Далёкая гроза

Глава 14. Два льва

Хаттуса

Весна пришла в Хаттусу. Здешний народ уже успел привыкнуть, что зима теперь год от года всё теплей и мягче. Редкими становились снегопады и бури. Всё раньше распускались сады, зеленела трава и расцветал антахшум — цветок весеннего праздника.

Но вот беда — от года к году лето становилось жарче и дожди всё реже проливались на землю Хатти. Крестьянин горько вздыхал, прикидывая будущий урожай. Оставалось лишь надеяться, что боги не лишат людей милости, даруют и тепло вместо жары, и дожди, и добрый хлеб на полях. Надо только ревностно соблюдать обряды, молиться богам, а тысяча богов не оставят смертных без ответных даров.

Оттого, как бы ни были безрадостны приметы и пророчества, антахшум в Хаттусе неизменно оставался весёлым и беззаботным. Вот и нынешний праздник таким вышел. Народ веселился, не думая о будущих заботах. Горожане толпились вокруг певцов и танцовщиц, что устраивали представления прямо на площадях. Дарили им подарки, каждый по своему достатку. Иной раз красоткам доставались серебряные кольца и бусы из самоцветных камней и заморского стекла, а бывало, что и свежий хлеб считался хорошим подношением.

Народ старался не отставать, подпевал и плясал вместе с уличными музыкантами. Всё смешалось, столица погрузилась в ежегодную весеннюю суету. Суровым львам, что охраняли ворота Хаттусы, надели на головы венки из антахшума и свежей травы. Не будь праздника, за подобное шутники получили бы уже палкой от городской стражи. Но сегодня позволено многое.

Весёлый шум и праздничная неразбериха царили не только на улицах, но и в домах знатных сановников. Те, кого пригласили к столу лабарны, собирались во дворец с особенным усердием.

«Первый Страж» Астианакс, разумеется, неизменно во всех делах лабарны присутствовал. С самого рассвета начались сборы, слуги сновали вокруг молодого хозяина, а жена строго следила за их работой и командовала. То цепь серебряную требовала заменить, ибо та потемнела, то расправляла складки на плаще, затканном синим узором, следила, чтобы плащ не закрывал длинную хурритскую рубаху с приклёпанными серебряными бляшками в виде кедровых шишек. Она так старательно подошла к его облачению, что Астианакс потерял терпение:

— Хватит уже! Я же тебе не эйя, чтобы на меня всякую ерунду вешать!

— Эйя я попроще украшаю, — невозмутимо ответила Карди, — надо прилично одеваться. Во дворец и наместники с дальних окраин приедут. А там понятие такое, что надо самое дорогое на себя надеть. И каждый день другое. Если платье золотом не блестит, значит беднота. А нам сейчас пристало всем показывать, что дела у нашего дома идут хорошо и мы царской милости не растеряли.

Астианакс вместо ответа вытащил край плаща из рук Карди, всем видом показывая, что не желает больше заниматься подобными пустяками и пускать пыль в глаза дорогой одеждой.

Карди почувствовала его настроение и сказала:

— Нет, конечно, можно пойти во дворец в том старом плаще, который ты надеваешь, когда с Хешми ходишь пьянствовать.

— Когда это я с царём пьянствовал? — возмутился Астианакс.

— Каждый день, вчера, позавчера, два дня назад, — спокойно ответила ему Карди.

— То не пьянка, а пир, угодный богам, — Астианакс решил не поддаваться на подначки жены, — и там я был не в старом плаще.

— А, вот так это теперь называется?

— Это от первых царей так называется.

— Нет уж, когда моего мужа слуги за полночь приносят домой, это точно богам не угодно.

— Не ворчи, ещё три дня и всё закончится.

— Четыре. Или сегодня угодного богам пира не будет?

— Будет, — буркнул Астианакс.

— А в объезде вы пить, конечно, не станете? — вздохнула Карди.

Астианакс не ответил.

Карди тоже не стала продолжать. Ей не хотелось ссориться, но было обидно, что Астианакс едва ли не каждый день бывает у лабарны, а говорят они при этом о сущих пустяках.

Новости государства ей приходилось выведывать окольными путями. Карди бывала во дворце редко. Но когда ей удавалось увидеть царя, он делился с ней действительно важными новостями. Лабарна рассказывал о делах в столице и отдалённых городах, о письмах наместников и градоправителей.

— Мы разговаривали о новом храме, который хочет построить Хешми. Он так увлёкся, что только о нём и думает, — сказал Астианакс.

Он понимал, зачем жена интересуется дворцовыми новостями — чтобы написать о них отцу.

— Чего-то долго думает. Отдал бы уже приказ строить.

— Так беда в том, что он никак не может решить, каким именно должен быть великий храм. Вот и просит меня рассказать о том, что я видел в Аххияве и на побережье. Ну, дабы случайно не повторить чужеземные.

— А то послы втайне потешаться станут? — усмехнулась Карди.

За дверями раздался громкий плач. Карди и Астианакс обернулись. В комнату вошла нянька, которая на руках несла их маленького сына.

— Что случилось, Хиланни, солнышко? Кто обидел зайчика?

Карди хотела взять ребёнка, но нянька засуетилась:

— Не бери, госпожа! Он такой тяжёлый стал! Ты же спину себе сорвёшь!

Астианакс подошёл к ним, сам взял сына на руки. Малышу уже исполнилось два года, с каждым днём матери всё тяжелее было поднимать его. Карди нередко жаловалась на боли в пояснице.

Причины слёз выяснились быстро. Утром малыш проснулся и не нашёл рядом с собой любимой игрушки — расписной деревянной лошадки. Оттого и разрыдался.

На руках у отца Хиланни плакать перестал. Астианакс показал ему изогнутый железный кинжал в дорогих ножнах. Их украшали чеканные серебряные накладки из Аххиявы, на них изображалась охота на льва. Воины-охотники прикрывались от царя зверей огромными выпуклыми щитами, похожими на два срощенных чана. Щиты такие Хасти видел во многих мегаронах Аххиявы. Они висели на стенах. Все принадлежали прадедам. Ныне на войне такие не применяли.

Карди вздохнула и присела в кресло. И тут же почувствовала, что сидеть-то ей неудобно. Что-то мешает. Она осмотрела кресло, потом свою одежду, а затем с досадой развязала и сняла пояс. К нему она постоянно подвешивала кусочек полотна, затянув его кожаным шнурком. И так получилась маленькая сумочка, в которую Карди складывала всякую мелочь. Она разложила находки на подоле платья.

В сумочке нашлись две больших стеклянных бусины, сломанный костяной гребень, и потерянная лошадка, у которой оторвался хвост. Он был сделан из настоящего конского волоса, но ныне исчез и находился неизвестно где. Ребёнок, у которого резались зубы, часто тянул в рот всякую мелочь. Потому Карди тщательно следила, чтобы сын не проглотил какую-нибудь штуковину, собирала их в комнате и складывала в сумку.

Выходит, она вчерашним вечером убрала сломанную игрушку от ребёнка, а сама об этом забыла. Все дни для неё слились в один. Даже найденные бусины оказались разными, а ей нечего вспомнить о прожитых днях. Забегалась. Когда устало о том жаловалась Астианаксу, тот недоумевал:

— А няньки на что? Мы чай не бедняки, чтобы ты сама за ребёнком ходила.

— Ох, Хасти, говорят же — у семи нянек дитя без глазу.

— Так ты следи за няньками.

Она лишь рукой махнула, дескать — «не понимаешь и не поймёшь». Он в ответ только фыркал и звал её наседкой.

Карди вдруг поглядела на себя со стороны и ужаснулась. Одета она в домашнее платье из тёмной шерсти, волосы заплетены в простую косу, повязаны платком. И сидит рядом с роскошным Астианаксом, который и сегодня явно будет самым видным из знатных людей Хаттусы.

А ещё там полно размалёванных кадишту и танцовщиц. Бывают и такие, что по моде мицрим не очень одеты. Их пару лет назад с поздравлениями брату своему, и соболезнованиями о том. что великий Хетесер-Хаттусили последовал своей участи, целую дюжину прислал Риамасса Майамана. Бедняжки, тяжело им тут пришлось. Зелёная зима в Хаттусе ещё ничего, а белая — ужас и смерть.

Так недолго до беды. Карди несложно было догадаться, что ей может угрожать. Как бы отвечая её мыслям, Астианакс отдал сына няньке и сказал:

— Ну, мне пора ехать. Раз всё у вас в порядке. Да, я совсем забыл тебе рассказать, что вчера к царю приехал гонец с письмом от Курунты. Хешми тут же заторопился к себе в покои — читать. Сегодня, наверное, расскажет.

Карди подняла голову и с недоумением посмотрела на мужа. Это же главная новость! Письмо от Курунты, первое за полгода. О планах на новый храм она слышит разговоры уже несколько месяцев. А тут о таком важном событии ей походя сообщают. Да и вообще мог умолчать. Не оправдывает она звания наследницы Хастияра. А ведь обещала отцу, что продолжит дело его жизни.

Или «Первый Страж» вовсе не забывчив, как она подумала, а взялся оберегать её «от лишнего»?

Нет, вряд ли. Скрытности за ним она не замечала. Просто пьют с лабарной чуть не каждый вечер «для здоровья, дабы кровь обновить», а последние дни так и пуще прежнего. Богов ублажают. А поутру марнуву от головной боли и всё по-новой.

Пора уже что-то с этим делать. И ему, и ей. Мысли у Карди закрутились, будто спицы в колесе. Надо ей самой поехать во дворец. Не беда, что на совет она не попадёт. Посидит пока со жрицами из свиты таваннанны. А лучше них никто не расскажет дворцовые новости.

— Да, а я вот тоже совсем забыла! — торопливо сказала Карди, — я же обещала тётушку повидать. Она звала нас с матерью на посиделки. С бабками о старых обрядах поговорить, что ныне мало вспоминают.

— Зачем? — спросил Астианакс.

— Да всё из-за того нового храма, что собрался строить Хешми. Ну, в «нашем месте», помнишь?

«Нашим местом» они звали кольцо скал неподалёку от Хаттусы. Когда Астианакса только привезли из Трои, «жених и невеста» в компании с царским сыном и другими детьми знати играли там в «сражение с касками» и разбудили дремавшего Хамс-Хартаггу, который зарычал, как его собственный «дед», мёд ведающий. Потом оказалось, что Хартагга туда регулярно ездил молиться. Рассказал, что это «место богов». Пудухепа очень этим заинтересовалась и нашла древних бабок, которые подтвердили — да, ещё во времена хаттов там богов чтили. А потом, почему-то, забыли.

Много лет прошло, вот, вспомнили. Хешми неожиданно проникся. Вернее, не Хешми, конечно, а великий лабарна, Солнце, Тудхалия. Четвёртый этого имени.

— Ты собраться не успеешь, — усомнился муж.

Он прикинул, сколько времени у Карди ушло на то, чтобы помочь ему одеться. А женщина точно уж провозится до полудня, пока будет наряжаться.

— Нет, я успею! — сказала Карди, — я быстро!

Она выбежала из комнаты и действительно вскоре вернулась. В тёмно-зелёном платье, в вышитом плаще, в богатых золотых украшениях. Только на причёску не стала времени тратить, просто надела покрывало, а поверх него цепочку с подвесками из янтаря.

Астианакс несколько опешил, когда Карди показала ему табличку, что собиралась передать Пудухепе. Оказалась она счётной записью, сколько и чего потребно для строительства храмов.

— Это ты сейчас успела написать? — удивлённо спросил «Первый Страж».

— Да нет, давно уже. Всё случая не было показать тётушке.

Астианакс только глазами похлопал. Ему и в голову не приходило, что жена может заниматься ещё чем-то, кроме дома, ребёнка и руководства слугами.

— Отомри! — весело шепнула ему на ухо Карди.

Он взял жену под руку и отправились они во дворец.

Приехали туда вовремя, даже успели до начала большого собрания увидеться с царицей. Карди смиренно поклонилась тавананне, испросила позволения побеседовать со жрицами. Пудухепа любезно встретила племянницу, стала хвалить её за щедрость и усердие в почитании богов.

Астианакс удивился жене снова, ведь Карди в последнее время наедине с ним сетовала на несправедливость поступков Пудухепы, которая после смерти Хаттусили становилась всё более властной и суровой.

Дома Карди тётушку постоянно осуждает, а тут такая покорность.

Но обдумать сие открытие ему не пришлось, ибо начался пятый день празднования и разум «Первого Стража» заполонила забота, как бы не начать зевать на многочисленных обрядах, вставать туда, куда ему следует, делать и говорить то, что человеку его положения назначено. И тихонько радоваться, что обязанностей не так уж много. С царём и царицей близко не сравниться.

Тем необходимо было почтить и Бога Грозы, и Богиню Солнца города Аринны, а также тысячу богов и богинь страны Хатти. Дабы не оставили смертных без милостей и отвечали на их молитвы.

Обряды, положенные речи и песнопения, жертвоприношения, хождения из храма в храм затянулись надолго. В Хаттусе стояло с полсотни храмов. Астианакс порядком устал. Он прожил здесь много лет и большую часть взрослой жизни участвовал в храмовых церемониях. Но так и не привык к их обстоятельности и тщательному, многочасовому распорядку.

Только ближе к вечеру царь, царица и ближние собрались на обед в узком кругу. Есть никому не хотелось. При кормлении богов и мяса, и хлебов людям довелось отведать столько, что кусок в горло уже не лез. Стол, однако, ломился от блюд. Тудхалия оценил труды главного кравчего серебряным перстнем и повелел всем слугам и музыкантам удалиться.

Когда двери в обеденном зале закрылись, первой начала речь Пудухепа. Она учтиво обратилась к Арийе, который сидел с дальнего края стола, не на самом почётном месте. Но тавананна решила выделить его среди прочих, отмеченных её прежними милостями:

— Почтенный Арийя! — сказала Пудухепа, — я много размышляла над твоими словами. Тогда ты сказал, будто я мало внимания уделяю коренным хеттским городам. Мне горько было это слышать, но ныне признаю, что ты говорил справедливо. Верно, сами боги внушили тебе эти мысли и заставили донести их до нашего слуха. Впредь и я, и лабарна будем уделять им особое внимание.

Присутствующие обернулись к старику. Арийя гордо поднял голову, хоть любезности царицы стали для него неожиданностью.

Пудухепа продолжала:

— Следует нам больше почитать богов, не оставлять без внимания их алтарей и храмов. Потому я, и лабарна Солнце задумали строить в Хаттусе великий храм. Сие и хотим сказать мы уважаемому собранию — этим летом начнём его возведение. Неподалёку от города, там, где скалы будто сами образуют стены. В давние времена в этом месте почитали богов и звали средоточие силы. Там и будет храм Бога Грозы и богини Солнца города Аринны, и ещё тысячи богов Хатти.

Раздались слова одобрения. Царица выждала, пока они затихнут, и заговорила вновь:

— Богам угодно, чтобы на земле закона Хатти жило множество племён и народов. Говорят, они на разных языках и чтят богов именами, иной раз нам незнакомыми, но только на первый взгляд. А на самом деле почитают одних и тех же, ведь известно, что имён у Бессмертных куда больше, нежели их самих. Потому наш храм объединит всех богов страны Хатти. Чтобы никто не остался без должного почитания. Как в хорошем роду чтят старших, но не забывают и о младших, так и мы построим великий храм, в котором будут чтить всех небожителей. С тем и воцарится мир и благоденствие на земле Хатти!

Вельможи, коих в ближнем кругу собралось всего две дюжины, начали переглядываться. Характер Пудухепы знали хорошо, потому и не торопились сразу выступать с полным одобрением её слов.

Арийя смотрел с недоверчивым прищуром. Как пить дать думал — царица найдёт, как выгородить для богов её родины лучшие алтари в храме. А за красивыми и правильными словами скрывается коварство.

Пудухепа выждала немного, она поняла, что старик не настроен явно ей противодействовать, потому и сказала:

— Пока мы будем обсуждать, как строить новый великий храм, советоваться со жрецами. Видимо, сама подготовка займёт не один месяц. Потому не будем спешить. Пока я же благодарю «Первого Стража» и его жену, благородную Карди, за щедрое пожертвование на будущий храм.

Астианакс оторопело кивнул.

Пудухепа откинулась на спинку кресла, всем своим видом показывая, что закончила речь.

— Теперь поговорим о делах не менее важных, чем божественные, — тихо сказал лабарна.

Он наклонился вперёд, опёрся о подлокотники трона, украшенные резными фигурками львов. Тудхалия внимательно оглядел собравшихся, будто намеревался проникнуть в мысли каждого. Сейчас он казался много старше своих лет, от прежнего легкомысленного юноши и следа не осталось, Тудхалия выглядел непреклонным и суровым.

— От первых царей, от самого Анниты Куссарского и великого Лабарны повелось, что сила нашей державы в единстве. Все жители великой Хатти должны быть заодно, к какому бы роду и племени не принадлежали, каким бы богам не молились. И единство между разными городами Хатти должно быть, как крепкий род. На том стоит благополучие державы. Но в наши дни единство дало трещину.

Тудхалия мрачно оглядел собрание. Пока вельможи смотрели на него, не понимая, о чём речь. Царь продолжал:

— Пусть Ситара, начальник над вестниками прочтёт письмо, что получили мы вчера от нашего брата Курунты.

По знаку царя гал-нимгир вышел на середину залы и начал читать табличку с письмом. Астианакс внимательно прислушивался к посланию, но у него перед глазами сейчас стоял Курунта, будто рядом был, в главном зале. Даже голосом Ситара показался вдруг похожим на голос царевича, друга детства.

— Так говорит Курунта, сын Муваталли Великого, героя! Брат мой, Солнце лабарна, приветствую тебя! У меня всё хорошо.

Дальше шло обычное приветствие, в котором Курунта желал всяческих благ царственному родственнику. Курунта расписывал, что у него всё хорошо, новая жизнь в Киццувадне ему нравится, полны его закрома, здравствуют воины, холёны кони и крепки колесницы энкурова войска. Чего и брату он желает. А из печалей лишь тоска по столице, да прежним друзьям.

А ещё беспокойство за брата. Ведь если боги рассудили так, что Тудхалия теперь великий царь, значит, судьба ему досталась неизмеримо тяжелее, чем Курунте. Дело, однако, в том, что Солнце ныне окружают не только искренние и верные друзья, но и те, кто ради царских милостей пойдёт на любую ложь.

Потому следует дорожить теми, кто без боязни говорит правду царю. И один друг с речами правды всегда надёжнее, чем целая сотня лживых льстецов.

Оттого Курунта и не смог промолчать и утаить от брата важную новость.

Тут Ситара запнулся. Увидел строки, что шли дальше. Он поднял испуганный взор на лабарну. Тот лицом напоминал каменную статую, а взглядом будто молнии метал.

Ситара снова опустил глаза на табличку. Взял себя в руки и продолжил:

— Писал мне брат мой, Урхи-Тешшуб...

В зале стало очень тихо. Слышно, как муха над спелыми фруктами жужжит.

Имя свергнутого царя уже много лет оставалось под негласным запретом в Хаттусе. До сих пор никто не осмеливался говорить о том, что общается с Урхи-Тешшубом. Ситара снова посмотрел на царя, Тудхалия кивнул — можно продолжать.

— Знаю, огорчишься ты, брат мой, когда узнаешь, что Урхи-Тешшуб писал мне. Но речи его заставили позабыть о старых обидах. Урхи-Тешшуб написал, что он стар годами и боги не замедлят призвать его. А на поля Веллу следует являться с чистым сердцем, рассчитавшись с земными долгами и обидами. Потому Урхи-Тешшуб и писал мне, ибо не осмеливался обратиться к тебе. Он получил важные новости от одного известного нам человека из Бабили, что всегда был другом Престола Льва. И пользовался большим доверием Хастияра. По словам его выходит, что в Ашшуре известны все наши замыслы. Шалману-Ашшаред обедает в Ашшуре, а за столом рассказывает, какие новости в Хаттусе, кого привечает за трапезой лабарна Солнце. Так говорил Шалману-Ашшаред — у отца нынешнего лабарны было много воинов и колесниц, а сын его молод и наивен. Хочет чужие земли воевать, а того, что у него в доме делается, не ведает. Ведь за столом лабарны Солнце хлеб едят и вино пьют одни предатели, что блюдут свою выгоду и за спиною царя Хатти недоброе замышляют. А главный среди отступников — энкур Палияватра. Он царю Ашшура служит, и себе служит, а страну Хатти давно продал, как овцу на торге.

— Ложь! — вскочил Палияватра.

— Сядь! — рявкнул Тудхалия, — и слушай! Потом получишь слово, оправдаешься. Если сможешь. А сейчас помалкивай!

Палияватра сел, свирепо вращая глазами.

— Продолжай! — велел царь.

— Предательство Палияватры и сам Хастияр раскрыть не смог, не по силам старику сие, — запинаясь и пугаясь своих слов продолжил чтение Ситара, — да и отпираться он будет, выгораживать себя. Однако, у этих слов свидетель есть.

— Свидетель... — прошипел Палияватра.

— Это Эхли-Шарри, правитель Иссувы. Он с людьми Ашшура говорил и про измену энкура Палияватры от людей Ашшура стало ему известно. Многим ведомы дела подлых изменников, однако лабарна Солнце себя врагами окружил и о измене ничего не знает. Оттого Урхи-Тешшуб и не решился писать тебе, ибо считает, что ты поверишь Хастияру, а не ему.

Эхли-Шарри, приехавший на антахшум, как раз в год пристало верному вассалу Хатти, побледнел, но встрять не осмелился.

Далее, по обыкновению, Курунта снова желал всяческих благ и процветания лабарне Солнцу. Но последних слов письма никто не слышал. Будто Бог Грозы разгневался на своих неверных почитателей и поразил тронный зал молнией. Таким невероятным было обвинение Курунты, высказанное по словам его старшего и единокровного брата Урхи-Тешшуба.

Первым не выдержал Арийя. Только замолчал начальник над вестниками, как старик вскочил и закричал, указывая на Палияватру:

— Я так и думал, я знал! Двурушничает энкур! Себе служит и царю Ашшура! А в Хаттусу приедет и глаза отводит лабарне и таваннанне. А мы тут всё ждали, когда же к нам вторгнется великое войско Ашшура, которым стращал Палияватра. Когда же на нас нападут несметные толпы из купцов братства Каниша да караванщиков, пригонят на нашу погибель тысячи ослов и продажных девок. Забросают нас оловом из страны Бахир, да всю медь к себе вывезут. Ждали, да не дождались. А выходит — Ашшуру и воевать нет нужды! Всю выгоду им тут же подобные предатели сами и обеспечат!

Арийя снова ткнул пальцем в сторону Палияватры, будто пронзить хотел. У энкура лицо одним цветом с багряным плащом стало. Он, не вставая, ответил Арийе. Не повышая голоса, но со злобой:

— Я вижу, что волосы твои старик давно седы, и век твой долог, да ум короток. Кто же в здравом уме полагает, что я предупреждал Престол Льва об опасности Ашшура по наущению самого царя Ашшура? Разве не говорил я, будто Ашшур опасен для нас? А если бы я продался им, то сказал бы, что Шалману-Ашшаред друг и верный союзник Хатти. Боится он и подумать о том, чтобы спорить с лабарной. Так бы предатель говорил. А я иное говорю, вот уже который год!

Тудхалия переводил взгляд с одного придворного на другого. Кое-кто кивнул. Но не те, чьи слова царь счёл бы весомыми для себя. Эти люди пока молчали. Астианакс выглядел как будто растерянным. Пудухепа теребила янтарную бусину ожерелья.

Энкур вопросительно уставился на лабарну, подавшись вперёд.

Царь одними глазами показал — говори.

Палияватра вышел на середину зала:

— А не страдает ли уважаемый Курунта лихорадкой? Не помутился ли его разум? Уж больно легко он доверился этому подлому интригану Урхи-Тешшубу!

— Довольно, — сказала Пудухепа, — не стоит превращать собрание в подобие торга и орать тут подобно ссорящимся бабам. Не к лицу это почтенным и знатным мужам. Надо обсуждать спокойно. Здесь речь шла о правителе Иссувы. Что ты можешь сказать, Эхли-Шарри? Что тебе доподлинно известно?

Эхли-Шарри, муж средних лет, бородатый, наружности скорее митаннийской, нежели хеттской, несколько растерянно оглядел собравшихся. Он действительно рассказывал сыну Урхи-Тешшуба, родичу своему по браку, о подозрениях насчёт двурушничества энкура. Только верных доказательств не имел. Да и говорил он Хартапу о том, чего греха таить, изрядно преувеличив свои обиды, понесённые от энкура. Ну и ожидал, что слова останутся меж ними двоими. А вот как оно вышло.

Правитель Иссувы ответил, тщательно подбирая слова и останавливаясь после каждого сказанного:

— Верно, я говорил с Хартапу, сыном Урхи-Тешшуба. Но никто, ни Солнце лабарна, никто иной не запрещал мне говорить с ним. Всем здесь известно, что женат я на дочери Аммистамру-угаритянина, и через неё состою в родстве и с домом Мурсили...

— Какого Мурсили? — подался вперёд лабарна.

Многие нахмурились. Помнили, что Мурсили Третьим звал себя Урхи-Тешшуб.

— В-великого... — пробормотал Эхли-Шарри.

— Дальше.

— Ну так вот, стало быть... Дальше, значит. В общем, да как можно? Ну то есть, я про те разговоры. Короче, если бы было иначе, я бы не поехал в Хаттусу! Да хоть бы хворым сказался! Но я же приехал. Да и говорил я с Хартапу о разном, всё больше о делах семейных. А тех слов, что в письме сказаны, и не упомню. Может, переиначили мои слова, пересказали неверно.

— Ну, разве на пустом месте хоть что-нибудь бывает? — усомнилась царица, — припомни-ка всё. Обвинения слишком серьёзны, чтобы мы пренебрегали ими.

— Единственное, что я говорил на самом деле, это о недовольстве многих высокородных людей в верховьях Великих рек. Они жаловались на энкура, что тот притесняет их. Похваляется, будто его воля над ними будет. Словно царя над подданными, — тяжело вздохнул Эхли-Шарри.

— Вот оно как! Везде завистники! Оклеветать меня хотят! — Палияватра закричал на всю залу. Его вопли отражались эхом от стен дворца. Казалось, голосом он хочет их обрушить.

Пудухепа приложила руки к вискам. Сейчас у неё нестерпимо заболела голова, она просто раскалывалась от криков, многочасового стояния и обрядов в храмах. Дело представлялось ей пустяковым, но утомило таваннанну до крайней степени. Палияватре не впервой собачиться с знатью Иссувы и Митанни. Они уже не раз жаловались на него. И все их дрязги здесь, в Хаттусе, представлялись пустяшными. Ну как будто соседи ссорятся из-за того, что овцы объели траву на чужом поле.

— Позвать бы сюда Хастияра, — сказала царица, — не так уж он и болен, чтобы не приехал по важному делу.

— Нет нужды, — Тудхалия наклонился к матери, — Хастияр не может знать об этих письмах. Но здесь есть кому за него ответить.

Тудхалия и Пудухепа вместе посмотрели на Астианакса.

Тот встал и заговорил, подбирая слова:

— Происки и подлые интриги Урхи-Тешшуба нам давно известны. Его душа сама суть обман и предательство. Вспомните, как через три года после заключения мира Урхи-Тешшуб объявился в Мицри. И уговаривал великого царя Риамассу нарушить договор с Хатти. Тогда по приказу лабарны мой тесть вновь поехал в дом Риамассы. И великий царь поначалу отвечал ему гневно, что нет Урхи-Тешшуба в Мицри, но Хастияру удалось предъявить видаков. Великий царь Риамасса тогда допросил строго известного здесь многим Верховного Хранителя и выяснилось, что это он Урхи-Тешшуба привечал и укрывал, ибо не оставил мыслей царству Хатти подгадить. Разгневался великий царь на друга своего и отослал, возблагодарив богов, что не попустили преступить серебряный договор. Серебро не потемнело и недостойное не свершилось. А Урхи-Тешшубу повелел Риамасса покинуть пределы Мицри. Так было, и Хастияр то может подтвердить.

Присутствующие слушали не перебивая. Историю сию почти все хорошо знали, ибо Хаттусили тогда здорово бушевал. Однако в обычае Хатти всегда на судилище, слов не жалея, в самую суть проникнуть. И себе, и богам о корнях затруднений напомнить.

— Что же нынешних дел касается, — продолжил Астианакс, — то и о недовольстве высокородных в восточных землях мне ведомо, однако же суть их не позволяет мне энкура Палияватру огульно обвинить.

Пудухепа поблагодарила Астианакса неожиданно тепло и по-родственному. Не так, как беседовала с ним раньше, будто глядя сквозь него. Он по Хастияровой науке такое примечал, да считал, что это от опалы тестя всё. Недовольна таваннанна выбором сыновним на должность «Первого Стража». Ныне же, похоже, Астианакс угодил царице своим ответом.

Пудухепа откинулась на спинку кресла. Улыбалась недолго, головная боль досаждала ей всё сильнее. Царице хотелось поскорее закончить совет, потому она сказала с явным раздражением:

— Я верю, что Курунта написал это письмо, не имея злых намерений. Змеиный язык Урхи-Тешшуба и не таких опутал ядом лживых слов. Не стоит обращать на них внимания и ссориться в угоду старому интригану. Ну, довольно на сегодня?

Она повернулась к сыну, как бы просила его одобрения. На деле царица в этом не нуждалась, но играла роль всего лишь второго лица в государстве, а вовсе не владычицы весьма искусно.

Пудухепа поднялась с трона, но сын не дал ей произнести речи об окончании совета. Арийя, предчувствуя, что его врагу сейчас снова всё сойдёт с рук, хищно раздувал ноздри и хмурил кустистые седые брови, собираясь возмутиться. Однако царь его опередил.

— Нет, не закончено ещё. До главной беды нашей державы мы пока что и не добрались, — неожиданно сказал лабарна.

Он выглядел куда мрачнее, чем в начале совета. Будто пререкания сановников снова добавили лет Тудхалии.

— Не стоит так поспешно отмахиваться от письма. Я, верно, не держу на Курунту зла. Но ныне Палияватру не в обидах обвиняют, а в измене. Так пусть ответит!

Энкур побледнел, будто увидал как оживают львы на подлокотниках царского трона.

— Моё Солнце! Меня оговорили! И вовсе не завистники! Нет, слышал бы ты их речи, моё Солнце! Все эти митанни поминают рассказы своих прадедов, как царили до самого моря. Как сильны были, плевали и на Хатти, и на Бабили, и на Мицри. Ашшур же почитали городишком купцов, не более. Ныне ублюдки мысли себе спутали, кого презирали, того боготворят. Власть Хатти им не мила. Лица голые им противны. Бородатые ближе! Адад-Нерари отхватил кусок от Хатти, стало быть, он в силе. И сын его Шалману-Ашшаред в силе. А про внука говорят, что он и вовсе пращуров достойнее! Великий воин! Воссядет на трон — всем задаст, мало не покажется. А кто сильнее, тому и поклониться должно. Где же сила Хатти? Сгнила давно! Что говорят о Солнце нашем Хаттусили? Да он боялся Ашшура, вот и побежал брататься с вековым врагом, с коим ещё прадеды митанни доблестно бились! И то достойный царь?!

Тудхалия вскочил с перекошенным лицом, но не произносил ни слова. Только желваки играли на скулах. Иные придворные втянули голову в плечи. Астианакс сжал зубы.

Палияватру несло:

— Смешны им башмаки с загнутыми носами, грезят, как напялят пурпурный конас с бахромой! Как будто бородатые позволят! Но им о том талдычить бесполезно! Они уверены, что там их сочтут ровней, надо лишь похоже бороды завить, да славу Ашшуру кричать со стен по десять раз на дню!

— Ты что несёшь! — не выдержал Эхли-Шарри.

— Истинную правду! Да разве один ли царь Иссувы пировал в шатре на берегу Пураты с наследником Тукульти-Нинуртой, поднимая чаши за великий город? Не за Хаттусу, нет! Да каждый хазанну в восточных землях спит и видит, как истинный царь ему на спину свою ногу поставит, а не какой-то там лабарна в нелепом платье и с голым лицом!

Эхли-Шарри косноязычно забулькал, захлебнувшись гневом. Вскочил, наступил на полу длинной канди и едва не упал. Сел и нервно ёрзал.

Тудхалия мрачно смотрел на него, примечая то, на что раньше не обращал внимания. Прямоугольную завитую бороду в первую очередь.

— Мне ясно всё, — сказал он медленно и негромко в мгновенно установившейся тишине.

Лабарна дважды хлопнул в ладоши и в залу вошли четверо мешеди.

— Возьмите этого человека, — Тудхалия указал на Эхли-Шарри, — и отведите в темницу. Его судьбу решу я позже.

— Сын мой, не слишком ли ты горячишься? — встревоженно сказала Пудухепа.

Арийя закрыл лицо руками. Все прочие остолбенели от ужаса. Мешеди схватили Эхли-Шарри за руки.

— Я невиновен! — закричал царь Иссувы.

Его увели.

Вновь воцарилась тишина, такая, что в ушах звенело.

Тудхалия заговорил, глядя в сторону, будто обращался к кому-то невидимому:

— Тяжкое наследство досталось мне, нелёгок удел — сидеть на Престоле Льва. Немало благих дел совершил отец мой и его сподвижники. Только теперь добрые дела злом обернулись. Великодушен был мой отец, простил он Урхи-Тешшуба, позволил удалиться ему с мечом на поясе. Продолжу я дело отца своего, пощажу давнего врага. Не достоин Урхи-Тешшуб, чтобы я измарался об него, когда решил бы отомстить за козни и заговоры. Иной у нас враг!

С этими словами Тудхалия поднялся с трона и ткнул пальцем на восток:

— Ашшур!

Два или три человека одобрительно захлопали ладонями по коленям. Остальные, а были здесь наместники всех земель царства, подавленно молчали.

— Вы слышали, что за слова сказал обо мне презренный правитель Ашшура. Как оскорбил он меня. Значит, и вас всех, и страну Хатти. Такого не терпели предки мои. Когда к Мурсили Великому писали поносные письма, он не молчал, а присылал во враждебную страну войско. И всякий раз боги даровали ему победу. И я молчать не буду! На вражду Ашшура я отвечаю враждой! Мои слова — война и смерть долгобородым!

— Война и смерть долгобородым! — первый подхватил слова царя Палияватра.

Раздались и иные слова поддержки царской воли, но Пудухепа вдруг вмешалась в сей хор одобрения:

— Давайте ещё обдумаем, как следует поступить. Не надо сгоряча принимать такие важные решения.

Астианакс увидел, что царица настойчиво просит его высказаться. Пришлось её поддержать, хотя он только что кричал вместе со всеми «война и смерть долгобородым».

— Да, перед походом следует обсудить, готово ли к нему наше войско? В порядке ли колесницы? Хорошо ли обучены воины? Хватит ли бронзы на царских складах для стрел и копий? Главный виночерпий, хватит ли нам припасов?

Поднялся Аланталли, главный виночерпий. Весь совет он молчал, ни за кого не выступая, а тут не стал дожидаться приказа от царя или царицы, и без колебаний нашёл нужные слова:

— Наше Солнце лишь бровь поднимет, Шалману-Ашшаред тут же от страха околеет! Только границы с Ашшуром пересечём, их войско перед нашим побежит! За три дня Ашшур возьмём!

И уже все, кроме Арийи и таваннанны в восторге колотили ладонями по коленям.

Смеркалось, ночь готовилась вступить в свои права. От прежнего беззаботного праздника и следа не осталось. На головах львов, что охраняли ворота дворца завяли венки из травы и антахшума. Над столицей Хатти дул прохладный ветер. Он принёс облака, что неслись с востока на запад. Заходящее солнце окрасило их багрянцем. Словно огромные полотнища протянулись они по небу.

Гал-сашала, «носящий жезл», со ступеней халентувы возвестил жителям города волю великого лабарны.

Ответом были только крики одобрения и восторга. Если и усомнился кто-либо, то его голоса никто не услышал. Унесло слова тревоги и развеяло ветром, как облака над Хаттусой.

Ашшур

Багряный туман струился перед глазами, окутывал с ног до головы. Он уплотнялся, складывался, будто невидимая рука сворачивала полотнища. Наконец, отступил, и зрение Мурану начало проясняться.

Перед ним открылись занавеси цвета пламени, и он вошёл внутрь. Но куда? Что это за место, Мурану не мог понять. Знал только, что ему туда надо попасть. Все силы приложить, но оказаться там.

Туман стелился уже под ногами, маячил впереди. Его полосы вдруг сплелись между собой, пошли волнами. А потом из багряных волн проступила фигура пятнистого зверя, гибкого и грациозного. На спине у леопарда сидела обнажённая женщина. Пышная грива светло-каштановых волос, белая, как молоко, кожа. Она будто сияла белизной и светилась на фоне золотистого леопарда.

Вдруг зверь исчез, его спина оказалась всего лишь ложем, на котором сидела женщина. Она смотрела на Мурану и не видела, будто слепая.

Да, это была она, Аннити. Всё время она. Мурану протянул руку, но женщина вдруг оказалась невообразимо далеко. Он протягивал руки, Аннити лежала совсем рядом. Он чувствовал её духи из мирры и лилий, но прикоснуться не мог.

Руки болели, всё тело ныло, будто он пробежал весь день под палящим солнцем, так ему хотелось обнять недоступную женщину. Он кричал и звал её, но Аннити не слышала.

Потом всё куда-то пропало, оказалось, что Мурану стоит перед запертой дверью, за которой снова была Аннити. Он просил её открыть, но Аннити говорила, что собиралась спать, сняла платье и сандалии и не хочет одевать их вновь. Потому и не выйдет.

Их разделяла дверь, а стен в комнате не было. И почему-то Мурану знал, просто обойти её нельзя, а засов отопрёт ключ из мыслей Аннити.

Как по волшебству в руках его оказалась табличка с загадочными письменами. Он старался разобрать их, но не мог. Писано было не на аккадском.

Он всматривался в ровные ряды клинышков и сознавал, что, вообще-то, знает язык сей давно. Только забыл.

А теперь вот надо вспомнить. Тогда всё станет хорошо, багряный туман рассеется и Аннити окажется рядом.

Я искала на ложе возлюбленного своего, но не находила. Вышла я из дворца, пошла по городу. Спрашивала, не видел ли кто возлюбленного моего. Но едва я вышла из великого города, как нашла того, по кому тоскует душа моя. Схватила его за руки и привела в дом отца моего. Тот, что стоит за городом Хаттуса, среди полей и садов. Пусть дуют над нами ветры с севера и ветры с юга, а мы будем сидеть в тени гранатовых деревьев. Выйдем в сад и посмотрим, распустилась ли виноградная лоза. Ты скажешь, что я для тебя, как роза среди тёрна. Что ласки мои слаще молока и мёда...

Мурану шептал слова неизвестной песни, старался не упустить ни одного. Всё будет хорошо, надо только вспомнить их, когда проснёшься.

Он проснулся, когда давно уже наступило утро. Багряный туман оказался всего лишь покрывалом, которым он укрылся с головой. Солнечный свет пробивался сквозь тонкую шерстяную ткань, отчего весь мир виделся багрово-красным. Зверя поблизости не было, слова неизвестного языка больше не звенели в ушах.

Рядом с ним лежала обнажённая женщина.

Но не та.

Пышнотелая красотка крепко спала, дыхание её было спокойным. Безумные сны не тревожили кадишту, которая не давала Мурану уснуть половину ночи, демонстрируя тридцать три способа любви.

Но теперь наступило утро. Страсти улеглись, но чувство удовлетворения Мурану не испытывал. Вчера он много пил, сейчас от веселья и следа не осталось. Пришло похмелье.

Неужели нет способа забыться, оставить мучения в прошлом? Похоже, что нет. Ведь его терзает иная страсть, её не залить вином, не заменить другими женщинами. Она накрепко вросла в его плоть, измывается над душой и телом. Как скорпион жалит в сердце. Сейчас её нет рядом, но она ближе, чем другая женщина, с которой он провёл ночь.

Даже дерево опалено её огнём. В шкатулке, под украшениями, якобы присланными из дома в подарок, табличка из дерева, обтянутая куском полотна. А на ней слова великой царицы, чужой жены и его единственной возлюбленной. Всё это она — Аннити. Нет спасения от неё нигде, и здесь, во враждебном Ашшуре.

Вчера ему принесли письмо. От неё. Он прочитал и напился до бесчувствия. Позвал к себе женщину, но ни вино, ни чужая страсть не помогли. И во сне Аннити пришла к нему.

День вступал в свои права, Мурану выпроводил кадишту. Отстранённо смотрел, как она удаляется, покачивая бёдрами. Не одеваясь, спереди прикрылась ворохом дорогих тряпок, а сзади не удосужилась. Зрелище, однако, кровь по жилам не разогнало. Его мысли были слишком далеко.

Мурану кликнул слуг помочь привести себя в порядок. Потом отослал их, проверил, чтобы никто не заглянул к нему, и только тогда вновь извлёк из шкатулки табличку.

Это были стихи. Но сочинила их не Аннити. То была старая песнь. В городе Врат Бога, Бабили, её знал каждый ребёнок:

Он умыл свое тело, все оружье блестело,

Со лба на спину власы он закинул,

С грязным он разлучился, чистым он облачился.

Как накинул он плащ и стан подпоясал,

Как венчал Гильгамеш себя тиарой,

На красоту Гильгамеша подняла очи государыня Иштар:

«Давай, Гильгамеш, будь мне супругом,

Зрелость тела в дар подари мне!

Иштар соблазняла великого героя сладкими речами и посулами, обещаниями богатства и великой власти. Но Гильгамеш отверг богиню:

Ты — жаровня, что гаснет в холод,

Черная дверь, что не держит ветра и бури,

Дворец, обвалившийся на голову герою...

Он сказал много слов и каждое — нож в сердце. И вот теперь эту песнь прислала Аннити.

Мурану читал обвинения Гильгамеша, но видел в них, как в зеркале самообличение той, для кого восходит солнце:

Я светильник, что гаснет во тьме,

Я печь, что не может согреть в морозную ночь,

Я плита, из-за которой рушится дом,

Я таран, разбивший врата крепости,

Стали рабами из-за меня жители города,

Я как сандалии, стёршие в кровь ноги путника,

Я неверная жена, предавшая своего господина...

Что это и как следует понимать?

Письмо привёз верный слуга, что последовал за царской невестой из Хаттусы и доныне оставался при ней, вот уже много лет. Мурану долго расспрашивал его и тот поведал — на словах госпожа передала, что дела немного налаживаются. Часть недоброжелателей удалось отправить из дворца подальше. Хотя сына она по-прежнему видит редко. Лишь на церемониях и молениях в главные праздники. А просто повидать, поговорить, не позволяют.

— Ты присутствовал, когда она составляла письмо?

— Нет, господин.

— А шкатулку эту видел в чужих руках прежде, чем она передала её тебе?

— Да господин. Шкатулку передал для госпожи человек нубанды.

— Табличка уже была в ней?

— Я не видел.

Мурану сжал зубы.

— Госпожа передала тебе шкатулку в присутствии человека нубанды?

— Да, господин.

Понятно. Хватка Итти-Мардук-балату не ослабевает.

Мурану разгладил бороду и спросил:

— Что ты ещё можешь сказать о госпоже?

Хетт потупил взор и произнёс с запинкой:

— Моя госпожа... была бледна, когда передавала для тебя эту шкатулку. И кусала губы.

— Хорошо. Ступай. Возвращайся в Бабили и передай госпоже, что тот, кто всегда молится о ней и её сыне, понял всё правильно.

Итак, письмо, конечно, писала не она.

«Я неверная жена, предавшая своего господина...»

Мерзкий старикан никак не сдохнет и не преминет напомнить, что оба они сидят у него на крепком кукане.

«Я неверная жена...»

Он скрипнул зубами от злости. Прошёлся по комнате туда-сюда. За этими метаниями его и застал слуга.

— Мой господин, прибыл посыльный от царевича Тукульти-Нинурты.

— Что угодно царевичу?

— Он приглашает тебя присоединиться к нему на охоте. Немедленно.

Приглашает. Немедленно.

Что же, наследнику «царя множеств» не отказывают.

— Пусть подготовят Хранимого Нергалом. Конечно же я приму столь любезное предложение.

Вороному красавцу, которого он потребовал себе, исполнилось уже одиннадцать лет. Ровесник одного мальчика в Бабили, что живёт во дворце великих царей. Этого мальчика Шамаш-Мурану, отпрыск знатнейшего рода, а ныне посол в Ашшуре мечтал увидеть больше жизни.

Он знал, что это, скорее всего, ему не суждено. Пока царством правит не царь, а нубанда, проклятый Итти-Мардук-балату.

Мурану вышел во двор. К нему подвели жеребца. Мурану ласково потрепал его по шее, прикоснулся губами. Верный друг, который никогда не предаст. Он куда лучше людей.

Жеребёнком Мурану купил его в то лето, когда узнал, что Аннити носит под сердцем новую жизнь. Тогда посол грезил, что добьётся должности воспитателя царского сына. Мечтал, что посадит мальчика рядом с собой верхом ещё до того, как тот научится ходить.

Только это и сбылось, но счастье лишь подразнило его и растаяло, как дымка.

Жеребец покачал головой, приветствуя друга. Рослый красавец, он родился в знаменитой долине за восточными горами, откуда происходили самые высокие кони.

— Застоялся, Нергал? Давай прогуляемся.

Вороного звали Нергал-мурани-пазару — «Нергал бережёт жеребёнка». Мурану, сам прозванный при рождении «Жеребёнком Шамаша», был уверен, что бог не сердится, что он зовёт коня его именем. Ибо Нергал-мурани-пазару поистине был достоин бога войны, хотя тот навряд ли ездит верхом, когда незримо присутствует в битвах. Нет, бог, разумеется, несётся на колеснице. Верховая езда лишь для разведчиков и посыльных. Всем же известно, что сражаться, сидя верхом, невозможно.

Мурану готов был с этим поспорить. Нергал под ним способен не то что сражаться — танцевать по одной лишь мысли хозяина. А уж рубить с коня топором, колоть копьём или метать дротик Мурану наловчился так, как иные стоя на твёрдой земле на своих двоих не умеют.

Многие знатные воины дивились, но хмыкали при этом — Шамаш-Мурану с юности служил послом, ездил в Хатти и Мицри, но в битвах не участвовал. Кроме одной, где Кадашман-Эллиль получил по башке от «царя множеств». Но и там придворный не обагрил меча, ибо вынужден был охранять персону его бездарного величества.

От усмешки в очередной раз не удержался и царевич Тукульти-Нинурта. Лет ему было немногим за двадцать, но возраст определить трудно — наследник красовался великолепной иссиня-чёрной бородой, спускавшейся ему на грудь. Аккуратно подстриженная, прямоугольная, завитая, она изрядно прибавляла лет наследнику великого царя. Борода Мурану гораздо короче. И это тоже стало предметом насмешек. Давно уже ашшурайе относились к людям Кар-Дуниаш с высокомерием. Небезосновательно. Царство кашшу ныне в большом упадке, хотя Хаттусили, желая растормошить Кадашман-Эллиля, и писал ему, дескать — «у тебя же коней — как соломы». Нечего, мол, прибедняться.

Тукульти-Нинурта, разумеется, на охоту собрался ехать не верхом, а на колеснице. На нескольких, с обширной свитой.

Помимо наследника и немалого отряда загонщиков в неё вошли лучшие люди — раби-амурри, тысяченачальник Нинип-Пазур и его заместитель тупсар-амурру Гамил-Нана. Этим доблестным воинам, не очень знатным, выслужившимся из числа герсеку, царевич особенно благоволил. И не упускал случая подчеркнуть, что люди низкого происхождения могут быть куда достойнее высокородных, навроде Мурану, предки которого возвысились задолго до того, как народ кашшу овладел Вратами Бога, воспользовался слабостью города, недавно разграбленного хеттами.

Мурану почтительно приветствовал царевича и обоих военачальников. Он по натуре своей не был заносчив, а годы в Ашшуре, в общем-то этакой ссылке, тюрьме, придуманной для него всемогущим регентом, изрядно способствовали смирению.

Он не раз задумывался, чем обязан столь пристальным вниманием царевича к собственной персоне. Тот, с одной стороны, постоянно приглашал его на пиры и охоты, демонстрируя дружелюбие. С другой поощрял своих приближённых отпускать в адрес посла шутки, нередко обидные.

Мурану держался с достоинством. Он давно уже нацепил непроницаемую маску. Однако царевич не оставлял попыток вывести его из себя.

— Мурану, ты снова на своём «чужестранном осле»? — с усмешкой поинтересовался Тукульти-Нинурта, спустившись по ступеням дворцовой лестницы к колеснице.

— «Жеребёнок Шамаша» — великий доблестью храбрец, — отметил с улыбкой Гамил-Нана, — но льву сегодня может повезти закусить сразу двумя блюдами.

— Разве рука почтеннего тупсар-амурру утратила силу и глаз его ныне неверен? — спросил Мурану, — но даже если так, я спокоен потому, что сам царевич с нами. Уж его-то Энлиль всех богов не обделил своим благоволением.

— Не лезет за словом за пазуху, как всегда, — рассмеялся царевич, — ладно, поехали.

Возницы стегнули коней и колесницы понеслись по узким улочкам столицы царства к воротам. За ними бегом бросились загонщики. Не отставал, разумеется и Мурану. Он научился ездить на Нергале иначе, нежели было принято среди царских вестников. Те на коня садились, как на осла. Да и сами лошади лишь немногим превосходили ослов размерами. Нергал-мурани-пазару уродился настоящим гигантом.

До дикой степи ехать пришлось долго. Окрестности столицы были слишком обжитыми. Загонщики почти не отставали от колесниц, можно лишь подивиться их выносливости, они ведь ещё и со щитами бежали.

Через некоторое время царевич велел устроить привал.

— Понравилась кадишту? — спросил Тукульти-Нинурта посла, — хороша? Надеюсь, не выпила тебе шеду досуха?

— Благодарю, господин, девица выше всяких похвал. Илу же хранит меня и сила со мной.

— Какая же она девица? — хохотнул Нинип-Пазур.

— Как думаешь, может её тоже подарить брату моему? Он же оценил прошлую.

— Как будет угодно господину, — спокойно ответил посол.

Ишь ты. «Брату моему». Не рановато ли ты стал великого царя Хатти звать братом?

Подначки не утихали долго. Царевич с приближёнными весело обсуждали пристрастия Тудхалии по части девиц. Прекрасно осведомлены о подарках посла. Глаза и уши «царя множеств» в Ашшуре повсюду. Тут не то что полезно помалкивать — тут лучше вообще лишних мыслей не иметь. «Жеребёнок Шамаша» давно это уяснил и потому неизменно сохранял каменную невозмутимость.

Наконец, к месту привала подъехала ещё одна колесница и человек на ней сообщил Тукульти-Нинурте, где замечено большое семейство львов. Охотники проверили свои дротики и копья, и двинулись дальше.

Львов услышали издали.

Колесницы остановились с подветренной стороны и люди некоторое время наблюдали за подготовкой прайда к трапезе. Загонщики, прикрываясь щитами и взяв копья наизготовку, двинулись окружать хвостатое семейство.

Львица поймала кулана и два самца его делили. Сначала просто переругивались. Но так, что у безоружного человека затряслись бы поджилки. Да и вооружённые люди чувствовали себя не вполне уверенно. Кровь по жилам побежала быстрее. Голоса царей разносились по равнине на огромное расстояние.

Наконец, один из самцов атаковал соперника, но не преуспел. Получил лапой по морде и ретировался. Сытая львица с интересом наблюдала за короткой стычкой и не заметила, как к туше кулана подкрался шакал и, отхватив зубами кусок мяса, бросился наутёк.

Тукульти-Нинурта, увидев это, рассмеялся и ударил возницу по плечу:

— Вперёд!

Сражение, к коему двуногие вынудили царское семейство, вышло весьма драматичным, несмотря на значительный численный перевес охотников. Самцов завалили всех. Пара самок сбежали. Тукульти-Нинурта взял на копьё самца и одну из львиц. Ещё одного самца, сойдя с колесницы, мечом заколол Гамил-Нана, подтвердив славу сильнейшего воина из числа герсеку. Годы на начальственных постах прыти ему не убавили. На охоту он выехал в панцире, как на войну. Никто не смеялся, все понимали, что вот так, как отваживается тупсар-амурру, с коротким мечом против царя зверей, да если бы ещё без панциря — безумие. Лев всё же сумел опасно хватануть ему когтями бедро.

Мурану тоже убил одну из львиц. При этом его бодрым настороженным скоком выручил Нергал, ибо львица сумела подкрасться сзади.

Старейшая в прайде кошка перед тем, как её истыкали дротиками, располосовала одну из колесничных лошадей.

Когда всё было кончено, царевич лично принялся перевязывать тупсар-амурру и сердито выговаривал ему

— Зачем так подставляться? Да ещё перед самым тебибту?

— Зарастёт, как на собаке, — оправдывался военачальник, — ещё не родился волосатый, который мной закусит.

— Из этих, — царевич кивнул на трупы львов, которых принялись свежевать загонщики, — может и нет.

— А у тех и вовсе кишка тонка, — упрямо ответил тупсар-амурру, великий воин, коего злило, что «царь множеств» держит его ныне «в писцах».

Мурану слушал их разговор и хмурился. Тебибту? «Очищение»? На днях? Это к чему бы? С кем «царь множеств» собрался воевать? Не с великим царём Кар-Дуниаш уж точно. Нубанда, весь такой грозный в Бабили, перед Шалману-Ашшаредом стелется.

Митанни давно под Ашшуром. В общем-то воевать ныне можно или с какими-нибудь северными и восточными горцами или...

«А у тех и вовсе кишка тонка».

С «волосатыми»? Хатти?

Мурану напрягся, судорожно вспоминая, не достигали ли его ушей какие-нибудь обрывки фраз о делах в Хатти.

А ведь и правда. Было что-то недавно такое. Будто бы царёк Иссувы прислал прошение — отдаться хочет под руку «царя множеств». Источник Мурану счёл не слишком надёжным. Не поверил. Как поверить, когда собственные его осведомители молчат, а Палияватра вовсю укрепляет власть великого лабарны на востоке. Как может там образоваться перебежчик при таком сильном энкуре?

Или может?

— А прыток твой «осёл», Мурану, — сказал Тукульти-Нинурта, закончив перевязку, — признаю, напрасно насмешничал. Продай его мне?

— Зачем он тебе, господин? В колесницу не поставить. А ездить верхом — долгая наука. И уж точно не на Нергале её следует постигать, а на смирной лошадке.

— Сомневаешься во мне? — прищурился царевич.

— Нет. Но отдать Нергала — как руку себе отрезать.

— Как знаешь. Зря отказался. Ты не задумывался над тем, что в моей власти решить все твои дела с нубандой?

Мурану медленно покачал головой.

— А ты задумайся.

На обратном пути, немного на доехав до города, Мурану испросил у царевича дозволения отстать. Прогуляться в одиночестве.

Тот позволил.

Мурану дал коню волю. Нергал, разгорячённый опасностью на охоте, нёс его быстрее ветра. Остановиться хозяин пожелал на берегу Идиглат. Прильнул к шее жеребца и в такой позе долго смотрел на воду.

Говорят, нельзя войти в одну руку дважды, но у Итти-Мардук-балату это получилось.

Итти-Мардук-балату очень не любит хеттов, но много лет назад Пудухепа смогла прогнуть его и выдать за юного царя свою родственницу. Именно Мурану ездил за Аннити в Хаттусу.

Посланник выпрямился. Нергал пританцовывал в нетерпении, но Мурану не спешил вновь пускать его вскачь. Закрыл глаза и подставил лицо ветру и солнцу. Сквозь красноватую тьму он вновь видел давно минувшее — пёстрый ковёр безбрежной весенней равнины, ещё не выжженной солнцем.

Мерно ступали белоснежные волы. Скрипели колёса расписного возка. Внутри сидела испуганная девушка, разодетая, как дорогая кукла.

Мурану ехал рядом на гнедом, своём тогдашнем коне. Временами просовывал в возок сорванные цветы, а девушка плела из них венки.

И улыбалась, позабыв думы о пугающей неизвестности. Потом снова начинала грустить. Когда он видел слезу, бегущую по её щеке, то рассказывал забавную историю. Много их знал, как из бездонного мешка черпал. И девушка вновь улыбалась, даже смеялась.

Ему представлялось, будто они только вдвоём едут по бескрайней степи и нет вокруг сотни людей, роскошной свиты свадебного поезда.

Их путешествие из далёких северо-западных гор к великому городу на берегу Пураты заняло два месяца. Сейчас Мурану вспоминал те дни, как самые счастливые в своей жизни.

Он не хотел мириться с тем, что эта девушка назначена не ему.

«Да преклонят колени государи, цари и владыки, да несут тебе данью дар холмов и равнин...»

Так обещала Иштар герою в сказке. Аннити ничего не обещала, это он, Шамаш-Мурану, готов был положить к её ногам всё, что имел. И прежде всего собственную жизнь.

Он представлял, как будет её обнимать Кадашман-Эллиль, как станет обладать ею. Сердце горело от таких мыслей.

Когда царевичу Бабили едва исполнилось тринадцать, умер его отец, коего великий царь Хаттусили почти уговорил вступить в тройственный союз с царём Мицри, присоединиться к договору, заключённому тремя годами ранее. Новый малолетний царь не мог править сам и всю власть забрал его воспитатель, регент, нубанда. Итти-Мардук-балату. Отношения с Хатти тут же испортились. Хаттусили негодовал, что юному царю не зачитывают письма из Хаттусы (о насыщении дворцов Бабили шпионами позаботился даже не Хастияр, а ещё его отец).

«Ты не зовёшь меня братом и помыкаешь, как рабом», — так от имени царя отвечал лабарне Итти-Мардук-балату.

Пудухепа стремилась исполнить детское желание племянницы и вела свою игру. Тянулась она три года. Кадашман-Эллиль достиг, наконец, совершеннолетия, но не проявил интереса к власти. Хаттусили продолжал увещевать и натравливать Бабили на Ашшур:

«Я слышал, что мой брат стал взрослым мужчиной и имеет склонность к охоте. Я рад, что Тешшуб благословил сына моего брата Кадашман-Тургу. И вот, иди и разгроми землю врага. Не медли».

Эти высокомерные поучения и настойчивые призывы раздражали, а на жалобы Бабили о грабеже караванов в подвластных хеттам землях Хаттусили отвечал невнятными отговорками. В конце концов именно таваннанна преуспела куда более своего супруга (а фактически — Хастияра) и брачный договор состоялся.

Аннити исполнился двадцать один год, когда она прибыла в Бабили и увидела семнадцатилетнего жениха. К тому моменту сердцем её безраздельно владел Мурану, не прошло даром их тесное общение в пути. От вида мальчишки-царя она пришла в ужас. Тот оказался полной противоположностью тому образу, что девушка себе нарисовала. Невзрачный, неумный, он не желал принимать на себя забот царства, хотел лишь развлекаться.

Ей было с кем сравнить. Благородный, образованный и добрый Мурану. Она влюбилась в него без памяти. Но печать сокровища надлежало сломать царю, что он и сделал, ещё сильнее отвратив Аннити от себя.

И вот тогда пришло время «Жеребёнка Шамаша». Лишившись девственности, Аннити в дальнейшем умело избегала супружеской постели, оказывалась в ней редко и всегда с точным расчётом. А Мурану весьма преуспел в спаивании царя и подкладывании под него самых красивых кадишту. Аннити же раскрыла для своего возлюбленного объятия. Забеременела она удачно — никто не заподозрил, что отец ребёнка вовсе не царь.

В то время Итти-Мардук-балату оказался оттеснён от трона, но нашёл в себе силы восстановить положение и продолжил игру. Он был чрезвычайно опасным соперником.

Иной раз Мурану казалось, что в его страсти есть изрядная доля злорадства. Ему нравилось, как Аннити с пренебрежением рассказывает о Кадашман-Эллиле. Какие у него холодные и потные ладони, как он отвратительно стонет и глаза закатывает, как ей противно чувствовать его в себе.

Аннити со смехом рассказывала, как щедро подливает мужу крепкое гранатовое вино из Мицри, и золотое вино из Аххиявы. И в каждую чашу добавляет по капле макового отвара. Так что царь давно уже не может овладеть женой.

Мурану и не сомневался в своём отцовстве. Смотрел на малыша Кудур-Эллиля и видел собственное отражение.

Хаттусили добился своего и втянул-таки Бабили в войну с Ашшуром. Война сия всем и в Хаттусе, и в Бабили представлялась этакой лёгкой прогулкой, ведь воинств Врат Бога имелось в четыре раза больше, чем у царя Шалману-Ашшареда, но закончилось всё разгромом, бегством и унизительными условиями мира.

Это вновь приблизило к трону задвинутого в тень Итти-Мардук-балату, но Мурану не осознал угрозы, ибо оказался спасителем царя, избавил от позорного плена после проигранной битвы. На некоторое время он даже ощутил себя первым человеком в царстве. Очень ненадолго. Дело летело к развязке.

Любовники были осторожны, встречались редко. Потому Аннити иной раз места себе не находила, неудовлетворённое желание толкало её на странные поступки. Она стала сочинять стихи. Табличкам доверяла свои мысли и мечты.

Это всё и погубило. Одну такую табличку прочитал Кадашман-Эллиль. Нет, там не было имени «Жеребёнка Шамаша». Просто царь однажды приказал своему самому верному слуге принести голову любовника царицы. Кого она там возлюбила, встретив в доме отца своего?

Кадашман-Эллиль был пьян, соображал ещё хуже, чем обычно, но Мурану, хотя и немало размышлял над подобным развитием событий, всё равно оказался к такому повороту не готов.

Всё решил не разум, а разгорячённое сердце.

Мурану просто ударил царя, а когда тот упал, кинул ему на лицо подушку и придавил коленом. В покои вбежала испуганная Аннити. Слуги ей донесли, что разгневанный царь вызвал к себе Мурану.

Глаза её расширились от ужаса, она остолбенела. Мурану сжал её в объятиях и шептал, что всё будет хорошо. Потом несколько мгновений они слышали лишь учащённый стук двух сердец. Что заставило «Жеребёнка Шамаша» обернуться, он и сам не знал.

В дверях стоял восьмилетний мальчик в льняной рубахе до пят. Смотрел на простёртое тело того, кого знал своим отцом. Смотрел, как мать обнимается с тем, кого знал своим воспитателем.

Мурану очнулся и вывел мальчика прочь, торопливо сочиняя царю болезнь. Аннити позвала на помощь, и, захлёбываясь слезам, рассказывала сбежавшимся слугам, что у царя случился припадок после выпитого. Умоляла спасти уже мёртвого мужа.

Кудур-Эллиль стал властителем Врат Бога. А Итти-Мардук-балату пригласил к себе Мурану и обстоятельно рассказал ему, сколько раз, где, когда и даже в каких позах соединялись нагие мужчина и женщина. Женщина была похожа на царицу. А мужчина, почему-то, не похож на царя.

И тут уже Шамаш-Мурану ничего не смог сделать. Он и пронырливого старикана, наводнившего дворец глазами и ушами в два счёта бы придушил. Но тут пришло осознание, что от смерти уже не убежать ни ему, ни неверной царской жене. Потому руки будто свинцом налились.

Итти-Мардук-балату улыбался. Он таки вошёл дважды в одну реку.

Намекнул, что юным заложникам, отпрыскам знатнейших семейств, отданных в Ашшур, необходим старший товарищ.

Мурану подчинился.

Вот уже три года он здесь, в Ашшуре. То ли посол, то ли заложник.

Сын не знает, кто его настоящий отец. Узнает ли? Мурану жаждал этого и страшился одновременно.

Аннити... Как она живёт сейчас, посол лишь догадывался. Это письмо, написанное не ей — второе за три года.

Нубанде достаточно щёлкнуть пальцами и Мурану тотчас умрёт. Захотеть того может и Шалману-Ашшаред. Вообще-то он мало интересуется бытиём посла. Лет великому царю много, другие дела заботят. А вот наследник вполне любезен. Зовёт на пиры, приглашает на охоты. Но не как посла, даже враждебного царства. Как любопытную игрушку, что полностью в его власти, чем и прекрасна.

Он ведь знает, сколько писем Мурану за минувшие годы написал Хастияру, предупреждая об хищных устремлениях Ашшура. О жажде царя Шалману наполнить значение титула «царь множеств» не горделивой ложью, но истиной.

Прекрасно знает.

Нергал недовольно фыркал, требовал: «Ну отомри же! Сам же позвал на прогулку!»

Мурану легонько толкнул жеребца пятками. Пора возвращаться.

Дома его ожидал человек, увидев коего ещё несколько часов назад посол немало бы удивился. А вот теперь нисколько.

Это оказался один из купцов братства Каниша, торговой фактории Ашшура в Хатти, что существовала там уже не один век.

Сей купец имел обширные родственные связи в Канише и нескольких других городах, но сам постоянно жил в Ашшуре. Считался одним из главных поставщиков меди, был вхож во дворец. Оброс связями и там, от поваров до постельничих.

То был человек Хастияра. И вести он принёс тревожные.

— По завершении антахшум, то есть уже через два дня, лабарна намеревается выступить в поход. Аланталли уже вовсю ведёт подготовку. Войско собирается в Самухе.

— Куда пойдёт лабарна?

— В Иссуву. И далее.

— А «царь множеств» отдал приказ начать «очищение», — мрачно кивнул Мурану, — что послужило причиной?

— Точно неизвестно, — ответил купец, — но есть кое-какие слухи, будто энкур Курунта пытался обвинить энкура Палияватру в измене.

— Энкур Курунта?

Мурану сел в кресло, сгорбился, положив подбородок на собранные в замок пальцы.

Почему-то ему вспомнился сегодняшний шакал, укравший мясо у двух разодравшихся львов.