Далёкая гроза

Глава 16. Проклятие и предсказание

Аргос

— Там повсюду костры. Погребальные костры. А вскоре их уже некому будет разжигать.

Три связанных копья установлены пирамидой и увенчаны шлемами. К копьям прислонены огромные выпуклые щиты. Старинные. Этакий шатёр. Домик, в котором мальчик любил прятаться. Как раз по нему, пятилетнему ребёнку укрытие. Главное влезть бесшумно, чтобы не заметили, и тогда можно слушать.

Он часто так делал, подслушивал ночами, не понимая и половины слов взрослых. Сердце замирало от страха и восторга. Он представлял себя лазутчиком в стане врага. Иногда смущался — какие же там враги? Там отец и его друзья. Там великий басилей Адраст, могучий дядя Капаней, дядя Амфиарай, дядя Гиппомедонт, дядя Партенопей.

Хотя, в общем-то не совсем друзья. Или совсем не друзья. Мальчик знал, что дядя Амфиарай отца не любит. Ругаются они всё время.

Дядя Амфиарай большой человек, он родич дедушки, басилея Адраста и на сестре его женат, тёте Эрифиле. Только отец ещё важнее. Он сам басилейского рода, сын Ойнея Калидонского. Сейчас бы царём был там, в Калидоне, только его изгнали. За то, что с дядей Гераклом дружил. Отец пришёл в Аргос и тут дедушка Адраст выдал за него маму, Деипилу, свою дочь. Только мама умерла.

— Люди говорят — троянский бог лютует.

— Так это хорошо. Троянский бог нам не помеха, а подмога.

— Это ещё почему?

— Ну как, всем известно, что троянцы с давних времён с Фивами на ножах, так что их бог нам мешать не должен.

— А как свалим Этеокла, не получится, что бог теперь на нас ополчится?

— Н-да, это интересный вопрос... Что скажешь, Амфиарай?

Голос у дяди Амфиарая хриплый, и будто всегда всем недовольный.

— Троянский бог тому благоволит, кто дружит с Автоликом.

— Так мы с ним вполне себе дружим, — это голос отца.

— Разве?

— Ну как? Я ж к его дочке сватался. Он меня любезно принимал.

Смех. Противный такой. Кто это там смеётся? Вроде дядя Полиник. Он целый ванакт, самый главный, как все говорят. Главнее дедушки Адраста. Только его изгнали и теперь он, вроде как уже не самый главный. И вообще ванактов два. Другой в Микенах. Дядя Атрей. Его никто не любит, все плюются, как имя назовут. Говорят, он самозванец. А дядя Полиник настоящий. Страшный только. Тётя Эрифила говорит, что он — дитя греха.

Мальчик спрашивал, что это такое у дяди Полиника, так тот разозлился и что-то кричал отцу, а отец затрещину дал. А дядя Амфиарай тётю Эрифилу порол плетью, и она плакала потом. И тоже затрещину дала. Мальчик за это нассал в кувшин с маслом, которым она растиралась.

Злая она, тётя Эрифила. А раньше доброй притворялась, «бедным сироткой» звала.

— Он и меня любезно принимал. Он вообще сама любезность. Только два языка у него. И отца он оговорил.

— Если так считаешь, зачем сватался? — это дядя Амфиарай спросил.

А дядя Полиник ничего не ответил.

Молчат.

Слышно, как угольки в очаге трещат. А вот сильнее затрещали. Это, верно, ветку смолистую подкинули.

Тянуло холодом, кожа пупырышками покрылась и зубы застучали. Сейчас бы вылезть, да в одеяло закутаться. Увидят и накажут, больше не подслушаешь. Нет уж, лазутчик голод и холод должен терпеть.

— Так что думаешь, Тидей? Если такой мор у Гераклидов, сколько они ещё в Немее проторчат?

— Не знаю. Но я бы ушёл уже.

— Это не у Гераклидов мор, — проскрипел дядя Амфиарай, — а по всему Пелопсову острову. И до нас докатится.

— Уже, — прогудел могучий дядя Капаней, — видел сегодня в городе бабу, кашлем зашлась.

— Что же делать?

— Что делать? Жертва нужна. Большая. Сто быков, — это дядя Амфиарай посоветовал.

— Где же я столько возьму? — а это уже басилей Адраст.

— У Атрея есть. Пора с ним кончать, — сказал дядя Капаней.

— И толку-то? — возразил Адраст, — мор с неурожаем в наследство получить?

— Выбираться из Пелопоннеса надо, — посоветовал отец, — пусть Гераклиды с Атреем его делят. Вернёмся, как всё уляжется.

— Ишь ты, умный какой, — проскрипел дядя Амфиарай.

— Поумнее некоторых.

— В Копаиде зерна навалом, — заявил дядя Полиник, — надо только отпинать одного вероломного ублюдка.

— Брат на брата... — проворчал дядя Амфиарай, — скверное это дело... Богам неугодное. Не будет удачи.

— До Фив зараза не докатилась, — сказал дядя Амфиарай, — пока. Там и с припасами всё в порядке. И воины у Этеокла в здравии и числе немалом.

— Откуда знаешь?

— Ниоткуда. Знаю и всё. А мы, значит, полезем на Фивы, обдристанные с ног до головы, в горячке — точно всех одолеем.

Чей-то смешок.

— И нечего тогда тянуть. Решай быстрее, Адраст.

— А если на Истме столкнёмся с Гераклидами?

— Вот они как раз и будут обдристанные с головы до ног.

— Нам с Гиллом нечего делить, — сказал отец, — я, скорее, помощи от него буду ждать. Мне он точно не враг.

— Может и не враг, но с какой стати друг?

— С той самой, что я из-за верности отцу их пострадал. Мне они клятвенники.

— Думаешь, Тидей, соблазнить их в поход на Фивы? — спросил дядя Адраст.

— Почему нет?

— А что Гилл за услугу попросит? — это уже дядя Полиник.

— А ты сразу запереживал, что и с Гераклидами расплачиваться придётся?

— Я и так весь в долгах, куда уж больше.

— Да ты не трясись зятёк, я с тебя три шкуры драть не стану.

Зятёк, это потому, что дядя Полиник женат на Аргии, дочери дедушки Адраста.

— Ладно, утро вечера мудренее, — сказал дядя Амфиарай, — спать пора.

— Ты всё время тянешь? Хватит сиськи мять, действовать надо, — пробасил дядя Капаней.

— Действуйте. Только без меня.

Послышались шаги, будто кто-то вышел из мегарона.

— Что это за дела, Адраст? — недовольно спросил отец, — чтобы лавагет аргосский труса праздновал?

— Ты бы с такими обвинениями поосторожнее, Тидей.

Вроде как с угрозой сказано.

— Уж вы-то не ссорьтесь, — сказал дядя Полиник, — я это дело решу.

— Как?

— Как-нибудь. Не берите в голову. А собираться надо уж завтра начинать. Нечего тянуть.

— То верно. Ладно, друзья. В чём Амфиарай прав, так это в том, что нечего тут дальше высиживать. Спать пошли.

Вновь шаги. Расходятся?

Мальчик подождал немного и осторожно вылез из-под щитов.

Возле очага в центре мегарона сидел один человек. Тидей, сын Ойнея Калидонского. Отец.

Услышав негромкий шум, он повернул голову.

— Диомед? Ты что тут делаешь?

Мальчик потупил взор. Всё-таки попался!

Но отец будто бы и не рассердился.

— Ступай спать.

Мальчик осмелел.

— Война будет, отец? С Фивами?

Тидей покачал головой.

— Ступай.

— Возьми меня с собой!

— Ещё слово, Диомед, и я тебя накажу.

Мальчик, понурив голову, побрёл прочь из мегарона.

Тидей остался. Завороженно смотрел на багровые угли.

— Да... Война...

Микены

Арат шёл по рыночной площади. Оделся он по-ахейски, так, чтобы не привлекать внимания здешних жителей. Хотя его лицо в Микенах было знакомо многим, но эти «многие» по большей части обитали во дворце, а не на улицах, где троянский правитель ничем не выделялся на фоне простого люда, местного и приезжих. Вартаспа держался позади в нескольких шагах, временами догонял приама и делился увиденным, если оно представляло маломальский интерес. А интересно Арату было многое. Он сейчас чувствовал себя лазутчиком в стане врага. Вспоминал назидательные речи Атанору:

«Твой дед, а также прежние правители Вилусы не гнушались по рынку ходить и с народом разговаривать. Ведь как это бывает — сидит приам во дворце и доклады выслушивает. Только не всегда люди дворца верны царю. Случается, рассказывают ему, что всё благополучно. А на деле — порядка в городах нет. Вот и скрывают неверные слуги от своего господина истинное положение дел. Но и царь должен бы поразмыслить сам, как узнавать правду в обход многочисленных льстецов. Так что пройтись среди народа — самое верное средство узнать новости».

Урок в общем-то пошёл впрок, вот только будто в кривом зеркале отразился — чем жили соплеменники, народ Вилусы, приам не интересовался уже много лет, пропадая на чужбинах. При этом сам себе нередко говорил — всё, что он делает, все чаяния и замыслы — ради Трои.

Атанору как-то бросил в сердцах злое слово — дескать жажда мести сожжёт внука великого Алаксанду изнутри. Приам лишь огрызнулся в ответ. Да что понимает глупый старик? Стоило разменивать жизнь на месть. Нет, Арат видел иное будущее.

Возрождённая Арцава, о которой мечтал, за которую боролся Пиямараду. Возможно? Конечно! Хатти слабеют. Тот поход Хаттусили в Лукку, заставивший бежать всех искателей тронов, вовсе не убедил приама в силе Престола Льва. Нет, он увидел иное. Старый лев победил молодых потому, что они не смогли, да и не пытались договориться, и лишь мешали друг другу. Вот в чём урок. Нужны союзники.

Его замыслы распространялись шире. Приаму нужна не только Арцава. Он смотрел за море. Пусть старый дурак Атанору видит лишь жажду мести, приам сам себя давно убедил, что это не так.

Арат побывал в Фивах, был принят Тавагалавой. Принят настороженно, но приложил немало сил и обаяния, чтобы разрушить стену недоверия. Не пренебрегал советами хитрой тёщи. И добился многого. Тавагалава ныне ему друг.

Против кого дружим? Против Микен разумеется. В этом они легко нашли общий язык. Тавагалава поверил в искренность обиды приама на выскочку Аттарисия, непомнящего добра. Тавагалава не удовлетворён своим нынешним положением и также полон амбиций. И он зол на брата, который не просто бежал, а укрылся в городе, подвластном Микенам. Пусть Аттарисий и не приветил его — наплевать. Аргос под его рукой. Аргос укрыл Полиника. Достаточно для вражды.

Приам Трои и жаждущий титула ванакта не на словах, а на деле царь Фив действительно могут помочь друг другу. Это так приятно — находить друзей.

Как одолеть Микены? В пору юности Арата старый наставник пытался вложить ему в голову мысль, что это очень непросто. Даже невозможно. И стены крепки и войско сильно. А самое главное — золото. Богат ванакт микенский, и потому чрезвычайно всемогущ. Он может снарядить флот и явиться под Трою, а вот даже великий дед Арата и помыслить о том не мог. Да что дед — Хатти не желали ссориться с ванактом Аххиявы.

Арат знал о хеттской попытке подлить «правильной крови» в род афинских басилеев. Сорвалось. И при этом Афины — это не Микены. Пожиже, послабее. С Микенами такое провернуть ни хитрая лиса Хастияр, ни предшественники его даже не мечтали.

Впрочем, за последние несколько лет столько всего произошло в Аххияве, что приам буквально осязал то, чего не видел, не желал видеть Атанору — неурядицы и междоусобицы точат могучее царство изнутри неумолимо, подобно жукам, сгрызающим прочный корабль в труху.

И приам уже видел прорехи в мощи Микен. Нужно лишь ещё приглядеться, найти брешь в прочном панцире, куда проникнет узкий клинок.

Этим он и занимался, бродя по микенской агоре, спускаясь в нижний город, слушая рыночные сплетни. Перед этим он несколько дней гостил у ванакта, но добился лишь туманных обещаний платы за услугу, неуместных предложений и прочего пустословия, недостойного великого царя. Поистине — Аттарисию далековато до Эварисавейи, за которым, кстати, тоже не имелось всеобщего почитания, как могучего правителя. Тем не менее, именно он привёл рать разорителей под Трою, а не наоборот.

Аттарисий, между тем, с каждым днём всё сильнее упускает упавшее ему в руки сокровище. Как песок сквозь пальцы утекает власть и могущество Микен. Но видит ли это несговорчивый упрямец? Делает вид, что услуга, усадившая его на трон ничтожна. Что ж, у всего есть цена. И у чёрной неблагодарности тоже.

Двое телохранителей шли чуть впереди, раздвигая плечами зевак, однако несмотря на всю их бдительность, они не уследили за мальчишкой, что метнулся Арату под ноги. Приам споткнулся, попытался схватить парня за плечо, но тот, маленький и юркий, легко увернулся. Он будто ласка метался по рыночной площади между людьми, повозками, корзинами и горшками. За ним гнались. Кричали на весь рынок:

— Держи вора! Вора хватайте!

Арат, не поймав мальчика, с любопытством следил за погоней. Она длилась недолго. Как ни уворачивался парень, какие-то доброхоты всё же его отловили.

— Попался, мерзавец! — заорал торговец.

Мальчик понял, что дела его плохи. Вырываясь и извиваясь, он вытащил из-за пазухи надкусанную лепёшку и начал запихивать её в рот, почти не жуя. Рубаха, за которую его держали, затрещала и доброхоты схватили парня за руки, отобрали лепёшку. Пыхтя, обливаясь потом и тряся брюхом, подбежал торговец и отвесил парню затрещину.

Дальше Арат смотреть не стал. Он сюда прибыл не для того, чтобы выручать малолетних воров.

— Который за сегодня? — задумчиво спросил приам у Вартаспы, — и не серебро воруют, а еду. Весело тут в Златообильных, как я посмотрю. Народ счастлив.

Арат посмотрел в сторону дворца ванакта и громко сказал:

— Богато ныне нищих в Златообильных Микенах!

— Да уж, расплодилось дармоедов, — поддакнул купец в немного выгоревшей, когда-то ярко-красной китуне, расшитой белыми узорами.

— Вот и гляжу — всё прибывают, — сказал приам, — в нижнем-то городе лачуг развелось из дерьма и палок — будто рать вражья под стенами.

— Так скоро, глядишь, и того дождёмся, — буркнул кряжистый муж с козлом на плечах.

Козёл глядел на столпотворение людишек царственно, временами блеял.

— Что, совсем плохи дела?

— Да куда уж хуже? По дороге на Немею все поля обобраны. Меньше дня пути и нате вам Гилла.

— В Аргос надо когти рвать! — заявил какой-то парень с мечом на поясе и шлемом из кабаньих клыков, висящем на ремне через грудь.

— Да уж, там тебя встретят с распростёртыми, — хмыкнул козлоносец.

— А что? Слыхал, чего Адраст сказал? Ванакт ему не указка и помогать Микенам он не станет.

— Да ты что говоришь? — зашикали на дерзкого, — чего удумал, ванакт не указка.

— За языком следи, дурень!

— А что мне будет? Я слыхал, от ванакта уже треть войска сбежала. Лернеец Гиппомедонт у Адраста и Капаней, сын Гиппоноя у него. Кто тут остался?

— Верно-верно, надо к Адрасту бежать. Адраст придёт — порядок наведёт.

— А ванакт только в долги лезет, неотдаваемые, — заявил Арат.

— Это какие ещё? — спросил купец в красной китуне.

— Не слыхали? Да троянцам продался с потрохами! Эпидавр приаму отдал и Трезены, — с нотками возмущения в голосе вещал Арат.

Вартаспа оглядывался по сторонам, готовясь к встрече со стражей.

— Это за что же?

— Да за то побоище у Немеи, — сказал козлоносец, — я слыхал, без троянцев Гилл бы уже в Микенах сидел, а так наподдали ему, он и не решается на город идти.

— Как же, наподдали, напугали ежа голой жопой!

— Не веришь? А чего он там сидит, если такой грозный?

— Да просто умный, не хочет всю эту тьму народа кормить, что Пелопоннес заполонила.

Арат заметил, что обсуждают микенцы по большей части Гилла, а не измену ванакта собственному царству, потому ещё раз подкинул с лопаты речей про Эпидавр и Трезены.

Это было неправдой. Атрей ему Эпидавр и Трезены вовсе не предлагал, ни сам, ни вынуждаемый приамом расплатиться за помощь. Сопротивлялся. За ту малую подмогу в виде полутысячи лелегов и пары бродячих отрядов шардана, что сговорил в Пелопоннес царь Трои, ванакт клятвенно пообещал тому во владение Мегары.

Арат тогда недовольно фыркнул, это была шкура неубитого льва. Мегары, как и весь Истм ныне покорились Гиллу и чтобы владеть ими, нужно было сперва разбить Гераклидов.

Помощь троянского царя оказалась недостаточной. Гилла, набравшего около семи тысяч разного сброда удалось остановить на Немейской дороге и тому пришлось отложить поход на Микены. Немея ещё держалась в осаде, но вся округа уже была разорена Гераклидами. Взять столицу у тех не вышло потому, что афиняне не пошли дальше Мегар. Демофонт объявил, мол помощи оказал достаточно, но Арат предполагал, что сына Тесея напугали разговоры, будто по Пелопсову острову распространялась некая болезнь. Слухи о том ширились с каждым днём.

Дела у Атрея шли скверно. Несколько дней назад прибежал гонец из Аргоса с вестью о том, что тамошний басилей Адраст отказался выставлять войско на защиту Микен. Арат как раз в сей момент находился в царском мегароне и новость слышал. Атрей бушевал, рвал и метал, выспрашивая у богов кары на голову Адрасту. На приама ванакт смотрел почти умоляюще.

— Трезены и Эпидавр, — бесстрастно отвечал тот.

На уме у него были великие планы. Арат задумал захватить прибрежные земли, чтобы подобно прежним владыкам моря — критянам, перекрыть все иные пути для торговли. Поставить там своих людей и войско, построить новое великое царство из торговых городов на обоих берегах моря. Для чего и земли-то много не надо, хватило бы нескольких главных портов на перекрёстках морских дорог.

Но в мечтах всё было просто, а на деле намерения приама не спешили осуществляться. Атрей скрипел зубами, но расплачиваться за помощь землями не торопился. Хотя всей душой жаждал получить ещё воинов. Вот тогда, мол, поговорим про Эпидавр. Арат видел, что добиться платы за уже оказанные услуги будет непросто. Ванакт отчаянно торговался. Не желал признавать, что именно троянские козни возвели его на трон.

Ванакт не пожалел золота наёмникам и лелеги вместе с шардана охотно остались на службе. Первые, островитяне, не задумывались о том, чтобы осесть здесь и не требовали земли. Вторые речами приама заинтересовались больше, но в войске их оказалось меньшинство и голос рогатоголовых звучал не слишком громко.

Атрей меж тем вертелся, как уж на сковородке. Половина гекветов сочла его самозванцем и разбежалась по окрестным городам. Особенно много их рвануло под руку аргосского басилея Адраста, который внезапно стал очень родовит и уважаем. Аргос теперь упоминали вперёд Тиринфа.

Дело Арата зашло в тупик. Он не мог предоставить больше помощи ванакту и не получалось спросить за уже оказанную. Дома Атанору отчаянно сопротивлялся тому, чтобы троянские воины отправились воевать за море и потому приам пытался набрать наёмников в Арцаве и на островах, продолжая играть роль Пиямараду. Здесь у него тоже дела шли неважно. Кое-кто начал подозревать, что у царя Трои не очень с золотым запасом и слушать стоит вовсе не его, а ванакта. Приам оказался ненужным посредником.

Что-то надо было с этим делать.

Рыночная суета размышлениям не мешала. Троянцы важно прохаживались между рядами, приценивались к любопытному товару.

— Погляди, уважаемый, вот настоящие критские кувшины! — ухватился за плащ Вартаспы торговец, — из самого Кносса, во дворце стояли!

Вартаспа задержался, осмотрел предложенный товар. Работа критская. На одном нарисованы дельфины в морских волнах, на другом изящная девушка, которая собирает на поляне гиацинты.

Настоящая старинная работа, должно быть и правду когда-то давно они стояли во дворце или дома у какого-то богача. Только вот зачем они троянскому приаму?

Торговец приметил равнодушие во взгляде троянца и заторопился:

— Это критские! Самые что ни есть настоящие! Не меньше трёх сотен лет им, до великого потопа сработаны.

— Не может того быть, чтобы им триста лет было. Просто нерадивый хозяин владел. Видишь, уважаемый, тут краска облезла, а тут в горлышке трещина, — усомнился Вартаспа.

— Богами клянусь, из Кносса они, из великого дворца!

— Э, не гневи богов, они обидчивы. Разгневаются на тебя и покарают, как критян потопом, — сказал Вартаспа, — не старина это, уважаемый, нас не проведёшь. Не могли твои кувшины быть сработаны до потопа. Допотопные должно быть самим потопом в черепки и побило!

— Да и что толку в додревних горшках? — спросил Арат, — их боги что ли обжигали? Вот были бы из серебра, тогда другое дело.

— Да кто тут серебро станет продавать? — спросил кто-то из зевак.

— Не скажи, — возразил другой, пожилой муж в дорогом, но изрядно поношенном плаще, — времена такие настают, что всё с себя снимешь, да на кусок хлеба сменяешь. Скоро будут серебром на горсть муки платить, помяните моё слово!

— Помолчал бы ты, Агафокл, — недовольно поморщился купец, — не накличь беду, не пугай добрых людей. Вы не слушайте его, уважаемые. Не нужны вам кувшины, сюда поглядите. У меня кое-что получше есть.

С этими словами купец порылся в мешочке из грубой шерсти, который висел у него шее, и достал новую диковину. Он развернул кусок полотна и протянул Арату нечто невиданное. Это был медальон из сердолика. Камень величиной едва в половину ладони, но на его поверхности разыгралось целое сражение. Резчик нанёс тонкие линии, изобразив воинов, что сошлись в смертельном поединке. Один, одетый как знатный критянин, лихо поражал противника. Того не спасал даже огромный старинный щит. Остриё критского меча уже готово было пронзить горло воину. Мёртвое тело третьего лежало между ними. А в небе над битвой парила богиня, с крыльями за спиной.

Это была работа великого мастера. Каждая мышца полуобнажённых тел искусно прорисована, казалось, они застыли всего лишь на мгновение и сейчас оживут. Руки мертвеца ещё сжимали копьё, но голова уже безвольно запрокинута.

Арат восхищённо разглядывал работу. Вот это была действительно старинная вещь, нет никакого сомнения, что сделал её критский резчик в прежние времена. Иначе бы он не изображал критянина победителем двух ахейских воинов.

Купец заметил интерес троянца и принялся расхваливать медальон:

— Посмотри сюда, господин. Ты видишь, какие тонкие линии, какой изящный рисунок!

Арат решил купить медальон, но истинному троянцу, даже царю, не пристало покупать вещь без торга, потому он усмехнулся и сказал торговцу:

— Вижу, работа знатная, с этим не поспоришь. Только откуда такая редкость взялась? Гробницу какую разграбили?

Арат всего лишь хотел сбить цену, но торговец не на шутку обиделся.

— Что ты, как можно! Я же говорю, перекупил! Три месяца назад! Богами клянусь!

Агафокл заглянул приаму через плечо и сказал:

— Да уж, если такие вещи распродают, то верно, последние времена настали. Была бы у меня такая красота, ни за что бы не расстался! Верьте мне, боги разгневались и теперь жди беды. Сначала война, потом мор и голод придут! Ждите кары богов!

— Лучше бы ты свой поганый язык прикусил! — купец не на шутку разгневался на Агафокла, — если у тебя несчастье, думаешь, что и у всех остальных одни горести? Конец мира наступает из-за того, что ты свой дом бросил?

— Да разве это только у меня несчастье?! — разозлился Агафокл, — я свой дом бросил из-за того, что Гераклиды огнём и мечом по мирным землям идут. Потому пришлось мне всё оставить, и жизнь спасать! Свою и детей малых! Теперь весь этот куретский сброд моё поместье под Немеей разграбил, по камешку дом разнёс, что мне от деда достался. Теперь я нищий! А дети мои будут не сыновьями телеста, а голодранцами!

— Э, добрый человек, — вмешался Вартаспа, — к ванакту тебе надо пойти, помощи просить. Ведь Немея под защитой Микен, великий царь тебе помочь должен! Ты, я вижу человек зажиточный. Был. Царские амбары наполнял, а теперь ванакт тебя защитить обязан.

На лице Вартаспы не было ни тени насмешки, но Арат скривился, предвидя, что ответит старик.

— Да был я во дворце, прогнали меня царёвы слуги. Меня, Агафокла, что в пять знатнейших родов Немеи вхож. Это что же люди, за царь у нас ныне?

Агафокл утёр выступившие слёзы.

— А правду ли говорят, что боги на Гераклидов мор наслали?

— Верно! — громко ответил Арат, — Апаллиуну, Бога Врат Трои прогневали мерзавцы, он их поразил поносом. Все земли от Истма засрали нечестивцы!

— Да причём тут троянский бог?

— Что же делается, люди? Теперь бед ещё больше прибавится! Если сброд разбойный не разогнать, повымрет народ, не от мечей и копий, так о заразы!

— А что за зараза такая, уважаемый? Чего бояться нам? — крикнули из толпы.

— Неужто не слышали? Это где же такая благословенная земля, где про мор не слыхали? Тут, значит, такая напасть — сначала лихорадит, потом всё тело желтеет, не согнуться, так поясницу скручивает. И кровавый понос неудержимый.

— Да не так всё! — возразил купец, — третьего дня ко мне Архилох заходил. Он-то всю правду и рассказал. Всё о поветрии теперь знаю! Сначала, значит, лихорадит, потом лицо горит, как от огня! А следом кашлять начинают! Так сильно, что заходятся и в припадках бьются! А потом сгорают от заразы, начисто!

— Разве твой Архилох, прорицатель, или жрец, или лекарь какой? — не унимался Агафокл, — откуда ему знать, если он в наших краях сроду не бывал!

— Не скажи, уважаемый! — купца поддержали разом несколько человек, — Архилох, он врать не станет, ему верить можно!

— А я сейчас в нижнем городе был — так через одного кашляют!

— Это что же, уже здесь зараза?

— Кому молиться, люди? Как спастись?

— Троянскому богу молиться надо!

— Как же, послушает он! Говорят же — это он заразу наслал!

Купец ответит не успел. Вперёд вышел Вартаспа. Он обратился к собравшимся с важным видом:

— Для спасения от мора, Апаллиуне молитесь! Бог Врат — он защитник города, отвращает любую беду от верных ему людей. Что от стрел, что от поветрия! Только Апаллиуна спасёт! А более никто!

С этими словами Вартаспа распахнул плащ, чтобы всем стал виден его жреческий медальон. На серебряной цепи был подвешен священный амулет с изображением Апаллиуны, покровителя Трои.

— Неужто бог троянцев нас спасёт? — недоверчиво спросил у него Агафокл.

— Положитесь на милость Апаллиуны! Бог сам избрал место для священного оракула в землях ахейцев! Приходите в Утробу и молитесь Апаллиуне! И бог вас без поддержки не оставит! Жрецы говорят, что там пуп всей земли.

Микенцы начали переглядываться.

— И верно! — раздался чей-то голос, — вспомните, люди! Палемон не смог Трою одолеть, а теперь сын его лютует. Стало быть, только троянских бог нам в помощь!

— Как же, не смог? Чего ты мелешь? Всем известно, что ванакт Эврисфей Трою разрушил, у меня тесть там сражался. Наши победили там!

— Что же твой тесть без добычи вернулся, как побитая собака, коли там великая победа была?

Разгорелся спор, победили ахейцы Трою или нет. Вартаспа, тем временем в кружке зевак вещал, как правильно молиться Апаллиуне.

Арат не слушал. Разглядывал медальон. Купец наклонился к нему и говорил прямо в ухо, перекрикивая шум толпы:

— Господин, не думай, я никого не грабил, ни живых, ни мёртвых. Эта драгоценность досталась мне от одного фиванца, приближённого царя Полиника. Сын Эдипа отдал её своему человеку, так как у него было мало серебра с собой, и это вроде как благодарность за некие услуги. А Полинику она досталась в наследство от отца. Эдип же получил её от Тесея в подарок, в то время, когда приезжал в Афины. Тесею же она в руки попала, как добыча в походе на Крит. Вот откуда она у меня!

Арат покивал, подивившись, сколько хозяев сменил камень. Богиня в критском наряде казалась ему похожей на мать. Такой должно быть была Элисса в молодости. Арат осторожно прикоснулся к гладкой поверхности камня. Сколько же лет назад это чудо сотворил резец искусного мастера? И сам тот мастер давно покинул мир живых и немало из прежних владельцев камня последовали за ним, а творение живёт. А о нём, приаме Трои вспомнят ли спустя долгие годы? Будут ли восхищаться делами его?

Торговец показал на пальцах цену медальона, молча, дабы не привлекать излишнего внимания. Арат согласился, за такую редкость плата была невысока. И верно, ныне ценность вещей стремительно убывала. Камень перешёл в собственность троянца, а купец, уверенный, что удачно облапошил простака, который даже не торговался, на радостях поделился с ним новостями:

— Плохая торговля в этом году, да что поделать. Война, а теперь и мор этот! Все только зерно да масло покупают, да ещё и добрая бронза в цене взлетела. А более ничего брать не хотят. У вас за морем, видать, жизнь-то поспокойнее будет?

Арат задумался. Близнецы рассорились и Тавагалава, сиречь Этеокл, оказался похитрее братца. Теперь Полиник изгнанник, раздаёт верным людям последнее добро, чтобы не разбежались. Тут многое может выгореть, если взяться с умом. Тем более, что настают в ахейских землях суровые времена, и это радует.

Приам потянул за руку Вартаспу, отвлекая его от благочестивых речей. Они отправились в ту часть рынка, где не было ни дорогих узорчатых тканей, ни драгоценностей, ни заморских благовоний.

Там торговали зерном, маслом, и иным съестным. Но не телегами или целыми кораблями, как в Навплие в лучшие годы, а понемногу. Подходили горожане, ремесленники и слуги. Брали по несколько мер зерна и кувшину масла. Платили медью, не серебром, ибо серебра у них не водилось и в более благополучные времена.

Торговцы соглашались брать плату только медью и бронзой. Охотно меняли на зерно металлическую утварь, инструменты и оружие. Ни полотно, ни глиняные кувшины, или иной товар в уплату не годились. И цены задирали раза в полтора против торга в минувшем месяце.

Народ возмущался, но платил, деваться некуда. Не заставишь же семью голодать, отдашь и последнее, чтобы было что в миску положить и голодным спать не лечь.

Арата ноги вынесли к торговцу, вокруг которого народ кричал громче всего. Собрались здесь люди небогатые. Ремесленники с натруженными руками, в поношенных китунах, с лицами, на которых ясно читалась усталость от бесконечных забот.

К торговцу подошла женщина, уже немолодая, давно растерявшая привлекательность. В простой тёмной китуне и таком же покрывале на голове. Она опиралась на руку подростка, не старше двенадцати годов.

Вдова со старшим сыном, догадался Арат. Он подошёл поближе. Вдова протянула торговцу бронзовый котелок, украшенный по ободку чеканным узором.

Торговец взял его в руки, будто нечто нечистое, всем своим видом сбивая цену. Взвесил на весах, и отсыпал женщине в мешок ячменя.

— Что же так мало? — возмутилась та, — котёл-то добрый!

— Иди-иди, будет с тебя.

— Да где же это видано, чтобы людей так обдирали! Да это мой покойный муж сделал, его все у нас знали! Наилучший мастер! За его работу серебром платили, а ты мне даёшь зерна, будто тебе дрянь какую принесли! Чем я детей через месяц буду кормить! Боги тебя за жадность покарают!

— Не кричи, женщина! Негоже женщине, а тем паче вдове на рынке орать, будто ослице. Получила своё, вот и иди себе домой!

Арат приблизился и положил меч в ножнах на весы рядом с котелком вдовы.

— Не торопись уважаемый! — сказал приам, — у тебя верно с глазами плохо стало. Смотри, как весы-то качнулись! Добавь-ка зерна.

Меч Арата потянул немало. По бокам троянца встали телохранители и их суровый вид ещё прибавил веса котелку. Торговец позеленел лицом и торопливо откупорил амфору с зерном.

Арат забрал меч, подмигнул вдове.

Приама узнали.

— Да это же царь троянский! — слышался чей-то восхищённый возглас, — я его в Навплии видел! Троянцы пришли, порядок навели!

Вартаспа наклонился к приаму и тихо сказал ему:

— Доложат Аттарисию.

— Пускай, — спокойно ответил приам.

— По душе тебе, господин мой, имя Пиямараду? Нравится избавителем народа слыть?

Арат усмехнулся.

— Да только замыслы твои не по царям в первую очередь бьют, а по вот этим людям, — заметил Вартаспа.

— С чего ты вдруг стал жалеть их?

Вартаспа не ответил.

— А вы слыхали, люди, — раздался чей-то голос, — в Аргосе мор уже лютует!

— Да враки, Аргос на юге от Микен, а зараза с севера прёт.

— Стало быть обошла!

— Так может услышали нас боги? Оградили Микены? Аки щитом прикрыли от гнева бога троянского? Раз болезнь нас обошла?

— А кто про мор в Аргосе рассказал?

— Да шурин мой. Говорил, будто сам басилей Адраст покинуть город собрался.

— Ой, мамочки! — всплеснула руками толстая тётка, — совсем, видать, плохо дело, раз сам басилей бежит! А нам-то куда бежа-а-ать? Сгинем тут все-е-е!

— Цыц, дура! — оборвал её причитания однорукий старик, — не верещи! Сказали же — оградят боги Микены.

— А кто оградит-то? Троянский бог?

— Истинно так! — громко сказал Вартаспа.

— Люди, а вон там Архилох говорит, будто басилей Адраст вовсе из Аргоса не бежит, а воевать Фивы собрался!

— Что за чушь, брешет Архилох! Зачем Фивы Адрасту сдались?

— Сам ты брешешь, деревня, а Архилох истинную правду говорит! Басилей Полинику Фиванскому помогать собрался. Или не слышал, что он теперь тесть его?

— Да не Полиника, а Тидея-изгнанника.

— А я слышал, он двух дочек выдал! Вроде как предсказание было, что выдаст их за льва и кабана, так с кабаньей мордой на щите Полиник к нему явился, а Тидей в львиной шкуре.

— Как Геракл что-ли?

— А то! Не слыхали разве, он из-за Геракла с роднёй и рассорился.

— Что же теперь будет? Гилл Немею разоряет, на Микены грозится пойти, а Адраст собрался в Фивы переться? За тридевять земель. Вот вам защитничек.

— А всё потому, что ванакт ненастоящий! Вот и разбегаются басилеи!

— Это чья там пёсья пасть хулит ванакта? — грозно спросил стражник, незаметно нарисовавшийся в толпе зевак.

— Уважаемый, — приам ухватил за локоть прохожего, что передавал слова неведомого Архилоха, — где этот человек, что рассказал про Адраста и Полиника?

— Архилох-то? К мясным рядам ступай.

— Слушайте, люди? — крикнул чей-то молодой голос, — а если Адраст и правда собрался Полинику помогать, они же мимо Гилла не пройдут.

— А Тидей там на что? Он же Гераклидам друг, вот и сговорятся.

— И то верно.

— Вот дурни, на севере же зараза лютует, а они туда переться собрались, — сказал однорукий старик.

— Куда же идти-то? На юг?

— В храм, дурень! Богам молиться и жертв побольше принести.

Арат потянул за рукав Вартаспу.

— Пошли-ка, поищем этого Архилоха. Вдруг и верно, чего важного знает. Кажется, пошла тут важная движуха.

Немея

Возле моста через Асоп, совсем новой арки, пяти лет ещё не исполнилось, сложенной из здоровенных валунов, случилось неожиданное — лошади встали.

Возница спрыгнул с колесницы, принялся хлестать их вожжами и бранить. Те необычно визгливо ржали, словно кричали от страха в истерике. Переступали копытами и упирались. Им страшно. Сам возница тоже стучал зубами.

Застучишь тут. Вся дорога на Эфиру усеяна трупами. Мужчины, женщины. Молодые и старые. Много детей. Целые семьи. Брошенные телеги. Костры.

И мародёры. Иолай готов был спорить на что угодно — если впереди на дороге показались живые мужчины, что чего-то копошатся в придорожных кустах — к оракулу не ходи — обирают трупы. А он как раз из Дельф и ехал.

И не боятся ведь. Напрасно.

Уже на Истме он видел человека, что хрипел и трясся, заходясь кашлем. Мужчина стоял на коленях и, дрожа, пытался засунуть в туго набитый, но разорвавшийся мешок какие-то цветные тряпки.

Приглядевшись, Иолай разобрал богато расшитые китуны. На коленопреклонённом их было надето сразу три. И золотые браслеты на руках. При этом на богатого телеста или геквета тот совсем не походил.

Обокравший мёртвых, а может и ещё живых поднял на подъезжавшую колесницу безумный взгляд, в коем плескался ужас и отчаяние.

Иолай взял наперевес длинное копьё, чтобы не подпустить мародёра к себе и вознице. Показалось, что тот может кинуться. Зачем? Да только богам известно, они же его безумием и наградили. Интересно, кто?

Иолай думал, что знает ответ на сей вопрос, хотя и отгонял эту мысль. Сейчас ему всё время казалось, что он слышит за спиной смех. Хохот.

Это смеялся бог. Тот самый, что вкладывал слова в уста безумной женщины. Она билась в припадке, сидя на треножнике, что стоял над узкой расщелиной. Та дышала невыносимым смрадом.

Бог хохотал. О, верно, это невероятно забавно — ничтожные людишки приходят к тебе испросить, как избавиться от напасти, которую ты же на них и наслал.

Изощрённая месть. Вот только пала она на головы невиновных. Ведь больше тридцати лет прошло, давно легли в землю почти все, кто оскорбил бога. Даже Эврисфей стал бесплотной тенью. Он, Иолай, лично свершил правосудие. Кто же остался? Кто ещё жив из тех, что ступили тогда на землю Трои?

Вот он, Иолай. Да вроде ещё Теламон, басилей Саламина. Хотя Апаллиуна его без воздаяния не оставил. Мор, что уже зовут «Атреевым», справедливо то или нет, до Саламина может и не докатился, но бессмертный Хранитель Трои Теламона и без того год за годом казнит. Дети басилея мрут. Жёны ему новых рожают, но те долго не живут. Старик же, коему давно за шестьдесят перевалило, никак не угомонится. Жаждет наследника. Всегда был крепок. Всеми членами, так сказать. Вот недавно очередной сын родился. Неизвестно какой по счёту и опять единственный, что ещё дышит. Назвали Аяксом. Тоже, наверное, не выживет.

Но как бы там ни было, если и тут приложил руку Бог Врат, то всё справедливо. Страдает виновный. А здесь безвинные. Тысячами в царство мёртвых сходят.

А, Нестор Пилосский ещё жив. Хотя он в том деле тоже скорее был непричастной жертвой.

Мародёр на Иолая не кинулся. Согнуло его новым приступом кашля, а потом полилась изо рта желчь. Проехал мимо сын Ификла.

Иолай ещё не раз видел похожие картины на своём пути.

Кенхреи забиты кораблями, а вся Мегарида телегами и вьючными ослами. Бегут люди из Пелопоннеса на север. Спасаются от «Атреева мора».

И не только от него. Ещё от его, Иолая, мальчиков.

Лошади тряслись от страха. Ну с чего бы? Дыма впереди испугались? Трупов? Да полно, они их уже навидались.

Мёртвые не кусаются.

Хотя... Как знать. Тут же Душеводитель, поди, с ног сбился. Сколько народа непогребённого валяется. А ну как безумные неупокоенные тени за живых возьмутся? А их ведь скоро куда больше будет, чем тех, кто ещё дышит.

Иолай сошёл с колесницы и взял копьё.

— Вперёд пройду, — сказал вознице.

— Не ходи, господин! — запричитал тот, напуганный не меньше лошадей.

Иолай отмахнулся.

Он перешёл Асоп. Здесь, в окрестностях Немеи река брала своё начало и лишь немногим отличалась от ручья. Может и не стоило каменный мост строить, но Эврисфей всё делал основательно. Похорошели при нём Микены, разрослись, горделиво украсились Львиными Вратами. И другие города царства не отставали.

Вскоре племянник великого Геракла выяснил, чего так испугались лошади.

На него смотрели две пары жёлтых глаз. Скалились белоснежные клыки.

Иолай напрягся, взял копьё на изготовку.

Пара волков жрали мёртвую женщину. Уже порядочное время. То, что окровавленный растерзанный труп был женским, узнать можно лишь по обрывкам некогда пышной красно-синей юбки. Не простолюдинке принадлежавшей. Сейчас для всех всё едино.

Раздалось угрожающее утробное рычание. Волки отвлеклись от трапезы и смотрели на Иолая. А тот грустно думал, что, похоже, староват стал для этого дерьма. А давно ли бился с микенцами и голову самому ванакту рубил?

Так это ведь другое. Попробуй превозмочь стремительные серые молнии.

Волки не спешили нападать. Они были слишком сыты сегодня. Лишь угрожающе рычали: «Не подходи».

Не подойдёшь, ну и проваливай. Не тронем.

Иолай очень медленно пятился, выставив копьё и раздумывая, как бы прикрыть горло, если серые всё же кинутся.

И как проехать теперь?

Однако, затруднение быстро разрешилось. Со стороны Немеи послышался перестук копыт и скрип дерева. Приближалась ещё одна колесница.

Как кстати.

Волки, не переставая грозно рычать, оглянулись и, поджав хвосты, ретировались в придорожные кусты. Действительно, жратвы навалом, зачем нарываться сверх необходимого?

Иолай выдохнул.

Только сейчас он осознал, что пасмурное небо содрогается от хриплого вороньего карканья.

Пируют.

В колеснице подъехали воины, конечно, сразу узнавшие военачальника.

Вот только приветствовали совсем без почтительности. Даже будто бы с неким раздражением.

Или показалось?

Да нет, навряд ли. Насчёт настроений в лагере он не обманывался. Более того, готов был и лагеря не застать по возвращении. Однако, застал. Даже удивительно.

Издали тянуло гарью. Это не туман в долине.

Дым. От множества костров.

Подъезжая, Иолай прикрыл рот и нос краем плаща.

Навстречу брели люди. У измученной, бледной молодой женщины на руках маленький ребёнок зашёлся кашлем. Ревел. А у неё взгляд...

Уезжая в Дельфы, Иолай видел другие взгляды. Тогда простые люди смотрели на важных знатных людей с затаённой надеждой на спасение. Их, низкорожденных, боги может и не слышат, но высокородных-то должны! Те же целые стада баранов могут на алтари загонять.

И загоняли.

Почему-то не помогало.

Не слышали боги. Отвернулись.

И потому ныне Иолай в каждом втором встречном видел мертвеца. Вот и у этой женщины с больным ребёнком глаза уже не живые.

Лагерь под стенами Немеи заметно уменьшился. Рассосался.

Иные шатры просто брошены. Даже свернуть их, похоже, некому. То тут, то там вповалку лежали тела. Из некоторых шатров доносился лающий кашель.

Лагерь смердел смертью.

Иолай посмотрел в сторону города и подумал, что вот сейчас оттуда выйдет войско микенцев, и северян, прельстившихся на его с Гиллом щедрые посулы перережут, как свиней.

Отчего же не выходят?

Да потому как видят, что тут происходит. Чай не дураки. Они там, в Немее, может с голоду пухнут, а не выйдут.

Здесь смерть страшнее, чем от голода?

Не голодал Иолай никогда. Недоедал, бывало. Но чтобы помирать, да так, что плевать уж на иные страхи, лишь бы до куска хлеба добраться — такого не бывало. Потому и представить не мог, каково всем здесь, по обе стороны от крепостной стены.

Братья были на месте. Гилл сидел за походным столом и тупо, неотрывно смотрел на кувшин. Глен лежал на циновке и глядел вверх на верхушку центрального столба.

— Радуйтесь, парни, — проговорил Иолай.

Гилл медленно повернул к нему голову. Долго молчал. Потом сказал безо всякого выражения:

— Вернулся.

Иолай сел напротив него, протянул руку к кувшину. Внутри ничего не булькало. Дёрнул щекой.

— Ты заезжал... к нему? — спросил Гилл.

— Нет. Если ты забыл, он нас проклял.

— Проклял... — еле слышно проговорил Глен, так и не повернув головы.

Вновь дёрнулся полог и в шатёр зашёл ещё один человек. Выглядел он необычно. Более смуглый, чем большинство микенцев, высокий, лицо безбородое, волосы длинные, зачёсанные назад.

Звали его Махаон, был он сыном Асклепия. Некогда пригласил его в Микены Эврисфей, а ныне вот находился он подле Гераклидов. По старой дружбе приехал. Помочь.

И помогал. Только всë его искусство, полученное от великого отца, не могло одолеть напасть и в глазах Махаона отражалась боль и сострадание.

Он сел рядом с Гиллом, только смотрел не на него, а на Иолая. Скользнул взглядом по его запылённому плащу.

Лицо врача осунулось, под глазами темнели круги. Махаон потянулся, разминая затёкшую шею. Иолаю показалось, будто он хочет что-то сказать, но не решается.

Все молчали, кто внимательно разглядывал землю, кто ремешки собственных сандалий. Снаружи доносились голоса, конское ржание, но военачальники не обращали на шум внимания. Да и много ли того шума в полумëртвом лагере?

Наконец, Гилл не выдержал и спросил у Махаона:

— Как там дела?

— Ещё пятеро умерли, — тихо сказал Махаон и поёжился, будто в шатёр подуло ледяным ветром.

— Ты так и не придумал никакого средства? — спросил Иолай, догадываясь, каким будет ответ.

— Я перепробовал всë, — ответил врач, — отвары из ивы и тысячелистника помогают немного. Жар снимают. Бывает, что и легче становится. Но как только лихорадка с кашлем начинаются, считай всё, дело к концу идёт. Тут уж я не знаю, что делать. Нет средства. Если богам угодно спасти человека — он поправляется, а если судьба его определена, то умирает.

— Всë просто... — пробормотал Гилл, — судьба...

Иолай посмотрел на него. Ещë два месяца назад казалось, что судьба — восстановить справедливость, вернуть трон Персея прямому потомку. Вот, как всë обернулось.

Иолай заметил, что Гилл и Глен избегали смотреть на Махаона, будто боялись, что учёный чужеземец, посвятивший себя спасению жизней, упрекнëт их в том, что начали войну. Неужто именно они стали причиной губительного поветрия? Но Махаон и не думал обвинять в том военачальников. Он что-то напряжённо вспоминал, будто перебирал свитки папирусов в собственной памяти. Но искомый свиток никак не желал находиться.

— Я вот, что думаю, — сказал врач, — кажется мне, что это не одна болезнь, а две разные. Которая с кашлем и лихорадкой, это одна, а от которой понос бывает, то совсем другая. Я о таком слыхал, только давно это было. Вроде бы встречал я записи о походах Его Величества Менхеперра. В то время лекари о чём-то похожем писали. Вот бы храмовые записи пересмотреть.

— Уехать хочешь? — мрачно спросил Гилл, — бежать?

— Да что ты говоришь, такое, Гилл! — возмутился Иолай.

— Никуда я не уеду, — грустно усмехнулся Махаон, — да и нет в тех свитках скорее всего средства исцеления. Лишь описание болезней.

Гилл посмотрел на врача. Отвернулся. Поднял взгляд на Иолая.

— Не хочешь спросить, как тут у нас?

— И без расспросов вижу, — ответил сын Ификла, — и слышу.

— Меч уже никто не поднимет. Разбегаются и мрут. Не могу сказать, что делают быстрее.

— Что сказал бог? — спросил Глен, по-прежнему не глядя на прибывших.

— Убирайтесь, — коротко ответил Иолай.

Гилл поджал губы. На скулах его играли желваки.

Старший сын Геракла был упрям, как бык. Перед отъездом Иолая разговор у них состоялся весьма резкий, ибо Гилл не желал слушать голоса разума и не переставая твердил, что своё не упустит.

Слишком далеко они уже зашли. И не так-то просто выбить уверенность, что сами боги их не остановят. Однако те преподнесли гордецам впечатляющий и доходчивый урок.

Доходчивый? А вот тут бабушка надвое сказала. Гилл не желал уступать и богам. Будто пёс вцепился в кость мёртвой хваткой. Его оторвать пытаются, бьют, а ему хоть бы что. Не отпускает.

Моё!

Спешил он. Вовсе не хотел здесь сидеть, рвался к Микенам. Да не пустили. Изрядная заруба вышла на дороге к столице полтора месяца назад. Едва не треть войска там полегла. Микенцам тоже здорово досталось, но явно победитель не определился. Откатились зализывать раны и те, и другие.

Иолаю стоило немалых трудов удержать в узде наёмников, но ненадолго. Через считанные дни нагрянула эта невидимая напасть, сжигавшая людей изнутри.

Здесь, в лагере, теперь оставались или больные, или те, кто ещё надеялся, что вот со дня на день город откроет ворота и в нём найдётся спасение. Глупость несусветная, но народ здесь изрядно тронулся умом. В числе этих безумцев оказался и сам предводитель, Гилл Гераклид. Отрекаться от своей борьбы за престол деда он отказывался категорически.

— Я сейчас слышал, — сказал Махаон, — что аргосцы собрали войско и намереваются выступать.

— На нас? — бесцветным голосом спросил Глен.

— Как ни странно, нет.

— Я тоже уже знаю, — сказал Гилл, — они хотят вернуть в Фивы Полиника.

— Я думаю, они просто намереваются убраться из Пелопоннеса, — предположил Махаон, — куда угодно, лишь бы от мора подальше.

— Тогда бы выступили не одним войском, а с бабами и детьми.

— А может так и будет.

— Им в любом случае придётся пройти мимо Немеи, — заметил Иолай и посмотрел на Гилла.

Тот ничего не сказал. Казалось, ему вообще неинтересна эта новость.

Некоторое время все присутствующие молчали.

— Так и сказал — «убирайтесь»? — спросил после продолжительной паузы Гилл.

— Не веришь?

— Не верю. Не бог это говорит.

— Автолик? — предположил Глен.

Гилл не ответил, только зубами скрипнул.

— Или троянец, — продолжил строить догадки Глен, — он же подвизается подле Атрея. Вот и сговорил жрецов. А может и сговаривать не пришлось. Троянский же бог.

— Вообще-то, нет, — возразил Иолай.

— Не троянский? — удивился Глен.

— Я не про то. Бог дал ответ туманный.

— Это какой ещё? — наконец повернул голову Глен.

— «Ждать надлежит Гераклидам третьего плода и лишь тогда царство отцов перед ними склонится», — с выражением повторил слова оракула Иолай.

Братья переглянулись.

— Третий плод? — переспросил Глен, — что это значит?

— Может третий приплод у скота? — предположил Махаон, — или земля родит трижды...

— Третий год! — Гилл встал из-за стола.

Иолай задумчиво поскрёб седеющую бороду.

— Возможно.

— Точно так! — в голосе старшего сына Геракла звучало воодушевление.

Глен сел и задумчиво подпёр подбородок.

— Не быстро...

— А так мы просто тут передохнем. Нет уж, я покоряюсь богу!

Гилл будто бы даже возликовал. Он увидел спасение, решение. Три года. Да наплевать! Зато потом «царство отцов перед ними склонится»!

— Я покоряюсь, — повторил он твёрдо, — мы уходим, Иолай. Уходим из Пелопоннеса.

— А Адраст? — спросил Махаон.

— Плевать на Адраста. Пусть топают, куда хотят. Полиник и Фивы меня не интересуют. А через три года мы тут со всеми разберёмся. И тогда я принесу Богу Врат такие жертвы, каких он прежде не видел!

— Значит, уходим, — сказал Иолай.

У него тоже будто гора с плеч свалилась.

Только Глен остался задумчив. Сидел и дальше на циновке, едва заметно покачиваясь.

«Пусть земля родит трижды...»