Далёкая гроза

Глава 21. Двуглавый орëл

Троя

Арат переступил порог родного дома впервые за много лет. Приам вернулся в Трою.

Элисса молча разглядывала сына. За прошедшие годы Арат заметно постарел, в волосах появилась первая седина. Но главными были не внешние перемены — пропала его обычная самоуверенность. Приам растерянно бродил по верхнему городу, рассматривал дома и жителей Трои. Кесси семенил за ним. Многие троянцы своего царя не узнавали.

— Совсем ничего не изменилось, — заявил он, вернувшись к матери, — как было раньше, так и есть.

— Нищая деревня, ты хотел сказать? — ехидно спросила Элисса, — что же, ты чужого царства для себя искал, а своё оставил в запустении.

— Верно, так и есть, — согласился с ней Арат, — Атанору порадуется, что за морем у меня ничего не вышло. Всё, как он и пророчил.

— Он не порадуется, Три месяца прошло, как Атанору умер.

Арат только взглянул на мать и ничего не сказал. Сейчас он почувствовал себя дураком, ведь в годах зрелого мужа начал вспоминать детские обиды. А теперь и обижаться стало не на кого.

— Где твоя жена? — спросила Элисса.

— Сбежала в Лукку, — ответил он бесстрастно, — сказала, что не желает жить в нищей деревне. Она наследница сильных царей и муж-неудачник ей не нужен. Вот так.

— Что же ты не поехал за ней в Лукку? Ведь она женщина, а ты мужчина. Когда женился, ведь думал, что Лукка и станет приданым.

Арат поджал губы. Думал, да. Но родичи Иобата рассудили иначе. А он сам отказался от борьбы за супружнее наследство, получив по шапке от Хаттусили.

— Я не стал еë удерживать, — сказал он матери, не ответив на вопрос, — видеть больше не желаю. Пусть катится, куда хочет.

— А твой сын?

— Сарпедон остался со мной.

— И мать ребëнка бросила? — удивилась Элисса.

Арат не ответил. Во взгляде матери читалось: «Да что же вы за люди-то такие?»

— Нелегко двухлетнему ребенку будет без матери, — произнесла она еле слышно.

Арат равнодушно пожал плечами. Ему было уже всё равно.

Кесси жался к его ногам и жалобно поскуливал. Ему передалось смятение хозяина, и он переживал. Арат то и дело чесал пса за ухом, пытался его успокоить.

Элисса долго разглядывала их, а потом сказала:

— Клянусь богами, уже много лет я готовилась встретить тебя словами: «Ну, что сынок, помогли тебе твои лелеги?». Но теперь я понимаю, что чувствует мать, говоря эти слова. Нет, я тебя за поиски счастья в чужих краях не виню. Просто хочу, чтобы ты знал — Троя для тебя родной дом, в котором тебя ждут и примут. Пусть наш дом простой и бедный, но тебя здесь любят и всегда добра желали.

Элисса отвернулась в сторону. Арат сделал шаг к ней, опустился на колени и прижал еë руки к своему лбу.

Элисса гладила его волосы, не говорила больше ни слова. Слёзы текли по её щекам. Те, что, как она думала прежде, высохли давно и навсегда.

Много времени прошло с возвращения приама. Жизнь постепенно вернулась в проторенную колею. Он пытался вновь заслужить приязнь соплеменников, что первое время взирали на него настороженно. Налаживал отношения с пришельцами из-за Узкого моря, коих прежде ненавидел. Трудно было.

Прошëл год, и другой, и третий, а он по-прежнему ощущал себя этаким угула-лим, сельским старостой, а вовсе не царëм.

Раньше он жаждал деятельности, а ныне его жизнь не отличалась от свойственной хазанну хеттского городишка на рубежах царства. Да и то, у хазанну Апасы и Милаванды бытие ярче. Торговые города. Такой была и Троя. Когда-то.

Он словно играл роль зазывалы на рынке, пытаясь вновь привлечь купцов. Но будто куда-то подевалось всë красноречие. Пусто в душе стало, вот и нет сил воспламенять людей речами. Хотя судебные дела он разбирал умело. «Что ещë от царя потребно?» — рассудили троянцы и, наконец, приняли его.

Волны набегали на берег. Изо дня в день, из года в год. Проплывали в небесной синеве облака. Всегда разные. А в жизни приама мало теперь появлялось новых лиц. Он сам их избегал.

По стране ползли слухи о великом немирье в царстве Хатти. Множились разговоры о том, что пора бы гнать прочь слуг лабарны. Снова то тут, то там потекли речи о возрождении великой Арцавы.

Конечно, вспомнили и о нëм, том, что некогда присвоил себе имя Пиямараду. Скала Харана, бывшая столица разрушенного хеттами могучего царства искала его дружбы.

Но что-то в его душе надломилось. То, что он десять лет назад постарался бы возглавить, ныне оставило равнодушным. Он отказал послам, вызвав скрытое недовольство кое-кого из подданных, о чём даже не задумался.

Но послы мятежников, выступивших против власти Хатти оказались не единственными, кто обратил свой взор на его маленькое царство. В юности он думал, что Троя — нищая дыра. Кому она нужна? Ему — точно нет

А оказалось, что Троя нужна всем.

Настал день, когда в городские врата въехали хеттские колесницы.

Престол Льва вспомнил про Трою.

***

Вилуса встретила Астианакса полями, заросшими бурьяном. В дальних селениях царило запустение. Сложенные из кирпича-сырца дома стояли обвитые бурым высохшим плющём, будто пойманы в ловчую сеть смерти.

Многие деревни давно заброшены, в иных осталась едва лишь половина жителей. Встречались пепелища. Не старые, им не было и года. Кто сотворил такое? Здесь прокатилась война? Но какая? В Хаттусу не приходили донесения о нападании каких-либо врагов на Вилусу.

Впрочем, чем ближе они подъезжали к Трое, тем чаще встречались обжитые земли. Вот только слово «достаток» давно не произносили и здесь. Вблизи города царила та же бедность и неустроенность. Словно нынешние жители Вилусы жили одним днём и не думали о будущем.

В душе Астианакса кипело и клокотало варево из противоречивых чувств. Он ехал на родину, где не был более семнадцати лет. До мурашек волновала встреча с матерью. Он писал ей каждый год большие письма, и что же она должна была думать и чувствовать, когда они вдруг стали очень странными, сухими, будто не сын писал, а чужой человек? Хастияр побоялся сообщать ей, что мальчик попал в плен. Письма составляла Аллавани и приговаривала: «Я не могу, я не знаю, как сказать, она догадается, я бы догадалась, что тут неладно что-то».

Как жила Рута эти годы? Астианакса трясло от мысли о встрече. Он жаждал увидеть мать и боялся этого до смерти.

А ещё ему было неловко перед Лаэртом. Будто позвал приятеля в гости, а вместо накрытого стола тот увидел кучу объедков и убогую родню, которую стыдно показывать чужим людям.

И за вот эту гаденькую мысль, про «убогую родню» Хасти тоже было очень совестно.

Раньше Астианакс был уверен, что помнит каждый дом в городе. Но как только они въехали в Трою, оказалось — это совсем не так. Он почти ничего не узнал, все строения оказались какими-то маленькими и приземистыми. Только царский дворец, который стоял на фундаменте прежнего, разрушенного землетрясением, выглядел узнаваемо.

В детстве он был большим, а теперь… В халентуве самая северная маленькая пристройка, где находится опочивальня лабарны, величественнее будет. Не говоря уж об украшенных стройными пальмами роскошных дворцах Ашшура, век бы их не видеть…

Астианакс приказал возничему остановиться, сам спрыгнул с колесницы, и свернул в проулок. Дорогу к родному дому он помнил.

Тот ни капли не изменился, но там обнаружились чужие люди. Перед входом стояла женщина с младенцем на руках. Судя по одежде, из племени бригов. Увидев Астианакса, она тут же зашла в дом и прикрыла за собой двери.

Он растерянно огляделся по сторонам, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо. На него смотрели несколько пар любопытных, но настороженных глаз.

— Здесь живёт… — Астианакс осёкся, — жила женщина. Рута. Где она?

Никто не ответил.

— Неужели не знаете? Вот в этом самом доме.

— Был жена, — сказал какой-то старик на ломанном лувийском, — хворать. Другая жена уводить. Дом ничей. Наше. Иди отсюда.

Астианакс снова растерянно оглянулся. Какой-то мужчина смотрел исподлобья, сжимал в руках дубину.

Сзади подошёл Анцили.

— Поехали к царю, — сказал старый возничий, — она, верно, у Элиссы.

У дворца их поджидал Вартаспа. Вот он почти не изменился с их последней встречи, поседел немного, только и всего.

— Где моя мать, Вартаспа? — спросил Астианакс, — она здорова?

— На женской половине, — ответил поверенный приама, — с царицей.

— Проводишь меня?

— Приам велел мне вести тебя к нему.

— Вартаспа, вы тут совсем о вежестве забыли? — возмутился Анцили, — гостю с дороги отдохнуть и помыться надо, а потом уж о делах говорить.

— Потом о делах? Нет уж. Ныне дела таковы, что с посланником Хатти разговора может и вовсе не быть. Послушает приам пару слов, не понравятся ему — так и проваливайте, откуда пришли. Вас никто не звал и не ждал.

— Да ты в своём ли уме?! — вспыхнул Анцили.

— Остынь, дружище, — положил ему руку на плечо Астианакс, — давай послушаем приама.

«Приам ныне, похоже, в великого и гордого царя решил сыграть».

Астианакс вспомнил встречу в Лукке и смертельно обиженного на Хатти Арата. Может, потому и выделывается, что знает, кто посол? Знает, как и чем его уязвить, ударить побольнее. Но зачем? Все лелеет свои старые обиды?

Из ворот вышел Кесси. Вывалил язык и пару раз качнул хвостом. Подошёл ближе.

Астианакс протянул к нему руку тыльной стороной ладони вверх. Кесси понюхал, повернулся и лениво удалился туда, откуда пришёл. Вартаспа повёл Астианакса следом, а вознице и прочим, что составляли посольскую свиту, велел ждать и пообещал прислать слуг, которые позаботятся о размещении людей и лошадей.

Арат сидел в одиночестве в царских покоях. Перед его креслом-троном на полу был расстелен белый плащ, расшитый по краю синим хеттским узором.

Этот самый край скомкан небрежно, как вначале показалось Астианаксу, но он быстро догадался, что никакой небрежности тут нет. Узор изображает береговую линию.

На плаще стояли камни, большие и маленькие. Цепочки чёрных маслин изображали, кажется, реки. А ещё кое-где лежали угли.

Приама, как видно, совершенно не беспокоило, что они могут испачкать белоснежный плащ.

— Какие люди… — пробормотал приам, подняв взгляд на вошедших, — думал, ты и забыл уже о нас.

— Почему так плохо обо мне думаешь? — поинтересовался Астианакс, — разве я давал для того повод?

— Я обо всех людях из Хаттусы думаю одинаково.

— Одинаково скверно?

Арат не ответил.

Появился Кесси с костью в зубах, вальяжно улёгся на том краю плаща, где, очевидно должны были находиться северные земли возле Узкого моря.

— Кесси, вот лучше места не нашёл? — сердито спросил Арат, — а ну, кыш!

Пёс выпустил из зубов кость и глухо заворчал на хозяина.

Арат вдруг засмеялся.

— Ты посмотри! Прямо знамение богов. «Моё и не отдам».

— Чьё? — спросил Астианакс.

Арат усмехнулся, всем своим видом показывая, что всё сказал и «умному — достаточно».

— Письмо от лабарны я привёз, — Астианакс решил не ходить кругами, а перейти сразу к главному, — в Хаттусе узнали, что Аххиява готовит новый поход против нас.

— Против нас, это против кого? — спросил Арат.

— Против Трои, против любого из городов на побережье, против всей Хатти. Есть точные сведения, что царь Аххиявы собирается в набег. Надо спешно готовиться к войне.

— Вот как. Значит, теперь в Хаттусе решили, что само как-то не разрешится и надо подготовиться заранее. Чудеса! Что в мире-то делается. А как же надежда на новые камни с неба? Вдруг упадут на головы противника?

— Не шути так, ты прекрасно знаешь, как дела обстоят. Никто не спит и не ждет, что беда стороной пройдёт. Наоборот, только пришли вести из-за моря, так и отправил меня лабарна предупредить о надвигающейся опасности.

— Ну, если так, то хочу тебе сказать — для Вилусы это давно не новость. Вы, как всегда, опоздали. Мои люди сообщают, что в Аххияве готовят не набег никакой, а поход большим войском, со многими союзниками. Вторжение.

— И давно ты это знаешь? — удивился Астианакс, — ты не присылал призывов о помощи. Неужто думаешь отбиться своими силами? Не повторяй ошибки сво…

Астианакс смущённо заткнулся, не договорив — «своего отца».

— Давно знаю? Достаточно. Они если и намеревались скрыть, то у них не получилось. А скорее не хотели, потому как о внезапности не заботятся. Их тут встретят дарами и распахнутыми объятиями. Есть кому.

— И ты так спокойно об этом говоришь…

— А чего мне переживать? На сей раз это не против Трои поход.

— Может бдительность усыпляют?

— Может, но вряд ли. Мы уже давно не лакомый кусок. Богатой добычи с нас не возьмешь, стало быть, и опасаться нам нечего. В Аххияве открыто говорят, что в Вилусу не пойдут, поищут добычу пожирнее.

— Знаешь и не готовишься?

— А к чему мне готовиться? До страны Сеха и других клятвенников Хатти мне дела нет, как и до нас им тогда дела не было. Пусть теперь отбиваются от аххиява, как хотят. Впрочем, им и не придётся.

— Почему?

— Совсем Хастияр мышей ловить перестал? — поинтересовался Арат.

— Ты про Тархунтараду сейчас?

Арат не ответил, только усмехнулся.

— Значит про него. Он действует, как некогда ты. Ограбил сборщиков налогов, изгнал из двух городов хазанну и асандули.

— Мастури пожаловался? Это всё, что в Хаттусе известно? — насмешливо поинтересовался Арат.

— Всё, — мрачно признался Астианакс

— И что, ты когда сюда ехал, Мастури не встретил?

— Нет.

— Надо же! — заулыбался Арат, — целый царь мышью мимо проскочил!

— Мышью?

— Свергли его, — перестал улыбаться Арат, — Тархунтараду сверг. Тот самый, коего вы считаете «кем-то вроде меня». Мелкий бунтовщик, с которым местные цари-клятвенники и хазанну разберутся и в Хаттусу даже сообщать не следует. А оно вон как повернулось. Разбойник сверг царя, союз князей Ассувы сколачивает. А вы ни сном, ни духом. Широко шагает, меня обогнал. Мне не приходило в голову призвать на помощь аххиява. А ему пришло. Впрочем, по правде сказать, Атпа и Аваяна постоянно путались под ногами, но это они сами, я за ними не бегал.

Астианакс поджал губы.

— Значит вот оно как… Всё гораздо серьёзнее.

— Ага, — кивнул Арат, — ты в общем, вовремя приехал, если вы ничего не знали.

— Думали, беспорядки, недовольство, — признал Астианакс, — оно же и раньше было. Ты сколько лет мутил воду?

— А Тархунтараду сразу быка за рога взял.

— И ты так спокойно тут сидишь? Не шлёшь призывов о помощи?

— Мне нет дела до реки Сеха, — пожал плечами Арат, — заваруха будет там. А Хаттусе я помогать, теряя башмаки, не побегу.

— А ты не думал, что может статься, если Аттарисию повезет и он захватит земли на побережье? Пусть они и будут далеко на юге от Вилусы. Неужели, он тогда оставит Трою в покое? Ты же знаешь его лучше меня. Думаешь, он остановится, если захватит один или два городка?

— Да, мы его хорошо знаем, — влез молчавший до сих пор Вартаспа, — тварь он неблагодарная, этот Аттарисий. И самозванец. И узурпатор. Как его боги до сих пор не покарали за отступничество от клятв.

— Вартаспа! Даже не начинай! И не напоминай об этой сволочи!

Арат разозлился, но быстро взял себя в руки. Потом заговорил прежним ироничным тоном:

— Мы, люди Вилусы, благодарны нашему Солнцу за важные и своевременные вести. Мы это, ценим его заботу. Помнит о нас великий царь, ночей не спит! Ну и всё такое прочее.

Арат мрачно уставился на расстеленный у его ног плащ. Тут уже Вартаспа не выдержал и обратился к Астианаксу:

— Я говорил ему! Брось глупую забаву! Не слушает! Хоть ты скажи ему, господин! Дело прошлое, что его ворошить! Все едино, без пользы!

— Что бросить-то? — не понял Астианакс.

— Да забаву его дурную, — горячился Вартаспа, — сидит целыми днями и войну с Эварисавейей воюет.

— Это как? — опешил Астианакс.

— А вот так! И так, и эдак поворачивает. За отца своего. Всё думает, могло ли по-другому пойти, как бы сложился тот давний набег аххиява на Трою? Я ему говорил, что дело пустое, не вернешь ни мертвых, ни прошлого. А он все знай себе рассказывает — смотри, мол, что бы было, если колесничные войска поставить не тут, а там?

— Занятно, — сказал Астианакс, склонившись над плащом, — я признаться, тоже таким страдал, когда в плену сидел в Ашшуре. Целыми днями мучался в одиночестве и думал, как бы по-иному ту войну с ними надо было вести. Какие слова «царю множеств» говорить. Чего только в голову не лезло. И что у тебя выходит?

— Да всё тоже самое, — Арат удивился его неожиданной искренности, — если себе не врать, получается, что не могло быть лучше, как смогли наши отцы. А ты что же, в плену в Ашшуре был? Вот уж не ожидал! Думал — тебя-то беды в Хаттусе не коснутся! Сидишь у Хастияра за пазухой, таблички перекладываешь.

— А про лабарну, верно слышал, что он лошадей и девок любит, а до прочего ему дела нет?

— Слышал, да, — признал Арат, — так и думал.

— Ну вот, потешался, что в Хаттусе мало знают о делах на западе, а сам-то, — пристыдил его Астианакс.

Он повёл рассказ о случившемся после встречи в Лукке, о войне с Ашшуром и своих злоключениях.

Скоро язык отсох. Принесли вина. Дело пошло ещё бодрее.

Ещё откровеннее.

Неожиданно оказалось, что они с Аратом понимают друг друга лучше, чем думали все эти годы. Впервые со времени из детства они чаще соглашались, чем спорили.

Арат рассказывал о повседневных заботах Вилусы, а потом пожаловался:

— Я стараюсь купцов привлечь, чтобы торговля оживилась. Только плохо выходит. То ли у меня дела не идут, то ли с торговыми путями неладно становится. На севере, за Узким морем, неспокойно. Тамошние люди разбегаются кто куда. Рассказывают, что где-то на севере была великая битва. Кто там с кем бился, не знаю, но с тех самых пор янтаря стали мало возить. В иной год привозят, а когда и нет. Потому и у нас товары не берут, и к нам купцы не ездят.

— Да, дела неважные, — согласился Астианакс, — выходит, надо какие-то другие доходы изыскивать. Только будет ли возможность заниматься торговлей или иным чем-то зарабатывать, если враг придет на нашу землю? Зачем тогда ткать узорчатые плащи, делать посуду и пытаться превзойти в искусных ремеслах соседей, если чужаки придут в наши города и всё отберут?

— Чужаки уже здесь, — мрачно сказал Арат, — или не видел?

— Ты про сожжённые селения на восточной границе? — спросил Астианакс.

— Что? — удивился Арат, — какие сожжённые селения?

— Не знаешь?

Приам покачал головой. Хасти рассказал, что видел. Арат помрачнел ещё больше.

— Кто мог это сделать? — спросил Астианакс, — эти бриги, которых пустил сюда Атанору? Люди Тархунтараду?

— Вартаспа, пошли людей, — приказал приам, — всё разузнай.

— Сделаю, — кивнул поверенный и быстро вышел из зала.

Оставшиеся некоторое время молчали. Потом Астианакс продолжил:

— Аттарисий не в набег пойдёт. Со мной приехал человек из Аххиявы. Поговори с ним.

Арат кивнул, кликнул слуг и велел привести спутника посла. Когда тот вошёл, удивился:

— Лархуци? Вот уж кого не ожидал увидеть!

Лаэрт заулыбался и сказал приаму несколько слов, смысла которых Астианакс не понял. Что-то про совет, как нравиться девушкам. Арат рассмеялся. Впервые с момента встречи — легко, искренне, без злобы, без камня за пазухой.

Потом они говорили ещё долго. Лаэрт рассказывал о настроениях за морем, о новых людях. Арат мрачнел.

Говорил Астианакс. Одно и то же раз за разом, меняя слова или просто повторяя их.

— …И это будет не набег, как во времена наших отцов, нет, они придут, сожгут наши дома, отберут нашу землю. И если завтра война Трои не коснется, то враги всё равно придут к нам, пусть через год или через два.

— Вот ты много раз сказал — «наши», — проговорил Арат с уже заметной неуверенностью в голосе, — а кто для тебя эти самые «наши»? Троя, Хаттуса или кто-то другой?

— Наши для меня, это вся земля Хатти и союзники Хаттусы. Мы и народ из единого корня, и соседи, и клятвенники, и подданные одного великого царя. У нас куда больше общего, чем тебе кажется. И только мы можем друг другу помочь, когда придёт беда. А всем иным племенам и народам до нас дела нет. Только вместе мы сможем врагам противостоять. Вот гляди, Хатти много лет враждовали с Мицри, а теперь у нас мир и братство. Десятилетия стоит. Недавно великий царь Рамсес корабли с хлебом прислал. Засуха у нас. Неужели родня по крови и соседи, что поклоняются одним богам не могут договориться между собой? Неужели мы хуже и глупее, чем люди Мицри?

— Не будет мира между львом и человеком, — задумчиво прошептал Арат.

Они долго молчали, пока Астианакс не понял, что разговор, в общем-то закончен.

— Где моя мать? Почему в нашем доме чужие люди?

Арат встал.

— Пойдëм.

На женской половине Астианакса встретила Элисса. Она была первой в Трое, про кого он подумал: «Вот человек, у кого всë вполне благополучно».

Хотя она и заметно постарела, но производила впечатление истинно благородной, царственной женщины.

— Совсем он тебя заговорил, — Элисса покачала головой, её серьги, стрекозы из золота и малахита тускло поблëскивали, — ты на него не сердись.

Она неодобрительно посмотрела на сына. Арат ничего не сказал и удалился.

— Ему тут иной раз поговорить не с кем.

Хасти повторил вопрос про мать и дом.

— Это я их впустила. Не гневайся. Чего дому пустовать? Тесно у нас в городе стало. А Руте лучше со мной. Хворала она. Пошли.

Астианакс хотел возмутиться, что это дом его отца, дом, где он сам родился, но не стал. После разговора с приамом не хотелось уже ни с кем ругаться.

Элисса повела его по узким коридорам перестроенного дворца. Астианакс с трудом вспоминал их.

— Да, хворала она. Всё жаловалась, что голова болит и кружится. Как-то раз даже в обморок упала. Когда сама кувшины с маслом перетаскивала. И никак не соглашалась, чтобы ей помогли. Потом вроде отошла, но когда падала, ногу поломала. Тут я не выдержала, забрала Руту к нам домой. Теперь все вместе живём. И мне, и ей веселее. Вот, пришли.

Астианакс несмело переступил порог комнаты.

Рута сидела в кресле и вертела в руках кудельник с мотком синей шерсти. Почувствовав, что кто-то вошëл, она подняла голову. Увидела сына.

По дороге в Трою Хасти только и думал, что сказать матери при встрече, а сейчас все речи разом вылетели из головы.

— Здравствуй, мама. Я вернулся.

Рута всхлипнула, прикрыла ладонью рот. По щекам побежали слëзы.

— Ну, будет плакать, — сказала Элисса, — не расстраивай его. Всё хорошо, он на тебя не обижается.

Астианакс ничего не понял, никакой обиды он на мать не держал, что же стало причиной её слез?

Он смотрел на мать, невольно сравнивая еë со своей тещей, Аллавани. Рута совсем не выглядела старухой, наоборот. Нашлись бы ещё мужчины, которые посчитали бы еë привлекательной.

Астианакс опустился перед Рутой на колени. Она обняла его и тогда он вновь почувствовал себя маленьким мальчиком. Плечи предательски вздрогнули.

— Сколько я тебе говорила, не терзай себя, не вини, — сказала Элисса, — и он на тебя зла не держит. Лучше посмотри, каким стал!

— Одно лицо… — прошептала Рута, — Хеттору… Ох, Хасти…

Она расцеловала сына, прижала его голову к своей груди, будто баюкала, и он слышал, как часто-часто бьётся её сердце.

Потом они сидели рядом и Астианакс слушал рассказы матери. Много рассказов. Иной раз он плохо воспринимал её речь, барахтаясь в собственных мыслях.

Рута улыбалась, даже когда говорила о своих неприятностях.

— … Я тогда в кладовую пошла, стала по ступенькам спускаться, голова закружилась. Дальше не помню, очнулась, а нога болит и встать не могу, Слуг нет, я сама их отослала. Помочь некому. Думала — вот и помру уже. Чего я только не насочиняла себе! Раньше так говорила — умру, так не беда — с Хеттору встречусь на Полях Веллу. Без него мне на этом свете жизни нет. А потом поняла, какая я глупая и жестокая! Ведь он же за нас за всех погиб, чтобы мы жили и не мучились. Разве ему бы понравилось, что мы с сыном так живем? Нет, а я этого много лет не понимала.

Полная луна поднималась всё выше, постепенно в комнате становилось светлее. За окном пели цикады, пахло морем. Ночь была тихой и безветренной. Только в душах людей бушевала буря, когда Астианакс слушал исповедь своей матери.

Когда во дворце узнали о болезни Руты, Элисса тут же забрала её к себе. Постепенно Рута поправилась, сломанная нога зажила. Только неожиданно заболели душевные раны, которые не давали знать о себе много лет. Будто растаял лёд, что сковывал её душу. Тогда Рута и пожалела, что не поехала с Хастияром. Не начала новую жизнь вместе с сыном.

А возвращаться в дом, где она когда-то жила с Хеттору, ей стало страшно, Рута боялась оставаться одна.

–… Вот и думаю, что же я за мать такая, своего сына на чужих людей бросила? Они его и выучили, и в люди вывели, и дочку в жены отдали. А я что? Даже доброго слова для тебя не нашла, всё сидела и страдала. И даже внука не видела.

— Больше горевать не будем, — пообещал Астианакс, — всё у нас будет хорошо! Как захочешь, так я и сделаю. Будем все вместе жить! Как только война закончится, поедешь со мной в Хаттусу. И внука увидишь и скоро ещё один ребенок родится. Вот и будем одной семьей жить.

— Война… — вздохнула Рута

Маленькая немолодая женщина взяла сына за руку и сжала с такой неожиданной силой, что пальцы захрустели.

Он поцеловал мать в щëку, а когда отстранился, увидел, что Рута несмело улыбнулась. Наверное, впервые за долгие, долгие годы.

Прошло три дня. Астианакс и Лаэрт снова и снова говорили с Аратом. Хасти слушал повесть приама о его метаниях в Аххияве, искренне пытался понять мотивы Пиямараду. В свою очередь рассказывал Арату о пережитом, но больше о делах в государстве, о лабарне, Хастияре. Не скупясь на подробности, поведал о «Походе справедливости», и почему тот начался и как закончился. Он вообще очень много слов тратил на объяснения всех действий Тудхалии, «Первого Стража» и даже своей жены, что ныне добывала серебро в казну, казалось из ниоткуда, наведя порядок с налогами.

— Вот тебе и Мышка, — посмеивался Астианакс.

Арат слушал внимательно. Прозвище Карди ему ничего не говорило, он не был с ней знаком, но еë успехи в неженском деле напомнили собственную жену и тëщу, преуспевавших в интригах. От этого воспоминания он поморщился.

Вставлял речи и Лаэрт. О делах в Аххияве, о сикулах.

Вернулся Вартаспа и поведал, что на границах Вилусы и верно творится много скверного. Троянцы и дарданы жгут селения бригов и наоборот. Не ждут люди царского суда и справедливости, сами обиды свои разрешают. Красным петухом. Всë просто у них. Развелось много разбойных ватаг. Ожесточаются люди. Многие бегут в страну Сеха, к мятежнику Тархунтараду, ожидая, что он станет сильным царëм.

Собственный-то сидит в Трое и знать ничего не знает.

Арат после таких речей мерял зал широкими шагами с перекошенным лицом.

За такими разговорами их и застал Анцили:

— Мой господин, прибыл гонец от Хастияра.

— Он что, за нами по пятам его отправил? — удивился Астианакс.

— Выходит, что так, — пожал плечами Анцили.

— Вот делать ему больше нечего, людей в такую даль гонять? — пробормотал Астианакс, — или Карди спохватилась, что я тëплый плащ не захватил и шапку?

Лаэрт усмехнулся.

— Зови, — велел приам.

Гонец попался немногословный. Он и верно выехал им вслед через десять дней после их собственного отбытия из Хаттусы. Велели спешить. Почти догнал. Он достал из мешка деревянную табличку, обтянутую полотном.

Астианакс принял еë. Взглянул. Нахмурился.

Хастияр писал на хаттском.

«Чтобы никто не догадался?»

Значит, не в шапке дело.

«Как вы отбыли, явился к нашему Солнцу человек из Аххиявы. Прислал его с охраной хазанну Апасы, куда он прибежал из-за моря, ища убежища…»

— Убежища? — Астианакс посмотрел на гонца, но тот остался бесстрастен.

Не знал содержимого таблички.

«…старший сопровождения представил этого человека, как Маддуватту. На самом деле его зовут Медонт, сын Оилея. Он утверждает, что царского рода, локрийский басилей…»

Хастияр писал непривычные для языка несили имена и прочие слова, как принято в Аххияве, зная, что зять поймëт.

Локрийский басилей. Астианакс напряг память. Во время своего продолжительного пребывания в Аххияве, он объездил с Автоликом много городов. Везде посла Хатти принимали с подобающим почтением, он свëл знакомство с многими знатными людьми.

Медонт, сын Оилея… Память, наконец, подсунула нужное лицо. Муж молодой, не старше Астианакса. Даже, пожалуй, младше. Женщинам, верно, нравится. Бороду бреет. Взгляд внимательный, цепкий, умный. Сложением скорее худощав, нежели плотен. Прихрамывал немного.

И голос такой… обволакивающий, располагающий. Вкрадчивый.

Показалось тогда Хасти, будто заискивающий.

«…Бежал он вместе с домочадцами, спасаясь от несправедливого суда. Утверждает, будто ванакт облыжно обвинил его в убийстве родича…»

В убийстве. А ведь если о человеке лишь по облику судить, то едва ли можно заподозрить, будто этот Медонт способен на убийство. Не походил он на буйного, во хмелю или даже на трезвую голову крушащего всë, что под руку попало. Но Астианакс прекрасно знал, что внешность обманчива.

Спасался, значит, от несправедливого суда. Хастияр не писал, поверил ли он сам этим словам. Маловероятно, что Медонт предоставил доказательства. Скорее, тесть не поверил. Но, похоже, тут не об убийстве речь.

«Хазанну Апасы, выслушав этого человека, счëл необходимым отправить его в Хаттусу, под надëжной охраной, ибо тот сообщил нечто важное. Якобы ванакт, подзуживаемый некими чужеземцами, собрал немалое войско для вторжения в наши земли. Слова Лаэрта подтвердились. Но Медонт донëс точнее — указал день и место высадки. Ванакт сговорился не только с угаритянами, за которыми стоит Ашшур, как стало известно Амфитее, но и заключил союз с мятежником Тархунтараду. Другие мои люди докладывают, что мятеж могут поддержать князья Ассувы. Среди бунтовщиков называют и людей Вилусы…»

Астианакс поднял взгляд на Арата.

— Что там? — спросил приам.

— Сейчас, погоди, — пробормотал Астианакс и снова погрузился в чтение.

«Надлежит тебе приложить все усилия, дабы не только отвратить приама от мятежных намерений, но и подтвердить его клятву Престолу Льва. Как мне стало известно, бунтовщики к прибытию ванакта соберутся возле Скалы Харана. Солнце направляет туда Цити и выступает сам. Предположительно, противник значительно превосходит нас числом. К нему присоединятся лелеги, шардана и аххиява. Всего с колесничных городков Тархунтараду способен собрать пятьсот колесниц, потому войско Трои на нашей стороне крайне необходимо. Поторопись».

Астианакс закончил чтение.

— Да что же там? — повторил вопрос Арат.

Хасти пересказал содержание письма, не углубляясь в детали насчëт Медонта-Маддуватты.

— Называют и людей Вилусы… — пробормотал приам.

— Что тебе известно об этом? — спросил Астианакс строгим голосом.

— Ничего, — резко ответил Арат, — но я выясню.

Он встал и вышел.

Кесси некоторое время разглядывал Астианакса, благодушно вывалив язык, а потом потрусил за хозяином.

— Похоже, мы и правда приехали очень вовремя, — сказал Астианаксу Лаэрту.

Тот мрачно кивнул.

Вести о волнениях на западе докатились до Хаттусы за два месяца до отъезда Астианакса. Тогда же и прозвучало впервые имя Тархунтараду. Был он человеком из древнего рода в стране Сеха, общего корня с последними царями Арцавы. Приезжал на панкус и не раз, всегда много шумел, ругал власть лабарны. В общем, Хастияр совсем не удивился, узнав, что сей человек встал во главе нового бунта.

Государство захлëбывалось. На все стороны света кинь взгляд — тлеют там угли недовольства, а кое-где уже и пламя занялось. Значительные силы отправлены в Верхнюю Страну противостоять каскам. «Сынов Ярри» Хастияр советовал лабарне пока придержать. Как знал, что полыхнëт на западе. Причëм сильнее всего.

Приам снова появился к вечеру. Вместе с Вартаспой.

— Я так и думал, — заявил он с порога.

— Что именно? — спросил Астианакс.

— Это бриги. Они сговорились с Тархунтараду. И обещал он им за помощь знаешь что?

Астианакс покачал головой.

— Земли дарданов, вот что! Атанору привечал этих ублюдков, чуть ли не облизывал. Все уши прожужжал, мол надо с ними дружить, дескать не остановить потоп ни речами, ни мечом. Но можно сделать лодку и плыть по волнам.

— И разбиться о камни, — мрачно вставил Астианакс.

— Именно. Вот, как они отплатили. И кому? Именно дарданам Атанору!

— Справедливости ради, мой господин, — заметил Вартаспа, — неблагодарных ублюдков немного. Около пяти сотен тайно выступили три дня назад в страну Сеха. И все пешие. Голодранцы из родов, что старшие обошли и ничего им не досталось из земель, подаренных Атанору. Вот они и недовольны.

— Всë же не стоит их недооценивать, — сказал Лаэрт, — я бывал в их землях за Узким морем. Эти бриги — сильные воины. Немало бед способны причинить.

— Верно, — кивнул Астианакс, — из всех земель Ассувы если придут по сотне, да две — вот уже их многие тысячи.

— Я могу выставить полторы сотни колесниц, — мрачно заявил Арат, — дед привëл под Киндзу втрое больше.

— Ничего. И мы соберëм кулак по пальцу, — пообещал Астианакс, — в страну Сеха уже идëт Цити и сам Солнце. Но нужно спешить.

Устье реки Сеха, три года после похода Семерых, тридцать девять лет после битвы при Кадеше

Царская пентеконтера приближалась к берегу, оторвавшись от остальных. Верный Птолемей, сын Пираоса, возничий Атрея, предостерегал ванакта от спешки, косо поглядывая на кетейца Хартапу, но тот уверенно утверждал, что никакой опасности нет, а ждут на берегу исключительно друзья.

Птолемею эти речи не внушали доверия. Вообще всё нынешнее предприятие настораживало. Решение ему казалось поспешным, а подготовка излишне поспешной, хотя и заняла несколько месяцев.

Хартапу торопил:

— Сейчас самое время, великий царь. Едва ли будет лучше.

Птолемея беспокоило, что совсем мало построили гиппагог, а, стало быть, колесниц достаточно не взять. Одной пехотой воевать? Где же видано такое? Это больше на пиратский набег похоже, а не поход великого царя.

Однако Хартапу уверял, что лугаля Аххиявы за морем ждут, как из печки пирога. Всё царство Хатти охвачено восстаниями. Вот и в стране Сеха герой Тархунтараду сверг покорного лабарне царька Мастури. Если поддержать сего доблестного мужа, то можно освободить страну Сеха от власти двуглавого орла. А там, глядишь, и другие земли прибрать к рукам.

Не так давно много трудов на сей ниве предпринял иной герой — Пиямараду. Надо и его звать. Все вместе точно одолеем Хатти.

Пиямараду? Едва прозвучало это имя, Атрей поморщился. Нет уж, он не горел желанием снова связываться с троянцем. Тот, конечно же, напомнит про долг.

Хартапу это удивило. Об отношениях лугаля Аххиявы с приамом Трои он не знал. Попытался настаивать, но едва не отвратил Атрея от всего предприятия.

И без того много сомнений. Страна от недавнего мора сначала обезлюдела, а теперь, по прошествии трёх лет вместе с вернувшимися беженцами её наводнили чужаки-сикулы. Золото в казне едва блестит, зерна мало. Как воевать?

На всё у Хартапу имелись ответы. Провианта нужно наскрести только на переход, а дальше Тархунтараду поделится, ведь всем известно, что страна реки Сеха — самая плодородная в царстве Хатти. А золота в оплату наёмникам даст царь Угарита, родич Хартапу. Ему хетты тоже поперёк горла.

Тархунтараду уже поддержали шардана. Придёт лугаль Аххиявы — так можно из всех городов изгнать гарнизоны несили. А буде явится Тудхалия — тут ему всем миром и наваляем. Уж он-то не Мурсили. Его, вон, Ашшур едва под ярмо не поставил.

Насколько могуч далёкий Ашшур, ванакт не знал, но Хартапу всегда говорил о нём с придыханием. Упирал на то, что «царь множеств» Тукульти-Нинурта очень рассчитывает торговать с Аххиявой, много выгод в том для двух царств, но подлый владыка Хатти и тут чинит препоны.

Атрей слушал, кивал. Но всё это только слова. Что он получит за свою помощь?

Лацпу. Тархунтараду готов уступить Аххияве остров Лацпу. Дважды за полгода Хартапу съездил за море к предводителю восставших. Всё обговорено.

Лацпу? То есть Лесбос. Тот самый остров, где сидит, вернее, ещё недавно сидел троянский царь, которого эти радетели за величие Арцавы хотели звать в союзники, а Аттарисий не захотел.

Как они, интересно, намерены поступить с сим возможным попутчиком? И шкуру неубитого медведя вот так запросто делят.

Лесбос, это любопытно. Можно всю троянскую торговлю запереть, задавить её окончательно. Но в целом… так себе приобретение. Кровь из-за этого проливать, с кетейцами все горшки побить? Оно того не стоит.

Но куда интереснее — сама страна реки Сеха. Плодородная, богатая. Вот её бы прибрать к рукам…

А это возможно. Сами зовут. И если будет войско ванакта таково, что не затеряется в рати мятежников, если именно Атрею достанется верховодство, а там и первые почести, то кто знает, как повернётся с этой их Арцавой, восстанавливать которую микенский царь совсем не горел желанием.

Заманчиво. И опасно.

Но если отказать, то что же дальше? Сидеть себе за Львиными Вратами, с грустью глядучи на то, как царство собственное истончается? Против сикулов меч поднять? А их всё пребывает. И на севере, говорят, неспокойно.

— Так ты, великий лугаль, сплавь шикалайю за море, — советовал Хартапу.

Атрей знал — именно такой совет в своё время Эврисфею дал Автолик. Кончилось тогда дело… не очень. Ну так потому, что взялись за него без ума. И без большого желания, чего уж там.

Вот у него устремления обширнее. Глядел он сейчас с борта пятидесятивёсельника на крикливое царство птиц в устье реки, на буйную зелень по её берегам, и всеми фибрами души жадно впитывал истинную цену сей земли.

За неё стоит сразиться.

С посольскими мотаниями Хартапу через море, сборы заняли больше полугода. До Дома Маат Атрею было далеко, не удалось ему скрыть приготовления. Многие таблички покрывались рядами значков — кто где собирается, какие запасы имеются, сколько кораблей будет и воинов, да каких племён. Сии таблички составлялись не только в микенском дворце, но и в иных местах. В портовых домиках Навплии, например. Тайно.

Наблюдали за микенской суетой не только заморские шпионы, коих оказалось не так-то просто отловить, но и кое-кто в далёкой Фессалии. Там считали уже не годы, а месяцы и дни. Атрей о том не задумывался.

Опытные люди докладывали ванакту — скрыть приготовления от врага едва ли возможно, но иные говорили, что беспокоиться не стоит. Ответить не смогут. Тархунтараду парализовал хеттские гарнизоны. Кого не изгнал, того держал в осаде. Не воспрепятствует враг высадке.

Смущало, что колесниц мало. Но Хартапу и здесь успокоил — Тархунтараду выставит почти пятьсот. Это те самые колесницы, что должны по всей многоконной Ассуве собраться по зову царя Хатти. Великая мощь. И теперь для Престола Льва они уже не соберутся.

Кораблей имелось достаточно. Большую часть флота составили ладьи сикулов, присоединились и лелеги, включая множество тех, что ранее служили троянскому царю. Принимая их, Атрей не удержался от злорадной улыбки. Выходило, что приама он в итоге по всем статьям переиграл. А ведь был момент, в дни, когда мор собирал кровавую жатву, ванакт малодушно подумывал о бегстве в Трою. Готов был всё пообещать приаму, последнее отдать, а не только Трезены и Эпидавр, лишь бы жизнь спасти. Но боги уберегли и от смерти, и от позора. Где теперь приам? Сидит в Трое. Не выгорело ему за морем. И из Фив ни с чем убрался, и от микенского ванакта ничего не получил.

Берег приближался. К царю вновь подошёл Птолемей. То был вернейший из верных. Иные несведущие думают, будто возница человек низкий, далеко ему до царских советников-гекветов. А вот и нет. Всем известно, что ближайшие друзья таких великих царей, как Хаттусили и Рамсес Мериамен были возницами. Дабала-тархунда и Аменеминет. Да и сам лабарна Хатти, поминая друга своего в письмах, упирал на то, что человек это высокопоставленный. Потому и ванакт Микен не отставал, приблизив сына Пираоса ближе некуда. Наследник верного помощника родился в один год с Агамемноном. Птолемею обещано, что дети воспитываться будут вместе. А значит и малыш Эвримедонт станет возницей Агамемнона, и, возможно, тоже окажется ему ближе гекветов.

— Великий царь! — позвал Птолемей, — может всё же повременить с высадкой?

— Нет причин тянуть, — возразил Хартапу, — он вытянул руку в сторону берега, — они уже ждут, я их вижу.

Вдалеке и впрямь видна толпа народу и несколько колесниц. Встречают флот и войско великого царя.

— В том и дело, — сказал Птолемей, — там люди Тарганора на колесницах, а великий царь, что, пешком к ним пойдёт? Надо подождать остальных, пусть Орсилох сначала высадится.

Атрей задумался. Возница говорил дело. Действительно, пусть на землю Сеха первым ступит Орсилох и всё приготовит. Сей аргивянин не был ни воином, ни знатным человеком. Простой мастер из амотейонад, он, тем не менее, пользовался почётом и уважением при дворе ванакта. За то, что изобрёл дивную новину — кетороиквею. Таковой и у царя Черной Земли, скорее всего нет. Вот уж лучше не придумаешь, чтобы перед союзниками предстать.

Царь согласился. Гребцам велели табанить, да ждать остальных. Вперёд пропустили ладью с лошадьми, Орсилохом и колесницей. И лишь когда её выгрузили, да на берег сошли многие царские воины, на землю реки Сеха ступил сам ванакт.

Кетороиквея была отделана золотом, четвёрка кобыл, белее молока, покрыта пурпурными попонами. Налобники бронзовые, головы венчают пышные султаны из перьев заморских птиц. Сам ванакт приоделся в самую роскошную китуну и лучший тирийский форос. Да и Птолемея не обделил, ведь возница истинно великого царя не должен выглядеть нищебродом. Под стать одежде и доспех из начищенной бронзы и шлем с четырьмя рогами.

В таком виде микенский ванакт и предстал перед вождём мятежников Тархунтараду, что поджидал его, тайно лелея надежду использовать, как меч — обагрить кровью, да вложить в ножны. Мечу ведь плата не нужна.

А вот о том, чему суждено свершиться, ведали лишь боги. Правда смертным не понятно, чьи ныне в силе. Ахейские? Или защитники древней страны, на которую столько видов было у всех участников предстоящего столкновения?

До выяснения сего вопроса времени оставалось совсем немного.

***

— Вот Мраморное озеро, великий царь, — Цити нарисовал палкой на песке овал, — здесь, на западном берегу, Скала Харана. Орлиный Пик.

Он воткнул в песок сосновую шишку.

— Я помню наставления моих учителей, — сказал Тудхалия, — великая крепость, столица Арцавы. Триста локтей над озером.

— Верно, — кивнул чашник, — взять непросто. Но твой дед взял. И ты возьмëшь.

— Дед одолел врага в поле. Ему не пришлось штурмовать Скалу. Яблоко само упало в руки. Зачем же ты предлагаешь лезть на эту кручу? Мы же лоб об неë расшибëм. Орлиный Пик… Только орлам туда взлететь под силу. Не подвести хуршану и тараны.

— Верно, только орлам. Тем, что держат в когтях зайцев.

— Не Сынов ли Ярри ты записал в крылатые воины?

Цити усмехнулся.

— Их самых, великий царь. Вот увидишь, мы взлетим на Скалу. И с самой неприступной стороны, где нас точно не ждут.

— Но зачем?

— Затем, что нас мало. Люди Тархунтараду со всеми колесницами стоят здесь, — Цити чертил палкой на песке, — и здесь. Когда прознают, где мы сейчас, а это случится скоро, тут все враждебны нам, каждый землепашец — глаза и уши врага, так вот, когда узнают — нам несдобровать.

Тудхалии пришлось действовать быстро. Не дали боги нескольких месяцев на сбор сарикува. Он выступил с людьми чашника и немногими колесницами, наказав «главному виночерпию», новоназначенному вместо дурака и казнокрада Аланталли, поспешать следом.

В стране Сеха, в оговоренном Хастияром месте лабарна соединился с войском троянцев, Аратом и Астианаксом. Их всë ровно было меньше, чем людей Тархунтараду, но пока выручало то, что мятежники не собрались все вместе.

В ставке лабарны Астианакс увидел много новых лиц. Все знакомые, но прежде не имевшие больших чинов. Теперь они высоко поднялись, когда Хастияр получил дозволение очистить царство от казнокрадов и изменников.

Тудхалие было неловко находиться в их обществе — прежде он этими людьми пренебрегал. Но лабарна держался достойно.

В его свите Астианакс увидел и Маддуватту. Изгнанник-аххиява обласкан царëм, приближен.

«Первый Страж», наверняка, остался недоволен, он всегда возражал против оказывания почестей перебежчикам. Среди великих царств подобное считалось худшей обидой, нежели пограничные столкновения. И в договорах о мире и братстве особо оговаривалось — не принимать у себя бежавших от власти брата-царя.

Тудхалия на это заявил, что Аттарисия братом впредь считать не станет. Повелел в письмах его так не называть.

Хастияр покачал головой. С молодости он привык даже к врагам обращаться с подобающей вежливостью. Тудхалия остался непреклонен. Аттарисий — подлый враг. Маддуватта — друг. Да будет так.

Астианакс, воспитанный тестем, так же пребывал в убеждении, что предавший один раз — предаст снова. Использовать перебежчиков нужно. Возвышать — нельзя. Он наказал сам себе переговорить с Тудхалией об этом. Но потом. Пока не до того.

Сейчас они решали, как поступить. Шпионы «Первого Стража» донесли, что назревает большой пожар, дров заготовлено в избытке. Тархунтараду ведëт переговоры с двадцатью двумя князьями Ассувы. Если они его поддержат — все эти земли будут потеряны надолго или даже навсегда. В царское войско они поставляли слишком значительные силы.

Арат, скривившись, возразил, что среди сих князей посчитали и его, а потому — не перегнул ли палку «Первый Страж»?

Цити, который благодаря обширным связям знал о настроениях во многих городах и весях, заявил, что сведения верны. Если приам в мятеже не участвует, то это не значит, что не участвуют подданные приама.

Арат заткнулся. Возразить на это ему было нечего, так дела и обстояли.

— Что ты посоветуешь, достойнейший? — спросил чашника лабарна.

— Их надо бить по частям. И быстро. Соединятся — нам конец. А пока подойдëт «главный виночерпий» они таки соединятся. Может и не все, но столько, что нам уже хватит. Если же быстро побить Тархунтараду, то может быть остальные устрашатся и оставят бунтовские мысли.

— Легко сказать — «быстро побить Тархунтараду», — заметил Астианакс, — у него уже пятьсот колесниц, даже без князей Ассувы. У нас едва двести.

— Потому я предлагаю разделить наши силы.

— Нам разделиться, чтобы их разделить? — удивился Тудхалия.

— Безумие, — покачал головой Арат.

— Нет, — уверенно заявил чашник, — мы должны сделать так, чтобы их колесницы никак им не помогли. Мы возьмëм Скалу Харана. Так, как они не ждут. Там сейчас людей Тархунтараду немного. Он не собирается укрываться за стенами, хочет сразиться в поле. В Орлином Пике запасов хватит не один год сидеть.

Он чуть не сказал: «Это не Нихрия», но сдержался.

— Отберëм у них столицу — до подхода сарикува продержимся. А если они впадут в уныние — совсем хорошо.

— Крылатые Сыны Ярри? — уточнил лабарна.

— Именно, великий царь. В этом деле троянцы нам не подмога. Так, как намерен биться я, они не смогут.

Арат поджал губы.

— Тебе, приам, найдëтся дело не менее опасное, — обратился к нему чашник, — войску Трои надлежит ударить по лагерю аххиява, пока стоят в устье реки и не двинулись на соединение с мятежником.

Они пересеклись взглядами с приамом. Никто глаз не отводил.

Арат скривил губы. Получилась хищная усмешка.

Астианакс смотрел то на одного, то на другого. И думал, сколь всë же умëн чашник. К любому подход найдëт.

Троянцы против аххиява.

— Мы их скинем в море, — пообещал Арат и оскалился.

— Да поможет вам Бог Грозы, — сказал Тудхалия.

— Да поможет нам Бог Врат, — уточнил Астианакс.

Лабарна взглянул на него удивлëнно. Астианакс улыбнулся.

— Я пойду с ними. Я же троянец.

***

Струны лиры, только что звучавшие мелодично-торжественно, оттеняя густой, проникающий в самые потаëнные уголки души голос певца, вдруг издали звук неприятный. Он поломал гармонию и заставил слушателей очнуться, ибо все они будто колдовством были заворожены песней сказителя и словно в сон погрузились, где царили могучие правители, где стремились к небесам прекрасные и величественные храмы, где за правое дело вставали герои, на которых взирали бессмертные боги.

Троянец молчал.

— Что же ты, отец, остановился? — спросил Андроклид.

— Вот-вот, — поддакнул Эврилох, — и на самом интересном месте.

— Это на каком? — прищурился Троянец.

— Ну как? Дальше, верно, битва была?

— Герои пышнопоножные, — добавил Андроклид, — ну и там это самое: «Копья змеилися, грозно колеблемы храбрых руками». Короче, всë такое.

Троянец прищурился.

— А чего вы ждëте, почтенные? Кто победит? Ахейцы или троянцы?

Андроклид и Эврилох смутились, переглянулись и обернулись к прочим слушателям.

— Ахейцы? — раздался из толпы чей-то неуверенный голос.

Троянец посмотрел на Хариада.

— Что закон песнесложения говорит?

Хариад усмехнулся.

— В сей момент троянцы должны одолеть. Но дорогой ценой. Так бы я сложил. А как по правде…

— Я и пою правду, — напомнил Троянец.

— Не признаешься, что кое-где приврал? — продолжал улыбаться Хариад.

Троянец провëл пальцами по струнам.

— Тудхалия мог бы написать, что победил и Атрея. Это в обычае царей и все они похваляются деяниями, преувеличивая их. Но в табличках Дома Мудрости о том не сказано. Повелел великий царь упомянуть о том, что взял Скалу Харана, Орлиный Пик. Но что случилось с войском ахейского ванакта — в тех записях не сказано. Но мне известно. Большие силы пришли в страну Сеха. Но не досталась она им.

Троянец обвëл слушателей долгим взглядом и добавил:

— Всех их подвела гордыня, свойственная многим правителям.

— Гордыня? — переспросил лысый чернобородый кряжистый муж, опоясанный широким поясом с медными бляхами, на котором висел длинный нож.

Муж встал в первом ряду. Троянец давно его приметил. Когда пел о Гераклидах, этот муж с недовольным видом что-то говорил своим соседям. Но певца не перебивал.

— Каких же ещë ахейских правителей ты обвиняешь в гордыне, старик?

— Разве я только об ахейских правителях пою? — спокойно ответил Троянец, — ванакт Атрей и вождь Тархунтараду не смогли договориться о первенстве в управлении войском. Атрей встал лагерем в устье реки, окружил его частоколом и не пошëл на соединение с другими врагами Хатти. И они к нему не пришли. Вот тогда приам Арат и нагрянул.

Вновь зазвенели перебором струны.

***

— Великий царь! — Птолемей тряс ванакта за плечо, — великий царь, проснись! Беда!

— Что стряслось? — ванакт сел в постели.

За полотняными стенами слышались встревоженные голоса, топот и лязг металла.

— Я поднял тревогу. Мы задержали перебежчика. Говорит, на рассвете на нас нападут троянцы.

Атрей резко поднялся и вышел из шатра. Снаружи стояло несколько воинов и молодой парень, одетый для ахейцев непривычно.

— Этот? — обернулся ванакт к Птолемею.

— Да.

— Ты кто? — спросил Атрей парня.

— Мита. Из берекинтов.

— Ты принëс весть?

Парень кивнул.

— Почему?

— Не по нраву нам то, что ныне делает приам, — буркнул тот.

— Вам?

— Берекинтам, асканиям, мигдонам.

— Бригам, — подсказал Птолемей.

— Наслышан, — кивнул ванакт, — троянцы вам землю обещали. Прежде по нраву было служить им?

— Когда как… Приам нас и прежде не особо жаловал, да против Хатти боролся. А теперь замирился с ними, продался…

— За что же ты кетейцев не любишь?

Ванакт посмотрел на восток. Небосвод там начинал понемногу светлеть.

«Нападут на рассвете…»

В предутренний час разыгрался ветер. Он дул с запада. Под набирающими силу порывами трепетала ткань шатров.

— Хатти владеют многим. А нам боги сказали, что не по праву.

Как всë просто.

— Подать доспехи, — велел ванакт.

За спиной его сверкнула молния.

— Троянцы! — раздался вопль со стороны частокола.

И ночь взорвалась свистом стрел, лязгом мечей, стонами умирающих и раскатами грома, что возвестили — за битвой этой будет наблюдать Бог Грозы.

«Боги! Великое чудо моими очами я вижу. Чудо ужасное, коему, мнил, никогда не свершиться: Трои сыны пред судами ахейскими!»

Арат отпустил тетиву, и стрела с зажжëнной паклей молнией Бога Грозы рассекла ночь.

— Апаллиуна! — закричал приам.

Его крик подхватили тысячи глоток. Сотни огненных стрел обрушились за палисад, поджигая шатры ахейцев.

— Апаллиуна!

— Смерть аххиява!

— Вперëд!

Ахейцы не удосужились окружить лагерь сплошным частоколом, ограничились тем, что набили по окружности три ряда заострённых, наклонëнных наружу колов. Этакий ëж. Но колесницами не проехать, да и пешим наступать, сомкнув щиты, не получится.

Арат выпустил две дюжины стрел, ликуя при виде набирающего силу пожара, рождëнного его рукой. Пламя раздувал неистовый ветер, предвестник грозы. Брать поправку на него непросто и самому искусному стрелку, но Арат и не пытался. Он бил, не целясь, как и все его лучники.

Приам выхватывал из кожаной сумы очередную стрелу, накладывал на тетиву. А дальше сунуть наконечник в огонь, что держали возле лучников слуги, растянуть тетиву до уха и отпустить.

Но врага, как оказалось, совсем уж врасплох застать не удалось. Большинство аххиява успели надеть доспехи и теперь ожидали троянцев, выстраивая стену щитов.

Круглые или полулунные, все они истыканы троянскими стрелами.

Арат спрыгнул с колесницы, оставил на ней лук, взял щит и копьë.

Увидел сына Руты.

— Ну что, Хасти? Пойдëм, потолкаемся?

Почему-то сейчас ему было легко и весело. Астианакс, напротив, выглядел сосредоточенным.

Троянцы просачивались между кольями и теперь выпал черëд ахейцев наполнять душами врагов ладью мрачного перевозчика.

— Энувари! Атана!

Полетели копья.

Вновь вспышка и гром. Ветер совсем обезумел.

Арат увидел объятую пламенем фигуру. Человек истошно орал, никто и не пытался его тушить.

— Колесницу! — кричал микенский царь.

На колеснице тут не разгуляться, но требование ванакта всë же не было бессмысленным — воины должны его видеть, иначе превратятся в стадо мятущихся баранов.

К чести Птолемея, без его расторопности троянцы действительно могли бы перерезать ахейцев спящими, но случилось так, что, несмотря на потери от стрел и огня, пришельцы всë же смогли дать приаму правильный бой.

Колесницу тоже успели подготовить до нападения, Атрей запрыгнул на неë, Птолемей стегнул лошадей и четвëрка белоснежных красавиц рванула с места. Впрочем, бег их оказался короток.

Лошади сбили нескольких троянских воинов, ванакт метнул первое копьë.

— Атана! Помогай, Владычица!

— Апаллиуна!

— Помоги, Астропей!

— За Трою!

— Все, как один!

— Как один! — орал, срывая голос Арат, — Куршасса! Алаксанду!

— Хеттору! — не отставал от него Астианакс.

Копья ударили в щиты. Чужой наконечник скользнул по массивному наплечнику приама, тот ударил в ответ, чувствуя, как копьë проникает в податливую плоть.

Под ногами корчились умирающие. Ахейцы, даже те, что встали щит к щиту, пятились. Гром и хлещущие землю молнии им скорее ужас внушали, ибо являли силу чужого бога. Те же воины, наëмники Атрея из северных племя, что почитали Зевса, увидели не поддержку его, но гнев, ибо перун Громовержца не вражью землю поражал, а сверкал за спинами ахейцев, над морем.

Сеча вышла недолгой. Пришельцы скоро осознали, что дела идут скверно, натиск троянцев неудержим.

— Погибаем! — не выдержал кто-то из ахейцев.

И это сразу стало началом конца.

— Спасайтесь, братья!

— Стоять, трусливые собаки! — орал ванакт.

Но было поздно. Микенское войско дрогнуло, люди бросились к кораблям.

— Спасайтесь!

Вновь вспышка и гром.

И сразу следом, будто божественный меч вспорол туго наполненный мех, на землю обрушилась стена дождя.

Через мгновение уже ничего не было видно. Арат шëл наугад, превозмогая неподъëмную тяжесть щита, в котором торчали два ахейских копья. Он бил своим копьëм, промахивался, попадал и думал лишь об одном — устоять на ногах.

Земля, ещë недавно высохшая и твëрдая, на глазах превращалась в непроходимую грязь.

Испуганно ржали царские лошади, срывались на визг от боли — две кобылы уже были изранены троянскими копьями.

— Аттарисий! — приам увидел своего врага и рванулся к нему.

— Арат, осторожно! — крикнул Астианакс.

Ванакта прикрывали отборные телохранители. Приам сбил с ног одного. Копьë сломалось, он выхватил меч. Отбил чужой клинок своим, не предназначенным для рубки. Ахейский меч оказался прочнее и в руках Арата остался обломок.

На приама налетели двое. Один вцепился в щит, дëрнул на себя. Сын Куршассы ткнул ему обломком меча в лицо. Отмахнулся от второго.

— Арат, держись! — Астианакс прорубался на помощь приаму, но пока оставался далеко.

Троянский царь, охваченный азартом и восторгом оттого, что противник подаëтся, пятится, вырвался вперëд и оказался почти в одиночестве среди врагов. Рядом держался только Лаэрт, который расшвыривал ахейцев большим топором с полулунным лезвием, сработанным в Чëрной Земле.

— Аттарисий! Иди сюда, подлая тварь!

— Спасайте ванакта! — кричал Птолемей.

Телохранители насильно стащили Атрея с колесницы, а возница заступил путь Арату.

Из рук приама вырвали щит, Арат раскрылся, удерживая равновесие в скользкой грязи, взмахнул левой рукой и сразу же ахейский меч ударил подмышку. Длинный клинок проник в верхнюю часть груди, остановился над сердцем.

Арат охнул.

Ещë один ахеец ткнул его копьëм в живот. Наконечник безвредно скользнул по пластинам панциря, но на противоходе полоснул по бедру.

Лаэрт, зарычав, обрушил свой топор на шею поразившего приама воина, затем сцепился с другим.

Подскочил Астианакс и заколол ещë одного царского телохранителя. Схватился с Птолемеем.

Арат рухнул на колени, в жидкую грязь.

Ливень не ослабевал, он давно погасил пожары. Вода прибывала, река вспучилась.

За стеной дождя ахейцам удалось спустить на воду несколько пентеконтер, но две сразу перевернулись. Остальные, притопленные из-за прибывающей воды, пытались отойти от берега. Ахейцы отчаянно вычерпывали воду шлемами.

Птолемей, пятясь от Астианакса, проорал, срывая голос:

— Приам убит!

— Что ты несëшь, сукин сын… — прохрипел Арат.

Он почти ничего не видел и чувствовал, что сейчас упадëт.

— Помогите! — раздался чей-то знакомый голос.

Вартаспа?

Чьи-то руки подхватили сына Куршассы и последнее, что тот увидел, проваливаясь во тьму, была сверкающая плеть Бога Грозы, стегавшая землю…

Троянец заглушил струны пальцами, прикрыл глаза, вслушиваясь в мëртвую тишину.

Мерно скрипели колëса и повозка вздрагивала на камнях.

Он плыл в красноватой пульсирующей мгле. Вместе с осколками сознания вернулась и боль.

А потом его щеки коснулось что-то мокрое, шершавое. Ещë раз и ещë.

— Кесси… — прошептал Арат и с трудом разлепил веки.

Пëс заскулил.

— Очнулся!

Чей это голос? Хасти?

— Эй, останови-ка.

— Нет, нельзя останавливаться, не довезëм.

— Остановите… — прошептал Арат.

Слева в груди горел огонь. Руки и ноги не слушались.

— Пить…

Ему приподняли голову, поднесли флягу из тыквы.

— Где мы?

— Везëм тебя в Трою, — ответил Астианакс.

— Кто победил?

— Наша взяла. Правда Аттарисий, ублюдок, сумел сбежать.

— А что лабарна?

— Они с Цити взяли Скалу Харана. «Сыны Ярри» ночью влезли по самой неприступной части утëса, где стражи не было. Проникли в город. Мятежники, как их увидели, оцепенели все, оружие побросали. Думали, это крылатые воины на Скалу взлетели.

— Орлы Хатти… — прошептал Арат.

— Тудхалия так и повелел их впредь величать. Боя толком и не было. Правда здесь ещë не всë. С Тархунтараду придëтся ещë пободаться, но тут уж мы их нагнëм. Подошли сарикува. В общем, не выгорит у Ассувы. Но ты не бери в голову. Ты свой долг перед Престолом Льва сполна отдал.

— Это хорошо… — прошептал Арат, — хорошо уходить в Поля Веллу без долгов.

— Ты брось такое говорить. Вот очнулся, значит и на ноги встанешь. Кесси знаешь, как переживал? Ты его в лагере привязал, так он вырвался и примчался. Подвывал над тобой так, что пленные аххиява чуть со страху не рехнулись.

Пëс поскуливал и облизывал лицо хозяина.

Арат через силу поморщился.

— Кесси… Не надо, малыш… Хасти?

— Я здесь.

— Возьми его, прошу тебя… Он был моим единственным другом… Не позволяй ему умереть на моей могиле…

— Вот уж чего удумал, приам. Ты брось эти речи, — раздался голос Лаэрта.

— Лархуци? И ты здесь?

— Где мне ещë быть?

— Спасибо тебе.

— За что?

— Ты же прикончил моего убийцу?

— Скажешь тоже, убийцу. Поживëшь ещë, приам.

— Нет, со мной всë.

Он вздохнул, извергнув из горла хрип.

— Как же глупо я потратил жизнь… Гнался за призрачной мечтой… Всë впустую.

Арат замолчал. Кесси поскуливал.

— Лархуци… Мой лук… Возьми его себе. Этот лук принадлежал великому Пиямараду. Тому, кем я хотел казаться…

— Да из меня такой лучник, что смех один.

— Возьми… Вот будет у тебя сын, ему подаришь. Может он добрым лучником станет… Дайте ещë пить.

Арат облизал потрескавшиеся губы.

— Вартаспа жив? — спросил приам немного погодя.

— Да, господин, я тоже тут, подле тебя.

— Хасти, дай руку.

Астианакс взял Арата за руку.

— Вартаспа, и твою. Поклянись, что мою последнюю волю исполнишь в точности.

— Клянусь, господин.

Голос поверенного дрожал, слëзы душили.

— Не дело Сарпедону становиться царëм. Есть лучший царь для Трои.

Приам, собрав последние силы, сжал ладонь Астианакса.