Далёкая гроза

Глава 17. Горе побеждённым

Шурра

Воины бежали, побросав щиты и копья, спешили избавиться от сковывающих панцирей. Строй рассыпался безвозвратно.

— Окружают! — будто птица в силках забился над кровавым полем чей-то исполненный ужаса вопль.

Вот и всё. Мгновение назад ещё ничего не было решено и вот уже всё кончено.

Побежал — пропал. Бегущих безжалостно разили в спины торжествующие победители. Кто-то в отчаянии падал на колени, молил о пощаде. Кого-то вязали, но долгобородые, вкусившие сладкого вина победы, щадили не всех.

По земле катились головы.

Колесницы ворвались в лагерь побеждённых, и победители уже вовсю потрошили шатры.

— Ашшурадинна, смотри-ка сюда! Это что за штуковина?

Один из долгобородых вытащил из поваленного шатра с подрубленным столбом нечто необычное. Черепаховый панцирь с приделанными к нему рогами, перекладиной и натянутыми сухожилиями.

— Да Нергал его знает. Вроде бренчат на этом, когда богов славят.

— Да? А смотри, львы какие! Видать немало серебра эта штука стоит. Как думаешь, отковырять львов или за целую больше дадут?

— А ну отдай, хер долгобородый! — перед воинами будто из-под земли вырос Анцили, — это не твоë!

Он был в шлеме, но без панциря. Вооружился копьëм и тут же ткнул им ближайшего воина в живот.

Тот легко отбил наконечник рукой, державшей лиру, стремительно шагнул вперëд и обрушил обух топора на голову старого слуги. Тот рухнул, как подкошенный.

— Чего там кричал этот голомордый? — спросил второй воин ашшурайе.

— Да Нергал его разберëт. Верëвка есть? Помоги вязать.

— Сдался тебе этот старикан? Кончай его!

— Дурень, ты что, не слышал, что велел господин шапиру-цабим? Хватать пленных.

— Вот же дурость… — проворчал второй, — кормить их потом ещë… Сами чëрствые лепëшки грызëм! По мне так руби да коли, когда спину кажут! А потом из бошек гору сложить. Вот и слава великому царю!

— Это кто тут про чëрствые лепёшки бормочет? — раздался громкий властный голос, — опять ты, Ашшурадинна?

К двум воинам подошëл раб-пирси. Выглядел он очень грозно, хоть и не самый большой начальник, но мало что не бог войны. Чешуя забрызгана кровью хатти, коих сотник сегодня зарубил, как видно, немало.

Оба ашшурайе втянули головы в плечи. Всякие там тысяченачальники, они обычно гдë-то далече, а вот сотник для простых воинов иной раз действительно царь и бог.

— Ты, Ашшурадинна, смотри у меня. На дюжину палок ты уже наговорил.

— За что, господин?! Я храбро бился и захватил пленного!

— Чего-о-о?! — недовольно протянул первый воин, — это я его захватил!

— А кто ворчал про лепëшки? — грозно спросил сотник, — скоро подойдут ещë обозы. А пленные великому царю потребны. Как без пленных возвращаться? Высокая Гора оскорбится.

Анцили пошевелился и застонал.

— Не до смерти зашибли? — спросил сотник, — вяжите его. А это что там у вас?

Воин, оглушивший Анцили, прятал лиру за спину и под пронизывающим взором раб-пирси был вынужден предъявить еë к справедливому суду Шамаша. Бог судил своеобразно.

— Ишь ты, какая, — цокнул языком сотник, — давай-ка еë сюда. Ты свою долю наград как положено получишь.

Он забрал лиру и удалился.

Ограбленный грабитель злобно посмотрел на товарища и прошипел:

— Всë твои лепёшки, урод…

Он со злости пнул Анцили в живот.

— Шлем заберу. А ты проболтаешься — ночью по-свойски отделаем тебя с парнями. Вяжи давай!

Анцили очнулся, перед глазами мельтешили цветные пятна, голова раскалывалась. Его рывком подняли на ноги, стянули локти за спиной и куда-то погнали, периодически подталкивая меж лопаток. Он спотыкался на каждом шагу. Долгобородый сзади лаял, бранился, заставлял идти. Анцили мутило. В какой-то момент ноги не удержали, и он рухнул на колени. Ткнулся носом в сухую потрескавшуюся землю.

— Вставай, сын собаки!

Ашшурайе отвесил ему пинка. Анцили покатился по земле. С трудом вновь встал на колени и тут его вырвало.

Долгобородый опять выругался, но некоторое время ждал, очевидно не хотел испачкаться. В отличие от многих воинов кровью не был перемазан ни его доспех, ни топор. Видать пехоте не очень-то довелось помахать отточенной бронзой. Но в грабеже они торопились не отстать от колесничего войска.

Когда спазмы прекратились, Анцили вновь поставили на ноги и куда-то погнали. Зрение всë ещë оставалось мутным, он не мог разобрать, что происходит вокруг.

Наконец, вроде как пришли. Ашшурайе толчком в спину уронил Анцили на колени. Вокруг было шумно. Воины врага громко переговаривались, будто вороны каркали. Покрикивали, как видно что-то командуя. Иногда смеялись.

Прослужив всю жизнь семье «Первого Стража», Анцили изучил несколько языков. В том числе и язык Ашшура. Но сейчас он едва мог разобрать отдельные слова. Всë сливалось в какую-то невнятную какофонию.

Он осознал, что вокруг него сидят на земле соотечественники. Пленные. У них отняли доспехи, а некоторых и вовсе раздели догола.

Было много раненых. Кого-то удалось перевязать теми обрывками тряпья, что оставили победители. Но хватило не всем. Многие уже кончались.

Умерших, а также некоторых умирающих ашшурайе оттаскивали в сторону и рубили там им головы.

Торжествующий лик Шамаша ослепительно сиял в синеве. Воины сняли шлемы и замотались в платки. Некоторые уже успели избавиться от раскалëнных доспехов, но таких счастливчиков оказалось немного, всë же лагерь порядочно отстоял от места битвы.

Ашшурайе жарились в броне и злились. Но голым пленникам приходилось ненамного лучше.

Анцили, не выдержав пекла и свирепого взгляда Шамаша потерял сознание.

Пришëл в себя оттого, что кто-то его тормошил:

— Очнись, отец, да очнись же!

Он разлепил глаза.

Отец? А, ну да… Тряс его молодой парень.

Нельзя проваливаться в бездну беспамятства. Сочтут покойником и всë, голову с плеч долой. Любят они головы считать… Мицрим вот кисти рук собирают…

К ним и верно уже направлялись двое бородатых. Увидели, что хетт ожил и разочарованно развернулись.

— Ты кто? — спросил Анцили парня.

— Я Хамса, возничий. Один с колесницей уцелел, да вот, схватили.

— Ясно. Спасибо тебе.

Легче не стало. Последующие часы до темноты Анцили продержался каким-то чудом.

К вечеру ашшурайе собрали трофеи и войско двинулось к Шурре, в лагерь. Туда же погнали и пленных.

Хетты шли вереницей, связанные верëвками в одну длинную непрерывную цепь.

До темна не добрались и на ночь их всех снова согнали в кучу и заставили сесть на землю. Ашшурайе развели пару костров, хотя и бранились, что для этого пришлось спалить кое-какие обломки колесниц и тряпьë, отобранное у пленных.

Костры прогорели быстро и всю ночь хетты стучали зубами, ибо, как только Шамаш убрался с неба, наступил собачий холод.

Около полуночи (впрочем, мало кто там мог верно угадать время) случилась большая потасовка. Кое-кто из пленных смог перетереть об острые камни верëвками и попытался бежать. Беглецы схватились со стражей, кто-то даже завладел оружием и снëс бородатую башку с плеч, но ашшурайе всë же побег задавили. Едва ли кому-то удалось скрыться. Поплатилось жизнью и немало тех, кто попытку не поддержал.

Утром, когда их погнали дальше, с земли поднялись не все.

В лагере их загнали к выгребной яме. Огородили телегами.

Анцили пытался считать товарищей по несчастью, но сбился. Несколько сотен.

Кормили чëрствыми лепëшками и водой.

Лагерь ликовал. Ашшурайе славили своего царя и бога, что даровал им сию великую победу.

Так прошëл ещё день, а утром следующего пленных вновь куда-то погнали. И на сей раз начали строить, будто войско. А напротив, с боков и позади встали сами. В доспехах.

Перед хеттами возвышался украшенный помост с царским троном.

И вот тут боги ответили на молитвы Анцили — он увидел хозяина и смог протолкаться к нему. А за ним следовал Хамса, который привязался к старику, будто хвост.

Астианакс выглядел помятым, весь в кровоподтëках. Всей одежды — одна набедренная повязка.

— Дружище, ты жив! — обрадовался он Анцили, — хвала богам!

— Господин, я не смог защитить лиру. Долгобородые забрали еë.

Астианакс сжал зубы, но ничего не ответил. О лире в тот момент он даже и не вспоминал.

— Что сейчас будет? — прошептал Хамса

— Не знаю… — пробормотал «Первый Страж».

К трону подъехали колесницы и с одной сошёл немолодой роскошно одетый муж. Уселся в кресло. За ним встал человек с большим зонтом. Рядом выстроились военачальники и придворные.

— Это сам царь? — спросил Хамса.

Ему не ответили.

Перед строем хеттов проехала колесница, на которой стоял Тукульти-Нинурта. На его лице Астианакс разглядел усмешку.

Царевич подъехал к отцу и что-то ему сказал. Шалману-Ашшаред, сохраняя величественное и торжественное выражение лица, взмахнул рукой.

Группа воинов двинулась к левому крылу построенных хеттов. Ашшурайе схватили крайнего и вытащили из строя вперëд.

Астианакс услышал ритмичные команды и вскоре к первому хетту присоединился ещë один. А зачем ещё и ещë.

Воины шли вдоль строя, и старший из них продолжал что-то кричать.

— Считают, — проговорил Астианакс, не очень внятно. Губы его были разбиты в кровь.

Ашшурайе и верно выдëргивали из строя хеттов каждого десятого.

Счëт приближался. Астианакс сжал зубы. Он как мог подпирал плечом Анцили, который едва стоял на ногах. У него кружилась голова.

— Шиёшшу! — кричал сотник, — сэбуу!

Хамса не понимал этих слов, но у Астианакса и Анцили сердце ëкало при каждом возгласе, пугаясь неизвестности.

— Саману! Тишуу!

Палец раб-пирси упëрся в грудь Астианакса.

— Эшру!

Воины схватили Хасти за руки и выдернули из строя, потащили вперëд.

Сотник продолжил:

— Иштэну! Шэина! Шаллашу!

Внезапно Тукульти-Нинурта покинул своё место подле царя и быстрым шагом двинулся к хеттам, выведенным из общего строя.

— Стоять! — крикнул царевич.

Сотник и воины замерли. Недоумëнно обернулись.

— Этого нельзя! — рявкнул Тукульти-Нинурта, — тащите другого!

Воины подчинились. Астианакс услышал, как они быстро совещались, где кто стоял и кого теперь брать.

Оглянувшись, он увидел, как из строя выводят Анцили.

Хасти напрягся. Что происходит? Зачем их делят?

Его подвели к царевичу.

— Здравствуй, Хасти-Анакти, — довольно приветливо, хотя и не без усмешки обратился к нему Тукульти-Нинурта, — не знаю, как ты, а я очень рад тебя видеть.

— Не могу утверждать того же, — пробормотал Астианакс.

— Ничего, скоро ты переменишь своё мнение на этот счëт, — пообещал царевич.

— Что происходит?

— Скоро увидишь. Благодари своих богов, что я столь внимателен. Могли бы и не заметить.

Хасти похолодел.

— Отведите его вон туда, — приказал царевич, — пусть посмотрит.

Астианакс взглянул в указанном направлении и увидел там Мурану. Его подвели к послу Бабили, оба смерили друг друга взглядами, но ничего не сказали. Астианакс отметил, что Мурану очень напряжëн.

Ашшурайе продолжали считать и выводить хеттов. Набралось тех около ста, следовательно пленных почти тысяча. Астианакс заскрипел зубами.

— Так говорит великий царь, царь множеств, основатель городов Шалману-Ашшаред! В великой милости своей отпускает он этих людей без лишения их жизни! — провозгласил глашатай, — пусть послужат они укором и уроком глупому брату великого царя, владыке Хатти…

«Он жив?» — подумал Астианакс, — «Хешми жив? И не пленëн. Иначе бы они так не говорили. Хвала богам, если так».

— …, а дабы лучше усвоил урок глупый брат великого царя, повелевает царь множеств ослепить этих людей!

Астианакса будто молния пронзила. Он почувствовал, что ноги не держат, едва устоял.

Ашшурайе по двое стиснули хеттов за руки и поставили на колени. Первого из них, схватили за длинные волосы, запрокинули голову. Тот отчаянно орал и вырывался.

Астианакс беспомощно обернулся к послу Бабили.

— Мурану, там Анцили… — губы Хасти дрожали, — ты ведь знаешь его. Ради Аннити прошу тебя. Ведь Анцили нянчил её с малолетства. Умоляю, всеми богами заклинаю, сделай что-нибудь! Спаси его!

Мурану мрачно взглянул на троянца и заторопился к Тукульти-Нинурте. Астианакс, кусая губы, следил за ним. Тем временем орали уже трое несчастных.

Анцили стоял на коленях бледный, как полотно, но голову старался держать высоко.

— Отменить? — удивлённо переспросил царевич, — что отменить?

— Казнь, — повторил Мурану.

— Разве это казнь? Казнь — это когда рубят головы. А это урок, если ты внимательно слушал слова великого царя.

— Как тебе будет угодно, — процедил Мурану, — но прошу тебя, избавь от этого… урока… одного человека.

Тукульти-Нинурта заломил бровь.

— С какой стати мне идти против воли великого царя?

— Разве ты не удалил из числа этих несчастных Хасти-Анакти?

— Он посол и ещё пригодится нам в делах с Тудхалией.

— Прошу тебя, — упрямо повторил Мурану, — освободи и слугу Хасти-Анакти. Так великому царю будет проще получить выкуп. Хасти-Анакти сам в том поможет. Уговорит Тудхалию на уступки, какие пожелаешь.

— Я полагаю, — заявил царевич, — эта побитая трусливая собака, как раны залижет, и так заплатит выкуп, не торгуясь. Я слышал — они друзья.

Мурану сжал зубы.

— Тукульти-Нинурта, я сам отплачу, чем пожелаешь.

— Ишь ты? — усмехнулся царевич, — тебе-то какое дело до этого голомордого?

— Чего ты хочешь?! — почти прорычал Мурану.

— Дай подумать, — царевич запустил пальцы в свою роскошную бороду, — раз уж ты сам предложил… Я хочу твоего коня.

Мурану побледнел, отшатнулся.

— Нет. Об этом не проси.

— Ну на нет и суда нет, — спокойно ответил царевич и отвернулся от посла, всем своим видом показывая, что утратил к нему интерес.

Мурану повернулся и побрёл прочь. На скулах его играли желваки. Он посмотрел на Астианакса. На того было страшно смотреть. Он стоял далеко, не слышал разговора, но язык тела собеседников оказался красноречивее любых слов.

Мурану скрипнул зубами и вновь посмотрел на царевича.

— Тукульти-Нинурта! Ну зачем тебе мой конь? Ведь в колесницу ты его не поставишь, попросту подходящей пары не найдёшь! И верхом не сядешь!

— Это ещё почему? — соизволил вновь посмотреть на посла царевич.

— Так он тебя сбросит! Не усидишь!

— Ты говори, да не заговаривайся! — повысил голос Тукульти-Нинурта, — не родился ещё конь, который меня сбросит!

— Ты говоришь с первым воином, колесничным бойцом и наездником Ашшура, несчастный! — встрял Гамил-Нана, который стоял рядом и всё слышал.

Мурану чувствовал, что сердце его готово пробить грудь. Лоб покрылся испариной. Он решился.

— Давай побьёмся об заклад. Если мой конь не сбросит тебя — он твой. А если сбросит — останется мне. Но в любом случае ты отпускаешь человека, коего я укажу.

— А ты наглец, — процедил Тукульти-Нинурта.

— Позволь, я отрублю ему голову? — предложил Гамил-Нана.

— И тебе не жалко? — неожиданно спросил его царевич, — охотились вместе, вино пили…

Мурану оглянулся на Анцили. Палачи уже приближались к нему.

— Ладно, — согласился Тукульти-Нинурта — веди коня.

Он подошёл к отцу, наклонился к нему и негромко сказал несколько слов. Шалману-Ашшаред удивлённо посмотрел на сына. Некоторое время раздумывал, после чего едва заметно кивнул.

— Слово великого царя! — крикнул царевич, — остановитесь!

Палачи повиновались. До Анцили им оставалось ослепить ещё двоих. По слову Тукульти-Нинурты старого слугу вывели из рядов казнимых и куда-то увели. Астианакс провожал друга взглядом, держась за сердце. Анцили еле переставлял ноги, его буквально тащили.

Тукульти-Нинурта посмотрел на палачей и кивнул на строй хеттов. Воины бросились к нему и выдернули ещё одного человека. Им оказался Хамса. Он истошно орал и вырывался.

— Продолжать! — махнул рукой Тукульти-Нинурта.

Он потерял интерес к экзекуции и предвкушал испытание.

Когда всё закончилось, несчастных «освобождённых» погнали в одну сторону, а остальных пинками и палками в другую.

Великий царь распустил воинов, они начали расходиться, но многие военачальники не спешили. Их примеру последовали и командиры чинами поменьше, и даже некоторые простые воины, заинтересованные, чего же ждут большие господа. В общем зевак собралось достаточно. Хотя великий царь с основной частью свиты удалился в свой шатёр. Сын ему об испытании ничего не сказал.

Мурану привёл «Хранимого Нергалом жеребёнка». Нергал-мурани-пазару нетерпеливо пританцовывал, ему передалась нервозность хозяина, хотя он не знал её причины.

— Может удалимся от лишних глаз?

— Давай сюда, — нетерпеливо протянул руку царевич.

Мурану отдал ему поводья и попятился. Нергал-мурани-пазару встревоженно заржал.

Тукульти-Нинурта цокнул языком.

— Красавец!

— Осторожнее, мой господин! — предостерёг царевича Гамил-Нана, — стоит ли делать это при всех?

Тукульти-Нинурта свирепо сверкнул в его сторону молниями из глаз и тупсар-амурру заткнулся.

Царевич погладил Нергала по шее. Жеребец косил взглядом и фыркал.

— Ну-ну, не бойся, — приговаривал Тукульти-Нинурта.

Улучив момент, он легко, будто птица, взлетел на спину необычно высокого жеребца. И верно, наследник трона Ашшура умел многое. В том числе и ездить верхом, хотя и считалось сие среди высокородных низкой забавой.

Нергал заржал и поднялся на дыбы. Тукульти-Нинурта удержался. Мурану, сжав зубы, следил за ним, забыв моргать.

Нергал-мурани-пазару начал прыгать и брыкаться. Царевичу удалось усидеть на нём лишь несколько мгновений, и он кубарем полетел на землю.

— Убейте чёрную тварь! — заорал Гамил-Нана.

Воины взяли копья наперевес и начали окружать взбесившегося жеребца, не давая ему убежать.

— Не смейте! — заорал Мурану и бросился на копья.

— Стоять! — рявкнул Тукульти-Нинурта, — это дело чести!

Воины попятились.

Царевич тяжело поднимался с земли, потирая ногу и руку.

Мурану подлетел к Нергалу, рискуя, что жеребец его затопчет. Поймал коня за один из псалиев, верно, не задумавшись, что причиняет ему боль, и торопливо что-то говорил. Нергал, увидев друга, перестал брыкаться. Мурану отпустил псалий и обнял коня за шею, шепча успокаивающие слова.

Тукульти-Нинурта, прихрамывая, подошёл, но остановился на безопасном расстоянии. Исподлобья смотрел на посла.

— Мерзавец…

— Ты сам только что кричал, дескать это дело чести, — тяжело дыша, проговорил Мурану.

— Этого хатти не ослепят, раз я дал такое слово, — процедил Тукульти-Нинурта, — но я не обещал его освободить. Воли ему не видать! И я позабочусь, чтобы он окончил свои дни в каменоломне.

Мурану не ответил. Так и стоял, поглаживая шею Нергал-мурани-пазару.

Тукульти-Нинурта огляделся. Скрипнул зубами. Слишком много зрителей. Большинство теперь старательно прятали глаза.

Он пошёл прочь.

Мурану кликнул верных слуг, что привели коня, и передал его их заботам. Нергал им подчинялся так же, как хозяину.

Посол отправился искать Астианакса. Пленника отвели в один из шатров и оставили под надёжной охраной. Мурану внутрь не пустили. Он смог лишь крикнуть, что с Анцили всё будет в порядке.

«Всё будет в порядке…»

Как бы не так.

Ночь застала посла Бабили, сидящим возле костра. Он смотрел на танец пламени и раз за разом прокручивал в голове события этого ужасного дня. Перед глазами стояло лицо Астианакса в тот момент, когда он, Мурану, отказался отдать царевичу коня.

Посол ныне был судьёй самому себе. Взвешивал свои поступки на весах совести.

«Но почему? Почему так… погано? Ведь я ничем не обязан ему».

К костру приблизился Тукульти-Нинурта. Сел напротив, не говоря ни слова. Молчали они долго.

— Отцу, конечно, донесли, — проговорил царевич, — он, разумеется, разгневался. Придумал мне наказание.

— Какое? — равнодушным тоном спросил Мурану.

— Пленных мало, — сказал Тукульти-Нинурта.

То, что это и есть ответ на вопрос, посол понял далеко не сразу. Царевич довольно долго молчал, прежде чем добавить:

— Прогуляюсь дальше на запад.

— Зачем? — спросил Мурану.

— Отец требует четыре сароса.

— Четыре сароса чего? — не понял посол, — о чём ты?

— А я докажу ему, что стою дороже! — с каким-то ожесточением произнёс царевич, — гораздо дороже четырёх саросов!

Ответить послу внятно он так и не пожелал.

Поднялся и сказал:

— Ты смог унизить меня при всех, мерзавец.

— Я ведь предупреждал, — ответил посол, — и Гамил-Нана тоже.

Тукульти-Нинурта сплюнул.

— Этот твой старик сдохнет в каменоломне.

Мурану поднял на него взгляд, полный ненависти. И встретился с таким же.

— Ты разменял глаза старика на реки слёз, Шамаш-Мурану. Хатти будет стонать, — пообещал Тукульти-Нинурта.

Он повернулся и скрылся в темноте.

***

На следующий день пришли вести из Нихрии. Неприятные. Нинип-Пазур грех свой не искупил, а усугубил. Уводя большую часть войска к Шурре, великий царь наказал жечь костры, так, чтобы казалось — воинство Ашшура по-прежнему стоит под стенами. Нинип-Пазур приказ исполнил, но проклятого чашника обмануть не получилось. Тот тут же устроил вылазку. «Безродные» поломали димту, сожгли всё, что могло гореть, а отряд Нинип-Пазура рассеяли. Снова ашшурайе недооценили сих «разбойников». Нинип-Пазура от царского гнева не спасло даже то, что он в этом бою сложил голову — разъярённый владыка велел труп обезглавить, а семью злосчастного раби-амурри лишить всего имущества и сослать куда-нибудь подальше, в Нинве. По рядам герсеку прокатился недовольный ропот, но Тукульти-Нинурта наедине со знатными воинами клятвенно пообещал, что царский гнев позже смягчит. Правда голову друга своего назад уже не приставит.

А чашник с немалым числом воинов вырвался. Хетты захватили провиант и отступили на северо-запад. Благодаря своим ловким и умелым лазутчикам Цити быстро выяснил, что войско Солнца разгромлено. Кружить вокруг ратей Ашшура уже не имело смысла, и чашник увёл «разбойников» восвояси. Ушли они небитыми, с песнями, коими старались заглушить собственную боль и отчаяние.

Тукульти-Нинурта печали о гибели близкого друга на глазах у отца показывать не осмелился. Имя Нинип-Пазура исчезло из разговоров мужей, а придворные писцы записали, что Цити отступил перед мощью Ашшура. Однако, великий царь всё же не рискнул гневить Адада, любящего правду, горделивым словами, навроде — «жалкий враг трусливо бежал».

Спустя ещё три дня войско разделилось. Царский сын отобрал молодых воинов, тех, кто не устал от похода, всех, кто желал славы и стремился проявить себя он взял в набег дальше на запад, на земли Хатти. Лучники и колесничие жаждали попасть под начало Тукульти-Нинурты, каждый хотел блеснуть отвагой перед лицом наследника, будущего владыки Ашшура.

Они надеялись на лёгкую добычу, ведь войско Тудхалии разбито, и никто не сможет противостоять победителям. Будет прогулка, а не война! Голомордые в ужасе разбегутся только лишь от одного имени доблестных сынов Ашшура!

Воины собирались в поход, как на праздник. Заранее подсчитывали добычу, прикидывали сколько красивых женщин, породистых лошадей и серебра можно вывезти из хеттских городов. Потому и веселиться начали задолго до победы. Вечером, накануне выступления царевича с войском, устроили праздник.

Ничего о готовящемся походе Астианакс не знал. За эти дни он вовсе никого не видел, кроме слуги, который дважды в день приносит ему кувшин с водой и лепёшку. Пару раз пленник попытался заговорить с ним, но ашшурайе отмалчивался. А сегодня также молча положил перед ним длинную рубаху и хороший шерстяной плащ, знаками велел одеваться.

Астианакс начал натягивать рубаху, морщась от боли во всех мышцах. Помяли его крепко, и теперь боль как будто не ослабела, а лишь усилилась.

Когда они вышли из шатра, троянец увидел, что снаружи ожидают два воина, некий десятник вакиль-авилум и… Мурану.

Вид у посла Бабили был нехорош, будто страдал он от какого-то недуга. Лицо бледное, под глазами чёрные круги. Мурану, казалось, едва на ногах стоит.

Вакиль-авилум сказал на аккадском:

— Ты пойдёшь сейчас с нами. Не делай глупостей. За тебя головой отвечает вот он!

С этими словами ашшурайе кивнул в сторону посла Бабили.

— На казнь меня ведут? — проговорил Астианакс, облизнув коросту на разбитых губах.

— Ты гость великого царя, — бесстрастно ответил вакиль-авилум.

Один из воинов, между тем, подтолкнул «гостя» в спину весьма бесцеремонно.

Дорога вышла недолгой. Астианакс увидел, что идут они по направлению к пёстрому навесу, под которым стояли богато накрытые столы. Расставили их в форме знака амар.

В середине на пышных подушках полулежал царь, рядом с ним сидели на походных раскладных стульях Тикульти-Нинурта и военачальники, всего с дюжину наиболее приближённых. А вокруг расселись на скамьях знатные воины ашшурайе, которые ели и пили, провозглашая здравицы своему царю и царевичу.

Пленнику отвели место, среди телохранителей-герсеку. Мурану сел рядом. Слуга сунул в руки троянцу чашу и налил вина.

Астианакс воротить нос не стал, выпил, отчего в голове у него тут же загудело. Сказалась скудная пища и побои. Он начал догадываться, что ждёт его сейчас, зачем позвали на пир. Потому и пытался заглушить чувства.

Напрасное дело, в голове шумел хмель, а душа болела так, словно её резали острой бритвой, кромсали живую плоть, а потом начинали снова.

Стоило царевичу увидеть пленника, он тут же указал на него и Мурану с показной весёлостью:

— А вот они! Гляди, Гамил-Нана, вот и родня воссоединилась! Приятно видеть! Если бы не наш поход, один Шамаш ведает, когда бы они ещё увиделись!

Гамил-Нана успел основательно выпить, потому переспросил царевича:

— Какие же они родственники? Не, они не могут быть роднёй по крови. Этот из Хатти, а тот — из Бабили.

— Не по крови. Сейчас объясню, — Тикульти-Нинурта начал рассказывать что-то, говорил тихо, так чтобы услышали только рядом сидящие.

Но по жестам было понятно, о чём речь. Царевич водил руками по воздуху, обозначая контуры женской фигуры, а потом выразительно стучал себя по колену. Ближние к нему герсеку заулыбались.

Астианакс следил за ними отстранённо.

Что же, всё понятно, обсуждают старшую сестру его жены. От Карди он знал о её подозрениях. Она, читая письма Аннити, не раз говорила, что, верно, сестра и Мурану стали любовниками. Конечно, подобные разговоры Астианакс с Карди вели наедине, опасались раскрыть тайну даже близким людям.

А теперь об этом запросто говорят на пиру захмелевшие враги. Кто знает, что ашшурайе сказали сейчас о нём?

Астианакс искоса посмотрел на Мурану. Тот глядел на свиту царевича так, будто хотел призвать на их головы всех тварей подземного мира. Что же, Карди, похоже, не ошиблась. Неужели юный царь Бабили тоже…

Астианакс даже думать себе об этом запретил, вдруг на лице проявятся его истинные мысли. Потому он решил, что уж лучше сделать вид, будто всё равно ему, дела нет до чужих разговоров. Троянец подтянул к себе блюдо с жареной бараниной и выбрал кусок пожирнее. Раз вздумали пленника по пирам водить, надо пользоваться. Когда ещё поесть дадут.

Его жест все заметили.

— А ты, Мурану, чего сидишь, набычившись? — хохотнул царевич, — погляди на родича, не тушуется!

Мурану скрипнул зубами и тоже подтянул к себе блюдо, а немного позже, заметив, что остальные отвлеклись, тихо сказал Астианаксу на языке несили:

— Завтра царевич с частью войска идёт на Хатти, а царь вернётся в Ашшур.

— На Хатти? — пробормотал Астианакс.

— В земли Палияватры. Кстати, он здесь, но как гостя его не привечают.

— Чтоб он сдох, сын собаки… — прошипел троянец.

— Пока всю выгоду из него не выдоят — поживёт. Как и ты.

— Я под их дудку плясать не стану.

Мурану скосил на него глаза, как бы говоря: «Да куда ты денешься», но ничего не ответил. Повернул блюдо с бараниной и так, и эдак, потом выбрал и для себя кусок. Принялся жевать, то и дело жалуясь, что мясо жёсткое и приправ к ней не подают:

— Надо бы по луковице положить. А ещё бы яблок и гранатовым соком полить. Так вкуснее будет. Если уж баран тощий был, то надо бы мясо сдобрить.

— Э, чужеземец! — сидевший рядом воин добродушно и бесцеремонно хлопнул посла по плечу, — ты, вижу, за богатыми столами привык сиживать. А мы люди простые. Да ничего, будут и у нас столы ломится! Будем каждый день молодую баранину есть и в серебряные чаши вино наливать!

— Как голомордых ощиплем! — добавил другой.

Астианакса будто огнём изнутри прожгло, так отозвалось угощенье. Вот каковы у нас теперь дела — он, «Первый Страж», верный помощник лабарны Солнца, ест и пьёт в плену вместе с врагами. Которые пойдут на Хатти.

Его долгом было предупредить великого царя, раскрыть предательство Палияватры и замыслы ашшурайе. Ведь энкур Востока предал не тогда, когда прибежал в стан «царя множеств», сделав невозможным примирение. Гораздо раньше. Уж не на том ли панкусе, ставшем причиной «добровольного» изгнания Хастияра?

А куда глядели глаза «Первого Стража»? По справедливости, это он должен был их лишиться, а не те бедолаги.

Выходит, бездарность и самозванец он, волею случая, не по заслугам стал одним из знаменитого рода, а дела его продолжить не смог. И память отца опозорил. Отец не стал бы есть и пить с теми, кто его пленил. Плюнул бы в глаза, да гордо шагнул под топор палача. Так, как он вышел один против четырёх волков-аххиява, зная, что они не станут драться честно…

Перед глазами у Астианакса что-то заблестело. Воин-ашшурайе, возбуждённо брызгая слюной, рассказывал о перипетиях сражения и руками размахивал, так, что даже великий царь улыбался. С момента появления Астианакса Шалману-Ашшаред ни произнёс ни слова и на троянца взглянул лишь мельком, степенно вкушая роскошные блюда, да расслабленно слушая похвальбы отличившихся герсеку.

На запястье у хвастающегося воина поблёскивал полированный бронзовый браслет. Недорогая вещь, а сияет, не хуже золота. Изображена там человеческая фигура, стоявшая на спине оленя. Человек, а может бог, был длинноволос и безбород, одет в рубаху до колен и обут в башмаки с загнутыми вверх носами.

Другие воины ашшурайе красовались браслетами с отчеканенными цветами ромашки, а у этого хеттский рисунок. С трупа снял или у пленного отнял.

Астианакс с силой сжал рукоять ножа для мяса. Костяшки на пальцах побелели.

Пышная завитая, «украшенная» хлебными крошками борода хвастуна скрывала горло. Прямо сквозь неё ударить, чай не бронзовый ворот гурпису.

Руку троянца с ножом накрыла чужая, сжала с нечеловеческой силой.

— Даже не думай… — прошипел Мурану, не глядя на Астианакса.

Так он и продолжал держать его, пока рука не занемела. Даже когда случилось то, чего и представить оба не могли. Новый позор, ещё одно несчастье ждало пленника.

Перед царскими столами появились музыканты. Они низко поклонились владыке и полилась музыка. Двое играли на дудках, один пел, отбивая ритм бубном. У четвёртого в руках обнаружилась лира.

Они заиграли весёлую песню, а между столами появилась танцовщица. В свете факелов видно было, что она весьма хороша собой, грива кудрявых тёмных волос спускалась ниже талии. Юная женщина была одета в платье из тончайшей ткани, сплошь расшитом золотыми бусинами и бляшками. Они нежно звенели в такт её танца.

Ашшурайе заулыбались, разглядывая женщину. Кое-кто посетовал, что красотка излишне одета, от шеи до пят, хотя пляшет так, что посрамила бы иных кадишту. Те для танцев ничего, кроме побрякушек, не надевают.

Астианакс смотрел на неё равнодушно. Он решил, что жить в плену не станет. Он обязательно осуществит свой замысел, не сейчас, так позже.

Танец окончился. Золотые блёстки перестали мелькать перед глазами, танцовщица остановилась и низко поклонилась царю. Её примеру последовали и музыканты.

И тут Астианакс увидел знакомый узор. Золотые львы на фоне кедровых веток. В руках придворный музыкант держал его, Астианакса, лиру. Единственную память об отце.

Тикульти-Нинурта снял золотой браслет и бросил его певцу. Тот ловко поймал дар царевича и согнулся ещё ниже, частя слова благодарности.

Вскоре после танца и пир закончился. Царь и военачальники поднялись из-за стола и направились к шатрам. На своих ногах, хоть и выпивали, да никто не захмелел до бесчувствия.

Астианакс подумал, что окончание каждого весёлого праздника в Хаттусе всякий раз стиралось из его памяти. Часто он и лабарна напивались вусмерть, и троянец не мог припомнить, как его привозили, вернее приносили домой слуги. От прежних привычек Тудхалия не отказывался и в походе.

Ныне царству придётся расплачиваться за самонадеянность властителя и пренебрежение государственными делами. Хотя теперь Астианакс был уверен, что после первых неудач Солнце пил больше обычного, дабы забыться, укрыться от гнёта забот, кои, внезапно, оказались слишком тяжелы для его плеч.

Скоро вновь будет литься кровь, и помешать и предупредить Хатти о набеге Астианакс не сможет. Нихрия и все окрестные земли представлялись ему чужими. Да, здесь тоже выбит на скалах двухглавый орёл Хатти, но это далеко не коренные земли царства. А Тукульти-Нинурта намерен вторгнуться в Хайясу.

Мурану успел шепнуть, что царевич идёт в поход, дабы нахватать побольше пленных, будущих рабов. А защитить границы некому. Да и не получится ли, что ашшурайе встретят, будто избавителей после того, как по восточным пределам Хатти огнём прокатилось правосудие Тудхалии.

На следующий день треть войска ушла с царевичем. Остальные во главе с царём выступили в Ашшур. Астианакс услышал разговоры военачальников, дескать в великий город «царь множеств» въедет на колеснице, запряжённой хеттами.

Утром Мурану пришёл к Астианаксу и заявил, что «царь множеств» назначил ему присмотр за пленником. Если Астианакс решит покончить собой или сбежать, отвечать за это будет посол Бабили.

— Почему? — бесстрастно спросил троянец.

— У каждого своя казнь, — ответил Мурану, — у меня вот такая.

— Казнь? А ты в чём провинился?

— Ни в чём. Я просто игрушка в их руках. Издеваются, потому что могут. Не знаю, чем это их так веселит. Хотя бы разрешили общаться с тобой.

Правда он не знал, милость это или тоже своеобразное наказание.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Мурану, — помогу тебе бежать.

— Они же убьют тебя, сам сказал.

— Мне давно уже наплевать, — вздохнул Мурану и отвернулся, — без неё каждый день — пытка.

Астианакс не нашёлся, что ответить. Помолчали немного, потом троянец сказал:

— Ничего не выйдет, вокруг целое войско, не сбежать.

— Палияватра сбежал от Тудхалии, — напомнил Мурану.

— Дураки мы, потому что, — буркнул Астианакс, — тут не таковы. Не беспокойся, я не буду пытаться убить себя до прибытия в Ашшур. А там, глядишь, Шалману-Ашшаред освободит тебя от сего бремени. Верно, в столице не будет необходимости, дабы именно ты за мной приглядывал. А письмо для моих родных я попрошу передать, только это уже будет не грех, за такое с тебя не спросят.

Мурану стало не по себе.

— Вены вскрыть хочешь? Даже не пытайся, я не о своей шкуре беспокоюсь, — мрачно сказал посол Бабили, — просто неправильно это. Смерть ждёт каждого, только ты умрёшь, и всё, для тебя больше ничего не будет. А они, твои враги, останутся жить. Должно быть наоборот. Пока мы живы, возможность для борьбы есть. Хоть одна дорожка, да найдётся.

Астианакс всё также равнодушно отвечал:

— Мне кажется, я уже умер. Когда пришёл в себя в плену, связанным. Когда увидел довольную морду Тикульти-Нинурты и моих соплеменников, которые стали рабами. А особенно, когда увидел отцовскую лиру в руках ашшурайе. Едва ли ты понимаешь. Такой позор не пережить. Я и не стану. Но тебя под гнев царя не подставлю, не переживай. Подышу ещё.

— Перед смертью не надышишься.

Астианакс не ответил. Он будто наяву в сей момент увидел то, что стояло перед глазами отца в тот, последний день. Он не мог того помнить, но верно та, что знает былое и грядущее, сестра времени, спутница Бога Врат, коснулась измученной души и пробудила самое страшное воспоминание его матери, о коем та никогда не желала говорить, как он ни просил в детстве.

— С лирой дело поправимое, — задумчиво сказал Мурану, — я её куплю, и сами боги мне в том благоволят, иначе бы она просто сгинула. А что до остального, я думаю, выход найдётся. Вредить тебе они не станут и будут держать, ожидая уступок от Тудхалии.

Астианакс скрипнул зубами. Его дальнейшее существование неизбежно усиливало врагов Хатти. За его голову будут торговаться, и лабарне действительно придётся немало уступить, чтобы выкупить друга из плена. Необходимо избавить Тудхалию от сего тяжёлого выбора. Способ прост. Вот только собраться с духом никак не получалось.

— Ты знаешь, Тукульти-Нинурта не раз при мне говорил, что будь его воля, он бы никогда не ссорился с Хатти, — заметил Мурану.

— Притворство, — пробормотал Астианакс, погружëнный в мрачные мысли, — дабы усыпить нашу бдительность.

— Вполне может статься, что нет здесь никакого притворства. Я тут три года живу, Хасти, при дворе всё время торчу. И есть у меня подозрение, что кто-то очень важный из Братства Каниша влияет на царевича. Чему, кстати, совсем не рад великий царь, оттого он так строг с сыном. Но для нас это хорошо. Ты знаешь, у меня тоже есть люди в Братстве Каниша.

— Тукульти-Нинурта отправился в набег на столь любимую им по твоим словам Хатти, — напомнил Астианакс.

— По приказу отца и совсем без удовольствия, — возразил Мурану.

«Правда в намерении подтвердить отцу свои достоинства он исполнит наказ с большим рвением».

— Пытать, это не всегда бить, — сказал Астианакс, — есть разные способы.

— Поверь, я знаю, — ответил Мурану.

«Это они могут, каждый день мне тут — пытка».

— В Ашшуре они постараются, чтобы я рассказал всё, что знаю, — добавил троянец, — и торопиться не будут. Без битья всего добьются. А я знаю очень много.

Мурану мрачно взглянул на него, но ничего на это не сказал.

Некоторое время они молчали. Потом Астианакс негромко произнёс:

— Я уже не раз думал… Похоже он и правда напрасно взял это имя.

— Кто? Какое имя?

— Хешми, — ответил Астианакс и отвернулся, — несчастливое оно. Держава едва не погибла…

— Не погибла же, — возразил Мурану, — потом у вас был Суппи. Великим зовёте.

Астианакс грустно усмехнулся.

— Суппилулиума, да, Великий. Это, значит, нам надо сыновей Хешми дождаться и тогда дела на лад пойдут? Всего-то. Как бы раньше не сдохнуть.

Они снова помолчали, а потом троянец сказал:

— Только я здесь ещё и о другом подумал. Знаешь, сижу вот тут или иду когда — хорошо думается. Лучше, чем обычно.

«Дорогому гостю» колесницу, конечно, никто не предоставил. Во время переходов войска он шёл пешком среди герсеку.

— Так вот, говорят в Хатти, дескать Суппи — Великий. И Мурсили Великий. Сколько всего построили, да завоевали. Дескать, боги благоволят. А я вот, сейчас думаю иначе. Вовсе не благоволят боги. Суппилулиума едва союз с Мицри не заключил, задолго до Хаттусили. А всё сорвалось. Да ещё как. Войной кончилось, а потом и того хуже.

— Чем хуже? — рассеянно спросил Мурану, который был погружён в свои мысли, но всё же успевал переваривать и речь троянца.

Хотя и будучи отлично образован, он всё же сейчас не сообразил, о чём тот толкует.

— Пленные мицрим чуму в наше войско занесли. Великий мор по Хатти прошёлся. И когда Мурсили Великий Арцаву завоевал, опять мор случился. Вот вроде победы, а потом хлоп и бедствие на бедствии. Даже и у нас, в Трое… Вроде такую страшную беду пережили. Врага одолели в битве, и вот нате вам землетрясение и ни камня на камне… Не помогают Хатти боги, а наоборот. И все успехи будто вопреки их воле, получается…

— Не богохульствуй, — буркнул Мурану.

— Да что ещё со мной хуже случится?

— Э, брат, помереть тоже по-разному можно. От чумы — не то же самое, что от бронзы.

— Конец один, — Астианакс вздохнул, — ты Карди отпиши, что я её буду ждать там, на Полях Веллу, но, чтобы не вздумала торопиться.

— Ты эти мысли, дурень, оставь.

Мурану встал, посмотрел на Астианакса сверху вниз, задумчиво поскрёб бороду и вышел из шатра, вскочил на Нергала и умчался прочь. Всегда любил что-то обдумывать во время верховой прогулки, говорил — так Адад ему лучше мысли прочищает.

Войско Ашшура растянулось на сколько хватало взгляда, обозы медленно ползли по степи.

Сначала Мурану ехал наугад, старался выбирать дорогу между оврагами. Но сам вид войска мешал ему сосредоточиться, шум от множества людских голосов, ослов и лошадей, заглушал в голове любую здравую мысль.

Тогда он направил Нергала в сторону от главной дороги, по которой шло войско. Там, вдалеке виднелась небольшая рощица. Мурану колебался всего несколько мгновений, опасное это дело странствовать одному. Но сам вид победоносного войска, довольные лица ашшурайе, всех, от великого царя до самого последнего погонщика ослов, внушал послу Бабили невообразимое отвращение.

Он выехал к оврагу, по которому тёк ручей. Склоны заросли акацией и шиповником. Приятное место, можно хоть немного отдохнуть.

Мурану отпустил коня пастись, а сам сел на землю, разглядывал кусты вокруг, небо, по которому быстро летели облака. И пытался забыть о том, что неподалёку гонят в рабство сотни людей. А к городам хеттов спешит Тикульти-Нинурта с отборными воинами, торопится хватать беззащитных.

«Я докажу ему, что стою дороже! Гораздо дороже четырёх саросов!»

Сколько ему надо? Пять, шесть, семь, может быть восемь? Это простые числа, они совсем не страшные. А вот когда двадцать девять тысяч человек вот так же будут брести с колодками на шеях, мужчины, женщины и дети, и всё лишь для того, чтобы отец не сердился на сына, а бог на царя…

Он появился на свет в невероятно знатной и богатой семье, но на диво многим родичам обладал странным для них качеством — умел сострадать.

Но худшие страдания ему доставила иная картина. Воображение быстро нарисовало Аннити. Вот ей привозят письмо из Хаттусы, она читает его. А табличку писала сестра, которая умоляет узнать что-то о муже, погиб ли Астианакс или в плену.

Мурану некоторое время боролся с собственными мыслями, а потом просто уснул. В конце концов, он всего лишь человек. И не по силам ему победить в одиночку войско Ашшура, не по уму разрушить интриги вокруг царского престола Бабили.

Когда же он вновь разлепил веки, то увидел, как Нергал покушается на высокую траву. Он уже ухватил губами один из кустов. И тут Мурану узнал эти странные заросли. Высокая трава с мелкими белыми цветками, и с широченными листьями. Сорная, дурная.

Мурану узнал о ней от конюха из Хайясы, ещё когда был подростком. Конюх научил его многим премудростям в обращении с лошадьми, а заодно и рассказал немало иных секретов, за которые его бы посчитали колдуном.

Мурану отобрал лист у жеребца. Тот обиженно зафыркал. Посол пригляделся к белым цветкам. Да, он не ошибся.

— Как он там сказал? Пленные занесли чуму в войско?

Он поспешил увести Нергала, а сам вытянул на ладони длинные рукава рубахи, чтобы не касаться голой кожей травы, и принялся срезать кинжалом высокие стебли.

Что же, получается, не просто так он свернул сюда. Стало быть, боги не совсем ещё отвернулись от него, подсказали правильную мысль. Значит, выход всё-таки существует.

Солнечный диск едва коснулся края земли, но от дневного тепла и следа не осталось. От вод Пураты, берегов которой достигло войско, тянуло сыростью. Вечер принёс отдых усталым воинам, они ставили шатры, располагались на ночлег. Колесничие распрягали лошадей и вели на водопой. Орали вьючные ослы.

Пленных хеттов, как и во все предыдущие дни заставили копать огромную выгребную яму. Гадило войско обильно. Астианаксу ранее мельком удалось увидеть, как снимаясь с лагеря поутру, ашшурайе сбросили в зловонную жижу несколько умерших хеттов, что не вынесли похода. Среди невольников оставалось немало раненных и, верно, добраться до Ашшура и рабских рынков суждено было не всем.

Судьба пленных хуже, чем у скотины. Им ночь не принесёт отдыха. До самого утра будут они не спать, а мучаться, лёжа на голой земле. Вспоминать потерянный дом и родню. И жалеть, что боги выбрали для них судьбу рабов, и не позволили хотя бы с честью умереть от вражеских мечей. Новый день лишь продлит боль и унижение.

Надсмотрщики пересчитывали пленных. Следили за порядком, чтобы никто из рабов не причинил вреда ни себе, ни другому. Умерших хеттов они бранили и пинали от досады.

Один из надсмотрщиков, прохаживаясь среди рабов, временами оглядывался в сторону заходящего солнца, прикладывая ладонь козырьком ко лбу.

По дороге, утрамбованной сандалиями тысяч воинов к лагерю, приближалась повозка, запряжённая парой степенных волов. Два огромных колеса, человеку по грудь, мерно поскрипывали. На повозке сидели три человека, а сзади пешком шли ещё с дюжину. Они вели четверых ослов.

Надсмотрщик пошёл к повозке, дважды оглянувшись на своих товарищей. Из тех лишь один мельком обратил внимание на вновь прибывших, но особого интереса не проявил. Повозка точно миновала дальние посты и раз уж доехала до лагеря, то опасности явно не представляла.

Волы остановились и на землю сошли двое. Один из них был одет весьма богато, на воина не походил никоим образом. Скорее на дородного чиновника или купца. За ним семенил слуга.

Надсмотрщик приблизился к богачу и согнулся в почтительном поклоне.

— Желаю тебе доброго здравия и удачи в делах, господин Ахикар. Пусть Владычица Иштар благоволит тебе во всех начинаниях!

— Благодарю, Чори, пусть и тебя боги не обделят милостями своими, — Ахикар ответил любезно, но слова его звучали надменно, в них явно сквозило пренебрежение, коим отличаются богатые и независимые люди перед низкорожденными, — мне донесли твои слова. Ты знаешь, я ценю тех, кто приносит мне выгоду.

Слуга передал надсмотрщику небольшой тряпичный мешочек, размером с кулак. Внутри что-то звякнуло.

— Всегда рад услужить тебе, господин, — согнулся Чори, пряча мешочек за пазуху, — желаешь осмотреть скот поутру? Думаю, это можно устроить, сейчас поменьше стало глаз, все знатные господа давно уехали вперёд, из дотошных только один раб-пирси остался. Трое других будут рады и колечку, если вообще в нашу сторону посмотрят.

— Нет, утра ждать ни к чему, покажи мне скот сейчас.

— Как тебе будет угодно, господин.

Чори повёл купца к загородке из телег, где оставляли на ночь рабов.

— Вот, господин, — указал надсмотрщик на хеттов.

Ахикар прищурился. Было видно, что он несколько близорук, а багровые сумерки доставляли ему ещё большие неудобства.

— Может всё же утром? — спросил Чори.

— Нет, сейчас. Есть ли среди них мастера?

— Не знаю, господин, — пожал плечами Чори, — откуда бы им тут взяться? Это же воины. Да и то, совсем никудышные, раз уж повязали их. Поверь моему опыту, господин — это плохой товар, негодный скот, и место им всем на каменоломнях, там и сдохнут.

Ахикар повернулся к слуге и щёлкнул пальцами. Тот развернул матерчатый свёрток и в лучах заходящего солнца заблестело золото. Два льва в тени кедровых лап. Лира.

Чори сглотнул от восхищения и затаённой жажды обладания сей дорогущей вещью.

— А может есть музыканты? — громко спросил Ахикар.

Он взял у слуги лиру и приподняв её на уровень головы, медленно пошёл вдоль сидящих на земле хеттов. Они смотрели на него равнодушно, отстранённо.

— Да откуда тут музыканты возьмутся… — пробормотал надсмотрщик.

Ахикар заметил, что один пожилой хетт смотрит на него совсем не так, как остальные. Пристально, напряжённо. И будто даже немного привстал, чтобы получше разглядеть. Лиру? Да, он явно смотрел на неё. Тоже щурился, будто сомневался, не обознался ли?

— Чего уставился? — спросил его Ахикар, — ты музыкант?

Анцили не ответил.

— Ну-ка встань.

Анцили не без труда поднялся.

— Протяни руку, — приказал купец и принялся ощупывать пальцы хетта, — смотри-ка, похоже и правда.

Он повернулся к слуге и приказал:

— Давай сюда.

Тот аккуратно надел на ладонь господина рукавицу, навроде тех, что используют литейщики. Ну или повара.

Вот так, в рукавице купец снова ощупал пальцы хетта.

— Что ты делаешь, господин? — удивлëнно спросил Чори.

Ахикар бросил на него взгляд, полный презрения.

— Вот темнота! Ты хоть знаешь, как музыканта оценить?

— Прости, господин, — испуганно и смущëнно согнулся Чори, — не знаю.

— Оно и видно.

Купец долго мял пальцы хетта. Анцили стоял неподвижно. Губы его искривила усмешка.

— Садись, — велел Ахикар, — ещё музыканты есть?

Анцили не ответил. Купец осмотрелся и ткнул пальцем в другого хетта:

— Ты! Встань!

Осмотрев несколько человек, Ахикар сказал надсмотрщику:

— Завтра вечером снова приду. Потихоньку за вами поеду.

Он удалился. Чори, который так и не понял, что это сейчас было, остался недоумëнно хлопать глазами.

Прошёл день, и вновь наступил вечер. Купец Ахикар явился, как было условлено. Чори снова почтительно кланялся перед важным господином.

— Я заберу музыкантов. Сегодня опасаться нечего, никто не заметит, — спокойно сказал купец, — этот ваш раб-пирси возражать не станет.

Он усмехнулся. Чори понимающе закивал. Дескать, всë ясно, погрел сотник лапу, дело-то житейское. Однако, страх не отпускал. Если что, за задницу прихватят не сотника, а его, надсмотрщика, что продаёт пленников на сторону, рассказывая потом чиновникам, дескать скотина дохнет от ран.

Ахикар уверенной походкой направился к рабам. Он увидел старика Анцили, наклонился к нему, но вдруг в ужасе отпрянул.

— О, Нергал, за что ты проклял нас… — пробормотал купец.

— Что случилось, господин? — обеспокоенно спросил надсмотрщик.

— О горе нам всем! Это чума…

С этими словами Ахикар указал ему на лицо и руки старика. Чори внимательно поглядел на хетта. Вид у Анцили и так был неважный, а сейчас его кожа покрылась пятнами и волдырями. Видно, что он едва держится на ногах, шатается от слабости.

— Горе нам, это чума! — только и повторял Ахикар, — о, Нергал, за что, за что ты разгневался на нас?

— Что же делать, господин? — едва слышно просипел Чори, у которого от страха подкосились ноги.

— Молиться! — сурово сказал Ахикар, — заступнице нашей! Просить Иштар, пусть великая владычица помилует нас и замолвит слово перед сестрой своей. И наш путь в царство Эрешкигаль не будет таким тягостным.

Чори онемел от ужаса. Он смотрел на больного раба, на купца, и не знал, что сказать. В мыслях надсмотрщик давно уже потратил полученное серебро. А теперь он потеряет не только деньги, но и саму жизнь. Да и помрёт в страшных мучениях. А всё так хорошо, удачно складывалось!

— Ты же мудрый, опытный человек, господин! Скажи, есть ли средство от мора? — с надеждой прошептал Чори.

— Ну, от мора средства нет. — уверенно сказал Ахикар, — но кое-что сделать можно. Надо посмотреть, нет ли среди рабов ещё больных, и отделить их от здоровых.

Чори тут же бросился осматривать рабов. Нашлось ещё с полдюжины больных, покрытых пятнами и волдырями. Стуча от страха зубами, Чори не задумался над странным совпадением — всех их накануне осматривал купец.

Тот пересчитал больных рабов и сказал Чори:

— Плохи дела. Их уже много. Это нечестивые хетты занесли нам чуму! Всем известно, что они не чтят Шамаша и поклоняются солнечной бабе, вот и прогневили бога. Скоро всем нам будет не до барышей, сейчас зараза на других перекинется.

— Ты же говорил, что это Нергал разгневался, — растерянно прошептал надсмотрщик.

— А, да. Нергал, верно.

Ахикар замолчал и уставился в небо. Быстро темнело, звёзды становилось всё больше, казалось, что купец и сам устремился в бездонную высь. Будто отыскивал место среди бесплотных духов.

Но Чори не хотелось просто так расставаться с земной жизнью. Он умоляюще пролепетал:

— Господин, может, это не настоящая чума? Вдруг, она не опасна? Ну ведь можно же что-то сделать?

С этими словами он сунул в руки купцу серебро, полученное от него накануне.

— Можно, — подумав немного, согласился купец, — надо бы прикончить больных. Но не просто так. Их надо в жертву принести! В полночь! Принести в жертву Эрешкигаль, по хеттскому обычаю. Чума от хеттов пришла, значит, по их обрядам можно от неё избавиться. Но это магия, чёрная магия. Это дело страшное!

— Прошу тебя, господин! Помоги! Ты ведь знаешь, как, господин?

— Ну, — почесал бороду Ахикар, — может и знаю. Я ведь из Каниша. Нам многие хеттские наговоры известны.

— Спаси нас, господин!

— Хорошо, — согласился Ахикар, — отдай мне этих рабов. Я совершу сам обряды и спрячу их тела. А ты внимательно следи за остальными. Если ещё кто-то заболеет, тут же бей тревогу и беги к самому главному начальнику. Но о моих делах ни слова! Чем меньше людей знает об этой магии, тем лучше!

Получив согласие, Ахикар забрал с собой больных рабов и удалился.

Утро следующего дня началось с тревожных новостей. Едва наступил рассвет, Мурану пришёл к шатрам военачальников и объявил, что случилось нечто ужасное. Гамил-Нана первым вышел, услыхав слова посланника Бабили. Ему и пришлось идти разбираться с происшествием.

Мурану привёл военачальника к телеге, на которой лежал Астианакс. Его укрыли парой одеял, но пленник дрожал от озноба, ворочался и стонал.

— Погляди на него, мне кажется, он заболел.

Мурану осторожно убрал одеяла. Астианакс лежал в одной набедренной повязке, всё его тело покрылось красными пятнами. Местами они вспухли так, что кожа пузырилась. Астинакс то и дело вздрагивал, его знобило. Он попытался снова укрыться одеялом, но Мурану ему не позволил.

— Надо бы лекарей царских позвать. Кто знает, а не чума ли это? Говорят, от такого целые города вымирали.

Гамил-Нана вздрогнул и попятился. А потом и вовсе повернулся и побежал со всех ног к царскому шатру.

— Воды мне принеси, — едва слышно прошептал Астианакс пересохшими губами.

— Потерпишь, — непреклонно заявил Мурану, — ты сейчас чем сквернее выглядишь, тем лучше.

Ответом ему стали проклятья. Мурану хотел было сказать ещё что-то. Но тут увидел, как к ним торопятся несколько человек. Гамил-Нана, пара придворных лекарей и слуги.

Сам военачальник остановился поодаль от телег. А лекари подошли и начали осматривать Астианакса. Один из них, помоложе, сам от страха трясся. А другой, пожилой, но ещё крепкий мужчина, с обычной для ашшурайя кудрявой бородой, выглядел невозмутимым, хотя и сосредоточенно хмурился. На руках у него блестел серебряный браслет с любимой всеми его соплеменниками ромашкой.

Лекарь придирчиво разглядывал Астианакса, осторожно прикасался к покрасневшей коже, поглядел на его язык и глаза, приложил руку ко лбу.

Гамил-Нана ходил вокруг телеги кругами, не решаясь ни подойти поближе, ни сбежать отсюда. Он равно боялся как неизвестного мора, так и царского гнева.

Наконец, лекарь отошёл от больного и уверенно сказал тупсар-амурру:

— Это не чума, господин. Пленник не опасен. Нет тут ни заразной болезни, ни проклятий.

— Как это нет?! — возмутился Мурану, — а что это с ним приключилось? Ещё два назад он был совсем здоровым, а сейчас умирает. Что это, как не чума? Это мор! Тут не может быть сомнений!

— Не мор это, господин, — почтительно, но с уверенностью в голосе возразил врач.

— А что тогда? — не унимался Мурану.

— Отравился он, — спокойно пояснил лекарь.

— Пищей? Да вроде нет кровавого поноса.

— Не пищей. Должно быть, нерадивые и глупые слуги нарвали ему для постели ядовитой травы. Тут есть такая, да не одна.

— Не знали? — предположил второй лекарь, — чай не местные.

— Может и так, — пожал плечами пожилой, — боги милостивы, поправится. Это не заразно, не будет мора.

Мурану хотел было возмутиться и начать кричать, что это точно заразная болезнь и занесли её хетты. Среди них уже появилось несколько больных с похожими признаками. Однако вовремя спохватился и прикусил язык. Ему-то откуда знать, что где-то там в хвосте колонны заболели какие-то рабы?

Он посмотрел в глаза пожилому лекарю и с досады скрипнул зубами — не верит.

— Ты уверен, достойнейший? — обратился Гамил-Нана к лекарю.

— Совершенно точно, — кивнул тот, — клянусь Владычицей Иштар! Да падёт её гнев на мою голову, если вру или ошибаюсь.

То, что самого великого царя старший лекарь столь спокоен, отогнало и немалый испуг тупсар-амурру. Как и многие люди, сей здоровяк и могучий воин не боялся никого из смертных, но вот болезни, сжигавшие самых сильных и великих, пугали его, как он сам выражался: «до усрачки».

Гамил-Нана облегчённо вздохнул. Мурану кусал губы. Младший лекарь истолковал это так, будто посол всё ещё сомневается.

— Не волнуйся, уважаемый, вот увидишь, гость великого царя поправится и довольно быстро.

— Да, — подтвердил главный врач, — пусть ему дают побольше воды и позволят ехать на телеге. Да, и укройте его, сейчас ему нельзя лежать на солнце без одежды.

Врачи удалились. Гамил-Нана щёлкнул пальцами, подзывая слуг и повторил распоряжения главного лекаря, после чего ушёл сам.

Мурану остался беспомощно скрипеть зубами.

— Будьте вы все прокляты… — только и смог прохрипеть Астианакс.