялись резать самых жирных баранов, а сам хозяин оправился разыскивать лучшее вино для стола. Да так увлёкся, что надолго застрял среди амфор.

Хозяйский сын переживал: посол великого царя Хатти — гость дорогой и долгожданный. Принять его с подобающим достоинством — большое искусство. А помощи Эсиму никакой. Отец в погребах с вином застрял, всё никак выбрать не может, того и гляди всё перепробует, а наилучший кувшин никак не сыщется. Служанки мечутся, как угорелые, а стол не то, чтобы ломится, а туда даже посуду не поставили. А мать пошла Антиклею поторопить, чтобы быстрее наряжалась, да сама пропала.

Эсим ждал, ждал, а потом не выдержал, да и побежал на женскую половину, к матери и сестре.

Там и застал обеих. Амфитея что-то горячо доказывала дочери, а та только упрямо молчала, и моток пряжи примеривала к вышивке. Антиклея собралась и нарядилась, а вела себя будто намеревалась весь вечер одна просидеть. Только отвлекалась на любимого котёнка. Когда-то его предка привезла Амфитея из самого Дома Бастет, да не сразу прижились заморские коты и кошки, потомства мало давали. А этот бойкий родился, с ним и проводила время Антиклея, ему прощала всё, даже разорванные нитки и спутанную пряжу.

— Долго ждать вас? — с порога закричал Эсим, — посланник скоро из бани выйдет, а не готово ничего. Служанки только верещат, бегают, не знают, какую посуду на стол ставить. А вас всё нет. Опять ты, Антиклея, не можешь выбрать, что надеть?

— Да она совсем идти не хочет, — вздохнула мать.

— Так дело не годится, — возмутился Эсим, — подарки ей из Хаттусы прислали, в письме про неё спросили, а она идти не хочет. Надо же спасибо сказать посланнику!

Антиклея только печально вздохнула, но мать не уступала, продолжала уговаривать дочку:

— Выйдешь, посидишь с гостями, поблагодаришь за всё, иначе некрасиво выйдет. Вот что надумала — взаперти сидеть. Куда такое годится?

Антиклея ещё раз вздохнула, поняла, что отвертеться не выйдет. Но тут вмешался брат:

— Всё о своём пирате тоскуешь? Нашла о ком печалиться! Он о тебе давно уже забыл!

Антиклея тут же вспыхнула, будто и на неё упала капля того страшного огненного зелья, что погубила «Пегас». Она собралась уже сказать брату что-то гневное, но Амфитея остановила:

— Пойдём, поможешь мне, а то верно, что служанки сами не разберутся.

— Подарки кетейцам надо приготовить, — напомнил матери сын.

— Хеттам, Эсим, — поправила Амфитея, — опять всё забыл? Смотри, опозоришься. Астианакс-то на нашем языке говорит, как на родном, а ты слова коверкаешь.

— Ты тоже его имя на наш лад произнесла, — обиделся сын.

— Верно, — кивнула Амфитея, — но так давно повелось, ещё там, в Хаттусе. Ему нравится.

— Так что подарить-то? — без выражения спросила Антиклея.

— Что ты спряла, то и подарим, — поддел сестру Эсим, — у них в Хаттусе коней много, будет им на попоны.

Антиклея зашипела, точно, как её котёнок, и чуть было брату в волосы не вцепилась. Мать встала между ними.

— Ты как себя ведёшь, Эсим? Который тебе год, а всё дурачишься. Постыдись! Скажи лучше, отец где?

— В погребах застрял. Говорит, никак вино не выберет. Слугам дело такое не поручить, они порядка не знают. А он за столами у великих царей бывал, только он один понятие имеет, как гостей из-за моря встречать. Теперь из каждого кувшина пробует.

— Пойдём быстрее, — не на шутку перепугалась Амфитея, — а то он там допробуется.

Амфитея подобрала вышитый подол платья и решительно направилась спасать мужа из винных погребов и наводить порядок в домашнем хозяйстве.

Хоть и переживали хозяева, но праздник в честь приезда дорогого гостя удался. Не пышное торжество, как принято в столицах великих царств, а встреча старых друзей, что не виделись долгие годы, но не забыли о прежней дружбе. Семейные посиделки.

Вместо здравиц и приветствий, Амфитея обняла Анцили и расплакалась.

— Старый ты стал, седой совсем, — вздохнула критянка.

— Э, не горюй, госпожа моя. Старость, это не беда, когда достойные наследники есть. Вот какой сын у тебя вырос!

Анцили пустился в воспоминания о прежних временах, о том, как Амфитея появилась в Хаттусе с младенцем Эсимом на руках. А потом они прожили под одной крышей в доме Хастияра несколько лет. И первыми воспоминаниями Эсима стала жизнь в огромном городе. Молодому человеку льстило, что заморские гости принадлежат к столь знатному дому, в родстве с царским домом Хатти и великим царём Бабили. Он гордо поглядывал на Гилла, что ныне тоже гостил у Автолика. Старший сын Палемона не мог похвалиться столь знатными знакомствами за морем в великих царствах. Шутка ли, девочка, с которой Эсим играл, когда был маленьким, стала великой царицей и матерью наследника престола древнего Бабили.

Амфитея расспрашивала Анцили о здоровье, вспоминали они его мытарства, когда он, раненный, добирался из Трои в Хаттусу, да потом в темнице сидел. Слово за слово, как обычно после таких речей принялись перемывать косточки Урхи-Тешшуба, что много лет уже уныло коротал дни в ссылке на Алаши. Ну и само собой, никуда в этих разговорах не деться от будущего престолонаследия.

Много всего обсудили.

Астианакс слушал их разговоры и думал о своём. Вот как вышло, он за одним столом с сыном Палемона сидит и вино пьёт. Военачальника, что войско под Трою привёл, троянцев убивал. С Аратом их пути разошлись, того и гляди врагами станут, а отцы как братья были. Вот такая судьба.

Письмо из Хаттусы было прочитано много раз, новости пересказаны. О каждом знакомом сообщили, у кого что за прошедшие годы приключилось, кто на ком женился и кого дети родились.

Автолик встал и полную чашу поднял. Сделал возлияние богам, а потом сказал:

— За отсутствующих друзей.

Выпили.

Вспомнили Ификла, Асклепия. Астианакс и о его сыновьях новость принёс — будто старший, Махаон, принял приглашение ванакта Эврисфея и собирается в скором времени приехать в Микены, провести там несколько лет. Стал он, как и отец знаменитым врачом. Ещё и брат нагоняет.

Для Астианакса оказалось неожиданностью, что больше всего чужой семейной жизнью интересовался сам хозяин. Автолик то и дело расспрашивал о знатных людях из Хаттусы, с коими во множестве знакомство свёл. Не ищут ли они невест для своих сыновей? О подобном надо было выспрашивать окольными путями, но Автолик шёл напролом.

— А наследник женат? — спросил он у Астианакса.

— Нет ещё, но скоро женится. Невеста уже просватана.

— А царевич, сын Хаттусили?

— Он пока не собирается, весёлые подруги об этом думать не дают. А мать с отцом вроде не торопят.

— Это они зря, — заметил Автолик.

Астианакс понял, куда хозяин дело клонит. Он мельком взглянул на его дочку.

Хастияр не раз ему рассказывал, что обычаи Аххиявы ныне медленно, но верно, около века уже, претерпевают изменения. Ранее в них было немало критского — женщины пользовались большой свободой, пировали наравне с мужчинами, дела могли вести самостоятельно. Этим ахейцы изначально были близки с хеттами. Вот только хетты, покорив немало народов, и восприняв те их обычаи, что сочли полезными, всё же по большей части навязали побеждённым свои. А жители Пелопсова острова всё сильнее начинали походить на своих северных соседей, у которых в чести закрыть женщин на их половине дома, и чтобы оттуда носа не казали, когда в гостях посторонние мужи.

Автолик и Амфитея такой дурью не занимались. Да критянка бы мгновенно воспламенилась, запрети ей супруг видеться с приехавшими в дом мужчинами. Автолик ни ей, ни дочери подобного не запрещал, хотя кое кто из побывавших у него в гостях и разносил поносные речи о недостойных нравах женщин «царя без царства». Занимались этим те, кому в делах дали отворот поворот.

Да, хороша девица, и скромно ведёт себя за столом, рядом с матерью сидит, вина не пьёт. Только не было у посла полномочий вести переговоры о царских браках. Этим одна таваннанна занималась единолично. А в Аххияве надо быть осторожнее, хватило ему приключений в микенском дворце.

Между тем Автолик продолжал расхваливать порядки в хеттских землях. Хозяйке дома и почёт, и уважение, и имущество завсегда в её руках будет. И родне её в новом доме достойное место, все одной семьёй становятся.

— Да уж, — сказал Гилл, — у кетейцев жёны в большом почёте, мужья им слова против не скажут, все выходки их терпят.

Астианаксу в его словах померещилось осуждение и он, неожиданно для себя зацепился за них:

— Уж больно много про нашу страну тут небылиц рассказывают.

— Тут? — удивился Автолик.

— Ну, не у тебя в доме, — смутился троянец, — твои-то рассказы о разных странах правдивы, то все знают. Я об ахейцах вообще толкую. Вот недавно проезжали мы с Анцили через Эфиру. Потолкались там на торге, отобедали в одном гостеприимном доме, таких небылиц про Хатти наслушались. Там одно слово правды на десять вранья.

— Да не бери в голову, Хасти, — улыбнулась Амфитея, — ты пока не так уж много, где побывал, вот и удивляешься. Люди, скажу я тебе, везде одинаковы. Вот ремту ахейцы иной раз и людьми не готовы звать, за их обычаи. Одно слово, мол — «черноногие». Да так про кого угодно можно сказать. Устанешь удивляться.

— Ты, раз Эфиру помянул, лучше поведай, чего ныне говорят, — попросил Автолик, — а то я больше месяца никуда не выезжал.

Астианакс покосился на Гилла. Тот усмехнулся и сказал:

— Я десять дней тут сижу, всё по приезду подробно обсказал, но ему уже мало.

— Я без новостей, как пьяница без вина страдаю, — улыбнулся Автолик, — привык в больших городах, что жизнь там, как колесница на скачках летит, а у нас тут иной раз, будто в болоте.

Амфитея толкнула его в бок.

— Ты на что намекаешь, старый пень?

— Да какие новости? — сказал Анцили, — про виды на урожай народ перетирает. Слышали ещё, будто за западным морем хворь какая-то, народ мрёт.

— Мор? — нахмурился Автолик.

— Навроде. Как обычно страшилки пересказывают, а толком никто ничего не знает.

— А про куретского военачальника помнишь, многие говорили? — вспомнил Астианакс, — жену который убил и потом себя следом.

— А, ну да, — кивнул Анцили, — было такое. Жену на поясе повесил, а потом сам себя на костре сжёг. Все чего-то возбуждённые такие. Да только такое плетут, что за тыщу шагов видать — небылицы.

— Ага, — поддакнул Астианакс, — будто бог на огненной колеснице на тот костёр спустился и героя этого богоравного в свой чертог забрал.

— Какого куретского военачальника? — спросила Амфитея, почему-то побледнев.

— Какой-то Геракл, — ответил Астианакс.

Амфитея охнула, прикрыла рот ладонью, схватилась за сердце. Дочь и сын подскочили к ней.

— Хасти... — проговорил Автолик, — ты не ошибся?

— Н-нет... — оторопело пробормотал Астианакс.

— Ради всех богов, — к нему подсел Гилл, — расскажи подробнее! Умоляю!

— Да кто это? — спросил Астианакс, сбитый с толку.

— Это Палемон... — всхлипнула Амфитея.

Астианакс нахмурился. Он знал, кто это. Вот только Хастияр никогда не называл этого человека Гераклом, потому это имя ничего и не сказало троянцу.

Он добросовестно пересказал, что слышал. Немного. И звучало это, как небылицы. Ещё и в нескольких версиях.

Амфитея утирала слёзы, а Автолик кликнул слуг и велел запрягать коней и собирать вещи.

— Ну куда ты на ночь глядя... — вцепилась в него жена.

Гилла тоже еле удержали. Рвался ехать в ночь, даже один.

Вечер был испорчен. Ночью Астианакс спал плохо. Почему-то снова видел гибель Аттариммы. В доме «царя без царства» многие не сомкнули глаз.

Но на утро Автолик с Гиллом даже со двора выехать не успели — явились новые гости.

Кони взмыленные, колесница расшатанная. Видно — гнали, на жалеючи.

То были Глен и Иолай.

* * *

— Как он умер? — спросила Амфитея.

Голос у неë прозвучал как-то... бесцветно. Будто говорила она о собственной смерти, неотвратимость которой приняла сердцем, смирилась.

Автолик смотрел на жену и вспоминал еë поведение при вести о смерти Ификла.

Если по одному голосу судить, то ничего общего. Много лет прошло, чувства к братьям давно притупились. Да и разве были они? Она и тогда это не знала наверняка. А уж сейчас и подавно.

Да, много воды утекло. Палемона Амфитея по возвращении из-за моря видела всего раз. Он уже тогда мало напоминал себя прежнего.

Когда-то добродушный здоровяк с парой лишних теней за спиной, кои, впрочем, проявлялись не так уж и часто. Верный друг. Он стал другим, в лице не слишком изменившись.

Озлобился.

Автолик и Амфитея не понимали, почему. Вроде бы всё у него наладилось. Жена в нëм души не чаяла, всему миру хвасталась, какого мужа отхватила. Хотя и бита бывала регулярно.

Родились сыновья, выросли красавцами и героями. Может и послабее отца, но всё равно сильнее большинства богоравных мужей. И тоже верные надëжные друзья, что в любую минуту придут на выручку, только позови. Уж кто-кто, а «Сам себе волк», год назад с их помощью разделался с Беллерофонтом и про дружбу немало мог поведать

Что ещë Палемону надо было?

Автолик смотрел на жену и подмечал, что у неë вся кровь от лица отхлынула.

— Скверно он умер, — мрачно ответил Глен, — его убил Несс. Убил уже после своей смерти.

— Там, в Эфире, я слышал, тоже это имя называли, но уверены были, что Палемона отравила жена, — осторожно заметил Астианакс.

Глен резко повернулся к троянцу. На скулах играли желваки, а меж бровей пролегла глубокая складка. Брат положил руку ему на плечо. Глен покосился на него. Выдохнул. Поник.

— Кто такой Несс? — спросил Автолик.

— Ты его видел, — сказал Иолай, — тогда, у Пелия. Вспомни неудачные переговоры. После которых Пелий не хотел отпускать Палемона, а ты приехал с ним торговаться.

— «Быкобойца»? — чуть прищурился Автолик, — родич Хирона?

— Да, — ответил Иолай, — из тех, что стояли за то, чтобы решить тогда дело миром.

— Что он делал в Калидоне?

— Приехал якобы мириться. Но при этом смотрел так... Я сразу сказал Палемону, что кентаврам верить нельзя. Кроме Хирона у них не было людей чести.

— Ты его, значит, там застал?

— Мельком. Я как раз собирался выезжать в Тиринф, когда он заявился.

— А что Палемон? — спросила Амфитея.

— Ответил, что устал от всего. От жизни. От ненависти.

Амфитея вздохнула и спрятала лицо в ладонях.

— Мы его бросили... — проговорила она еле слышно.

— Никто его не бросал! — резко ответил Автолик, — жил, как хотел. А я ему не сторож.

Астианакс вспомнил, что совсем недавно слышал эти слова от ванакта.

— Он сказал: «Никто мне не нужен», — напомнил Автолик, — и он не девица, чтобы я его любви добивался.

Амфитея не ответила. Так и сидела, спрятав лицо. Но вроде не всхлипывала. Или нет?

— Так Палемон принял его, как гостя? — спросил Автолик у Глена.

— Да, — подтвердил тот, — а эта тварь...

— Расскажи по порядку, — попросил Иолай.

Глен начал рассказ. Иолай хмурился с каждым словом всë больше, ибо молодой человек отчаянно выгораживал мать. Но сына Ификла обмануть было сложно. Хорошо он знал и дядьку своего, и его жену. Да и историю слушал второй раз, было время еë обдумать.

Гилл тоже слушал брата с непроницаемым лицом, будто половине слов его не верил.

Автолик знал, что к родной матери братья относились по-разному. Старший — прохладно. Вроде и любовью не был обделëн. Или был? Кто ж теперь скажет? Чужая душа — потëмки.

А может что-то знал о своей любвеобильной матери, чего средний брат и слышать не желал. Тот мать боготворил.

В общем-то вышло всë просто. Безо всяких там козней ванакта и других недоброжелателей. По-житейски. Даже и без Несса, коим, верно жажда мести двигала, тут могло обойтись.

Трезвый Палемон давно превратился в злобную раздражительную скотину, но в подпитии смягчался. А когда заваливался спать, так и вовсе душа-человек. Потому домочадцы старались его подпоить. И родня жены, басилея Ойнея отпрыски в том преуспели, и даже рабы с особым усердием суетились, поднося хозяину кувшин за кувшином. День за днëм.

Всем хорошо. Только Деянире плохо. Обессилел муженëк. А тут ещë и Астидамия с ней мужа делит.

Вторую жену Палемон взял давно, но уже после похода на Трою. Освободившись от власти ванакта, он, прежде чем осесть в Калидоне, некоторое время наëмничал. «Копил на старость». Нанимали его охотно, а в Фессалии, которую Эврисфей так и не смог подчинить, постоянно то тлела, то разгоралась война всех против всех.

Палемон разрушил Ормений, город долопов. Владыку его, царя Аминтора убил, и забрал себе его дочь, Астидамию, в качестве трофея.

Автолик эту историю знал плохо, хотя некоторые досужие люди болтали, будто он участвовал.

Нет, не участвовал. Он в то время мотался между Хатти и Чëрной Землëй.

Сплетники на рыночных площадях потом больше чесали языками не про захваченную царевну, а про роскошный шлем Аминтора. Тот самый, что сегодня Астианакс увидел, висящим на ремне на груди Глена.

Астидамия жила в Калидоне хуже иной рабыни. Будто мышь в кошачьем царстве. Положение еë улучшилось после рождения сына, но она так и не оттаяла. Как еë Деянира вообще со свету не сжила, удивительно.

Один только Глен к ней по-людски относился, что очень странно, учитывая его любовь к матери. Но особенно Глен полюбил своего младшего брата, Ктесиппа, стал малышу другом и защитником.

В общем-то Астидамия в этой истории ничем не отметилась, как бы не старалась Деянира списать не неë внезапную немощь мужа на ложе. Так или иначе, с любовной голодухи она совсем поплыла, так что Несс соблазнил еë, не прилагая усилий.

А дальше всë просто. Он подговорил еë отравить мужа. Нашли они какую-то ведьму, которая приготовила яд, да и провернули дельце. Почти успешно.

— Потом допросили материну рабыню, что рубаху ядом пропитала и вручила Лихасу, дабы отнëс. Она думала, что это навроде приворотного зелья средство. Мужскую силу возвращает.

— Дальше, — попросил Автолик.

— Дальше... Дальше мать с Нессом пытались бежать.

Глен смотрел на раскалëнные угли в круглом очаге в центре мегарона.

Да, пытались бежать. Но богоравный Палемон сразу не умер, умудрился понять, что произошло, полюбовничков догнал и прикончил.

— Нессу он пасть порвал, — закончил свой рассказ Глен, — как тому льву.

— А мать? — спросил Гилл.

— Повесил... — процедил Глен и закончил, будто плюнул, — а потом сам издох.

Гилл дëрнулся, будто пощëчину получил, но ничего не сказал. Отвернулся. У Амфитеи, которая так и сидела, спрятав лицо в ладони, вздрогнули плечи.

В мегароне воцарилось тягостное молчание.

— Что было потом? — спросил Автолик.

— Потом... — Глен посмотрел на Иолая, словно ища поддержки.

— Ты досказывай, — велел Иолай, — меня там не было.

Глен вздохнул.

Сообразив, что может сейчас произойти, за Палемоном поспешил самый младший Ойнид, Тидей. Филоктет запряг лошадей и с ним возницей поехал. А за ними ещё один сын Ойнея, Климен.

Палемон был ещë жив. Деянира висела на суку, на собственном поясе. Климен, как еë увидел, посерел лицом и бросился прочь.

Тидей привëз Палемона домой, где тот потребовал себе костëр.

— Все боялись поджигать, — сказал Глен, — он меня умолял, а я стоял и ждал. Всем запретил ему помогать. Просто стоял, смотрел и внутри такая пустота... Филоктет ослушался.

— Что ты с ним сделал? — строго спросил Автолик.

— Ничего, — ответил Глен, — не до него было. Явились Ойниды с толпой народа. С оружием. Нас убивать. За их сестру.

— Дальше, — скрипнул зубами Автолик.

— Дальше я им орал, что она моя мать и я их гнев разделяю. А они меня не слышали.

— Почему? — спросил давно притихший Астианакс.

— Разум у всех помутился. Смотрели, как отец горел. Молча.

— Молча? — переспросил Автолик.

— Да. Вот только что орал и бранился, на чëм свет стоит, а как занялся огонь, так замолчал и ни слова больше не проронил.

— Может, задохнулся? — предположил Астианакс.

Автолик посмотрел на него с неодобрением.

— Может.

Вновь повисла пауза.

— Чем кончилось с Ойнидами? — спросил Автолик после продолжительного молчания.

— Скверно кончилось, — на этот раз вместо Глена ответил Иолай, который, конечно, уже всю историю знал, — до крови не дошло, но мальчикам и Астидамии пришлось бежать. Больше нам, как видно, в Калидон нет возврата.

— И Тидею, — добавил Глен.

— Почему? — спросил Гилл.

— Он за нас впрягся, — объяснил Глен, — так они ему сразу припомнили, что он-де — сын Перибеи, им не брат.

— Не единоутробный брат, — заметил Автолик, — всë равно кровь Ойнея в нëм.

— Да им наплевать, похоже.

— Н-да... — проговорил Иолай, — беда, короче. Все горшки побили в одночасье...

Все замолчали. Автолик сходил за амфорой, налил всем вина. Глен выпил залпом, Иолай пригубил, Гилл не притронулся.

Астианакс тоже сидел, задумчиво покатывая вино по стенкам чаши, и не спешил пить.

Автолик прошëл в центр мегарона и совершил возлияние над очагом.

— Жертвую сей сок лозы богоравному герою Палемону, сыну Алкея, внуку Персея. Да будет путь его лëгким через реку, да пребудет тень его в покое. И до постигнет его забвение, коего он жаждал столь долго.

Зашипели угли.

Иолай прикусил губу — слова прозвучали двусмысленно. Но всë же ничего не сказал.

— Я слышал разговоры, будто его сам Бог Грозы к себе забрал, — осторожно заметил Астианакс, — прямо с костра, на огненной колеснице.

— Может и так, — сказал Глен.

Брат посмотрел на него с удивлением.

Амфитея отняла ладони от лица, подняла красные мокрые глаза. Спросила:

— Астидамия и Ктесипп у Алкмены? Вы ей...

— Нет, — быстро ответил Иолай, — ей не сказали. Вернее, не стали скрывать, что он умер, но не рассказали — как.

— И как она... приняла это?

— Ну а как ещë? Скрыла лицо. Горюет.

— Значит, вы теперь поселитесь в Тиринфе?

— Да, — ответил Иолай, — пока да.

— Пока? — переспросила Амфитея

Автолик сообразил раньше неë:

— Пока не знает Эврисфей, — он посмотрел на Иолая и спросил, — а он не знает?

Иолай покачал головой.

— Даже если нет, — сказал Гилл, — отсрочка у нас небольшая.

— Отсрочка? — удивилась Амфитея, — вы думаете, он попытается...

— Может и нет, — сказал Автолик, — может уймëтся уже и оставит вас... Всех нас оставит в покое. Во многом это теперь зависит от Адметы.

— Почему? — спросил Астианакс.

— Я расскажу тебе, — пообещал Автолик, — чуть попозже.

— Я бы не рассчитывал, что он угомонится, — задумчиво проговорил Иолай, — нехорошее у меня предчувствие...

Несколько месяцев спустя, Хаттуса

Темнота обступила со всех сторон, маленький светильник не мог справиться с окружающим мраком. Пламя то вспыхивало сильнее, то почти гасло, от лёгкого сквозняка. Слабый огонёк горел в темноте, а вокруг него метались тени.

Можно было зажечь ещё не один, принести сюда, в домашнее святилище много светильников. Зажечь огонь на жертвеннике, да не простой, а положить туда ладан и мирру. И молиться тысяче богов, приносить им жертвы, просить о милости.

Всё это было сделано. Много жертв принесли на алтари в храме Хаттусы. Не меньше в домашнем храме. Всё напрасно.

Пошли уже вторые сутки с тех пор, как у Карди начались роды. Но ни повитухи, ни жертвы и молитвы в храмах не помогали. Карди заходилась криком, то и дело у неё шла кровь, но ребёнок никак не мог появиться на свет.

Хастияр поднёс светильник к статуе Матери Богов. Каменное лицо великой богини, прародительницы равнодушно глядело на смертного, лицо изваяния словно говорило, что жизнь и смерть только в воле её. И не по силам человеку что-либо изменить.

Обычно Хастияр приносил жертвы и совершал обряды с изрядным равнодушием. В глубине души он считал, что богам нет дела до рода человеческого, они редко вспоминают о людях. Но сейчас его охватило отчаяние. Что он мог сделать, чтобы помочь дочери?

Никто не в силах был помочь. Женщины суетились вокруг Карди, но сделать ничего не могли. Только здесь, в дальней части дома, не было слышно её криков.

Оставалось только положиться на волю богов, подчиниться избранному для нас жребию.

Поначалу всё шло хорошо. Вскоре после отъезда мужа Карди узнала радостную новость, из тех, что женщины скрывают поначалу. Пока не удостоверятся, что не ошиблись. Так и она, сначала помалкивала, потом потихоньку рассказала матери, а вскоре уже весь дом ждал, когда случится долгожданное прибавление в семействе.

Карди не огорчили даже вести от мужа. Астианакс прислал письмо, что остаётся в Аххияве на время. Он выполнил оба поручения Хастияра, передал письмо царю Эврисфею и навестил Автолика. Но неожиданно узнал новости, что заставили его задержаться.

Хастияр одобрил решение зятя. Да, письмо к Эврисфею было всего лишь данью обычаям, оно само по себе ничего не значило. Вряд ли великий царь послушается увещеваниям из-за моря. Истинной целью путешествия в Аххияву стало намерение Хастияра привести в действие давние силы. Разбудить старую вражду, раз уже нельзя было решить дело миром.

Только жизнь оказалась куда сложнее и выдала такое, чего и предположить никто не мог. Вести о смерти Палемона даже Хастияра привели в смятение. Да, Астианакс правильно поступил, что остался разведать новости.

Карди не возражала, она не стала расстраиваться, что муж задерживается. Все её мысли занял будущий ребёнок.

— Не будет муж видеть твоих капризов, а как вернётся, так ты ему сына вручишь. Очень удобно, я считаю, — с улыбкой говорил отец.

А у самого на душе кошки ремту скребли — вспоминал он своего сына, что не увидел и первой весны со дня своего рождения. Вспоминал мучения Аллавани, как ей тяжело было носить мальчика. И с девчонками-то маялась, а тут и вовсе. Годы брали своё.

Беспокоиться он начал не сразу и потому теперь последними словами клял своё легкомыслие — полгода назад назад он не нашёл слов, что смогли бы задержать в Хаттусе Махаона, старшего сына Ассулапийи. Тот уехал в Микены, а Хастияр даже беспокойства по этому поводу не ощутил. Подалирий, второй сын великого врача, ещё подросток, что он сможет сделать? А сам великий врач уже покинул бренный мир. Верно, сам Имхотеп избрал своего соплеменника помощником там, в Земле Возлюбленных, и забрал к себе.

Теперь Хастияр изо всех сил гнал тревожные мысли. Получалось плохо. Он старался чаще бывать с дочерью, всё время шутил, иногда невпопад.

Да, беременным положено капризничать. Все об этом знают, только Карди не капризничала, не донимала родственников разнообразными просьбами.

С каждым днём ей становилось хуже.

Она не раздалась вширь, как другие женщины. Наоборот, худела день ото дня. Лицо вытянулось, покрылось какой-то нездоровой желтизной. Тут уже мать всерьёз забеспокоилась. Нашли самую опытную повитуху, из тех, что принимала роды уже много лет.

Повитуха посмотрела на Карди, взяла её за руки, тонкие и исхудавшие. Удивилась, когда узнала, сколько ей лет. На первый взгляд маленькая и худая Карди показалась ей совсем юной девушкой.

— А что же, ты до сих пор ни разу не беременела? Ведь уже который год мужняя жена.

— Ну, до сих пор было один раз. Но сорвалось быстро, — призналась Карди.

Повитуха только задумчиво головой покачала. Всё говорило, что беременность у этой знатной женщины лёгкой не будет.

Верно, последние месяцы для отца и матери стали тревожными. Карди то лучше становилось, то вновь она заболевала. Лежала целый день в постели, жаловалась, что голова кружится и сердце болит.

Хастияр беспокоился о дочери и постепенно забросил дела. Равнодушно выслушивал доклады писцов, ловил себя на том, что не понимает, о чём они говорят. Только долго смотрел на стену и думал об одном и том же. Сможет она родить или нет? Он так хотел внука, наследника. А теперь может потерять и дочь. А дела царства подождут, всё и так в порядке, пока что для Хастияра собственный дом стал важнее. Даже новости, что Хаттусили снова разболелся стали казаться какими-то малозначительными.

Халентува напоминала потревоженный муравейник. Хастияр ходил по коридорам будто в тумане и недоумевал, почему вдруг стало так многолюдно.

Дворцовый двор постоянно переполнен людьми, лошадьми, колесницами. Все куда-то несутся, спешат. Кравчий командует кухонными слугами, те суетятся с подносами и горшками, туда-сюда тащат кувшины. Туда тяжело, назад чуть ли не вприпрыжку, знать пустые.

Как-то, выйдя на улицу, от едва успел отшатнуться от промчавшейся колесницы. Удивлённо проводил её взглядом, отметив, что на ней стоял хазанну города Куссар.

На следующий день во дворце, проходя в Дом Мудрости, он приметил за колоннадой двух человек, что о чём-то негромко говорили. Прошёл бы мимо, но узнал их и с удивлением замедлился. То были гал-нимгир, «Начальник вестников» Ситара и Палияватра, энкур земель возле Пураты.

«Что он здесь делает?» — подумал Первый Страж о последнем.

— И что, записали? — донёсся до Хастияра голос энкура.

— Да. Лабарна и печать собственноручно приложил.

— И где табличка?

— Таваннанна говорит, будто табличка у Варвану.

— Не у Первого Стража?

— Нет.

— Так с Варвану потолковать...

Энкур осёкся, увидев Хастияра.

— Хо, усамувами! Рад видеть тебя!

Хастияр кивнул и сдержанно поприветствовал обоих.

— Что привело тебя в столицу, почтенный Палияватра?

— Дела, дела, — заулыбался было энкур, но тут же улыбку спрятал и с участием спросил, — слышал про твою дочь. Как её драгоценное здоровье? Может, нужна помощь? Есть у меня один лекарь из Бабили...

— Благодарю, — чуть поклонился Хастияр, — умелых лекарей хватает.

— Ох, беда-беда, как не вовремя уехал почтенный Махаони, и как нам всем не хватает великого Ассулапийи.

— Ничего, — ответил Хастияр, — справимся.

Энкур и «Начальник вестников» откланялись. В тот же день Хастияр повстречал во дворце и всё воинское начальство во главе с гал-гестином. Увидел и гал-сашала рядом с таваннанной. Та взглянула на Хастияра, коротко кивнула и поспешила удалиться.

Все как-то странно смотрели на Хастияра, а кто-то даже поинтересовался, не плохо ли ему.

— Скверно выглядишь, усамувами, — сказал Аланталли, «главный виночерпий».

— Ничего. Благодарю, усамувами. Просто устал.

— Тебе бы отдохнуть.

— Спасибо, непременно. Но сначала дела.

— Не бережёшь себя.

Хастияр откланялся и ещё быстрее поспешил в Дом Мудрости. Его обеспокоили слова энкура. Упомянутый Варвану был его первым помощником в отсутствие Астианакса. О какой табличке шла речь, к которой Солнце приложил печать?

Варвану оказался на месте, искать не пришлось.

— Это завещание лабарны, — ответил он на вопрос Хастияра.

— Оно у нас здесь?

— Конечно.

— Пожалуй, я заберу его к себе домой.

— Зачем? — удивился Варвану.

— Суета тут какая-то... Нездоровая, — задумчиво проговорил Хастияр.

Двери отворились и на пороге появилась одна из самых доверенных служанок Аллавани.

— Мой господин!

Хастияр вскочил и, ни сказав не слова, поспешил прочь.

Варвану прошептал краткую молитву Великой Матери. Обо всём догадался.

До конца срока Карди не доходила, едва пошёл девятый месяц, как у неё начались роды. Вот уже целый день прошёл, вторые сутки начались. И не было способа помочь ей.

«Великая Богиня, госпожа моя, мать всего сущего. Если ты откажешь в милости Карди, сердцу моему, прервётся наш род. И никто не придёт к домашнему алтарю и не принесёт тебе жертвы».

«А ведь у меня есть внук», — думал Хастияр. Сын старшей дочери, наследник престола великого Бабили. Но вся забота о внуке свелась для Хастияра к письмам, в которых он просил, чтобы Аннити воспитывала ребёнка в почтении к хеттским обычаям. Чтобы он вырос верным другом и союзником Престолу Льва.

«Нет, не опустеют мои алтари, пусть даже никого из этого дома не останется. Так и будут молиться люди перед изображением Великой Матери, просить за жён и дочерей, молиться о благополучных родах и здоровых детях».

Хастияру вдруг показалось, что губы каменной статуи раскрылись, и она прошептала эти слова. Так явно они прозвучали в голове. Он взглянул на статую.

Что отдать тебе, что предложить взамен жизни маленькой женщины и нерождённого младенца? Он владеет многим, добился многого. Сделал немало, благодаря ему многие люди счастливо живут сейчас на свете. Только всё это малая песчинка перед ликом богов, неотвратимостью смерти, которая приходит ко всем, кому суждено было родиться.

Темнота рассеялась, сквозь закрытые ставни начал пробиваться утренний свет. Вместе с ним растаяло и наваждение. Статуя богини вновь оказалась старым каменным изваянием, а не живым ликом Великой Матери.

Довольно прятаться, решил Хастияр. Вот Аллавани от дочери не отходит, ей куда тяжелее, чем ему.

Дорогу Хастияру перебежала служанка с ворохом окровавленных простыней. Он снова почувствовал, что ему страшно переступить порог и узнать новости. Нет, для подобных дел нужна храбрость особого рода, это не сражение.

Карди лежала в постели, живая. Бледная, будто из неё ушла вся кровь. Хастияр перевёл взгляд в сторону. На руках у повитухи спал младенец, тоже живой. Маленький, с какой-то желтоватой кожей, какая и была у его матери почти всю беременность.

Хуже всех выглядела Аллавани, но пыталась не показывать, как она сейчас устала. Все так были измучены, что сил радоваться уже не осталось.

Хастияр почувствовал, что все они словно расплываются, в глазах у него стояли слёзы.

В полдень к дому Первого Стража подъехала колесница. С неë сошëл один из «сынов дворца» и направился прямиком к хозяину.

— Господин! — сказал он, — поспеши во дворец, сегодня на рассвете наше Солнце стал богом!

— О боги... — прошептал Хастияр.

Значит, сегодня же похороны. По обычаю хоронить царя следует без промедления.

— Похороны будут сегодня вечером, — напомнил «сын дворца», — а завтра соберётся панкус.

— Что? — оторопело спросил Хастияр, — панкус?

— Так точно, господин, — поклонился «сын дворца».

— Но ведь... Нужно много дней, чтобы всех собрать. Со всех уголков царства. Как же можно провести панкус завтра?

— Все хазанну и энкуры уже собрались, господин. Таваннанна позаботилась о том загодя.

— Загодя? — пробормотал Хастияр, и спросил растерянно, — а почему мне ничего не доложили?

— Таваннанна велела тебя не беспокоить, господин. Она сказала, что в доме Первого Стража и без того довольно тревог и забот. Ты нашему Солнцу ничем не поможешь. А завтра начнётся великое собрание, там будут выбирать, кто из царевичей достоин занять Престол Льва.

— Выбирать? — совсем остолбенел Хастияр, — почему будут выбирать? Тукханти же давным-давно объявлен!

— Такова последняя воля нашего Солнца, — поклонился «сын дворца», — сама великая таваннанна бдительно следила за его затихающим дыханием и испросила, кому он завещает царство.

— Что он ответил?

— Он ответил — «Наилучшему». Ближе всех, кроме неё, стоял энкур Палияватра. Он тоже слышал эти слова.

Хастияр побледнел.

«Наилучшему»...