Далёкая гроза

Глава 20. Пусть возвратятся боги все и люди

Угарит, два года после похода Семерых

— Как Эвтукл смотреть, близко-близко, тот меч раз! И мёртуый.

— Кто?

— Брат.

— Так который? — допытывался Урхи-Тешшуб, — царь?

Сикул помотал головой.

— Другой? А царь что?

— Мёртуый.

— И он тоже?

Сикул заулыбался и кивнул.

— Все что ли умерли?

Сикул закивал часто-часто, не переставая улыбаться.

— Ага. Все. Капне и Хампиаре эйсар убивал.

— Кто такой эйсар?

Сикул поднял ладони вверх и благоговейно закатил глаза.

— Боги, что ли?

— Эйсар.

Урхи-Тешшуб посмотрел на сына и спросил:

— Ты понимаешь что-нибудь?

Хартапу сунул в рот виноградину и усмехнулся. Потянулся, поёрзал на подушках и недовольно покосился на раба с опахалом. Тот замахал им чаше.

Урхи-Тешшуб поморщился.

— Где аххиява-то застрял? Он там море изливает что ли?

— Ядрёное это ваше вино, достойнейшие, — раздался голос со стороны двери и на пороге обеденной комнаты гостевых покоев появился полноватый рыжебородый мужчина в рубахе до колен, с ахейским шитьём.

Мужчину, только что осмотревшего очередную достопримечательность царского дворца, а именно отхожее место, сопровождал раб-провожатый.

— С облегчением тебя, почтенный Навпилу, — улыбнулся Хартапу, — только это не вино, а марнува.

— А, да, как же, помню. Из меня лилось, как из пифоса Данаид.

— Откуда? — переспросил Урхи-Тешшуб.

— Из бездонного сосуда, басилей, — пояснил ахеец Навплий, купец с Эвбеи.

«Я тоже басилей», — представился он при знакомстве.

«Мало богатый», — добавил пришедший с ним купец из народа сикулов с непроизносимым именем Утсте.

Навплий от этих слов скривился, и напомнил товарищу, что кораблей у него на целых два больше, чем у некоего Волка. Тот возражать не стал.

Оба они прибыли в Угарит третьего дня, а сегодня их пригласил на обед Хартапу, которому интересно было узнать новости с западного края мира. В гости значит. Хотя они с отцом — сами гости в царском дворце.

— Предивное отхожее место у вас тут, почтенные господа, — восхитился ахеец, — не сильно и воняет, а струя будто с большой высоты падает.

— Там колодец, — объяснил Хартапу, — под первым этажом течёт вода. Для слуг и писцов, служащих там, тоже своё отхожее место есть, но семье царя и гостям нет нужды спускаться вниз.

— Поистине, умно придумано.

Купец цокнул языком, видно было, он до глубины души поражён этакой роскошью.

— Под дворцом устроено несколько желобов, — усмехнулся Хартапу, — чистейшая вода вымывает нечистоты и наполняет сосуды. Она течёт из источников за городом.

— Поистине премудры цари ваши и искусны зодчие, устроившие такое.

— Разве в Аххияве нет подобных удобств?

— У нас, на Эвбее, нет.

Урхи-Тешшуб усмехнулся. Все мысли на лице написаны:

«Дикари. А ещё царями себя величают».

— А что там за доски сложены? — спросил Навплий.

— Может слуги пол меняют, — пожал плечами Хартапу.

— Да они какие-то гнилые.

— Стало быть поменяли уже, да старые не унесли. Кого-то нерадивого накажут.

Урхи-Тешшубу наскучили разговоры про отхожие места, и он решил переменить тему:

— Твой товарищ, почтенный Навпилу, продолжил рассказ про поход героев на Тебы, но мы, к сожалению, мало что смогли понять.

— Он первый раз так далеко на востоке, — сказал Навплий, — мало ещё знает языков. Но быстро схватывает. Почти как я.

— Это делает ему честь, а тебе и подавно, усамувами.

— Усаму… кто?

— Усамувами. Уважаемый.

Они говорили на дикой смеси наречий. По большей части на хурритском, но проскальзывали и ахейские, и хеттские слова, и много критских, ибо критян из их старых колоний на Алаши в Угарите жило немало.

За последние два года на Алаши, в Киццувадне и Угарите обосновалось много ахейцев, бежавших от мора и сопровождавших его войн. Их речь повсюду. Даже Урхи-Тешшуб выучил несколько фраз, например: «Что ты хочешь за эту вещь» и «Боги покарают тебя за жадность, о несчастный».

Хартапу и вовсе свободно общался с моряками-аххиява.

Отец и сын теперь почти постоянно жили в Угарите. В Зулабе Урхи-Тешшуб стал опасаться за свою жизнь. С тех пор, как прослышал, что Хастияр снова сделался «Первым Стражем», ему всё время чудились убийцы в тёмных углах. Здесь же, под рукой сильного царя куда спокойнее.

Так Урхи-Тешшуб говорил царю Ибирану, сыну Аммистамру, год назад последовавшего своей участи. Молодому владыке Угарита такое обхождение, конечно, льстило. Ну и сразу как-то забывались гневные письма лабарны, Солнца, со словами: «Пришли воинов господину твоему». И вроде действительно сильный царь получается, раз сам лабарна помощи просит. Но делает это без уважения, вот где печаль.

Урхи-Тешшуб Ибирану неизменно утешал, а Тудхалию поносил последними словами.

Была ещё одна причина ему торчать в Угарите — так он был ближе к Курунте, с которым у изгнанника, наконец-то завязалась обширная и регулярная переписка, а не от случая к случаю, как раньше.

Нерешительность Курунты раздражала, но Урхи-Тешшуб не терял надежды раскрутить его на открытое противостояние с лабарной. Питало сию веру то, что Курунта отвечал на письма охотно и, как доносили немногочисленные, увы, шпионы изгнанника в Хатти, вроде бы он не спешит сообщать об этой переписке Тудхалие.

— Скажи, пожалуйста, — обратился Урхи-Тешшуб к ахейскому купцу, — ты не знаешь, что такое «эйсар»?

— Они так богов величают, — пригладив бороду, ответил ахеец.

— Стало быть, это боги убили этого, как его там… Хампиаре?

— Амфиарая? Да, так говорят. Земля под колесницей разверзлась и поглотила его.

— Выходит, Тебы победили, но царь их погиб?

— Выходит, так.

— И как же они там, без царя?

— Ну… Говорят, дела там не очень. Пришлых много развелось.

— А что же великий лугаль всей Аххиявы? Здоров ли?

— Хвала богам, здоров, как будто. Так говорят. Сын вот родился, царевич Агамемнон. Всем велели праздновать.

— То добрая весть. Давай выпьем за здоровье этого… как ты сказал? Акагамуну.

Выпили.

— Так, а что же пришлые? — продолжил расспросы Урхи-Тешшуб, — не борется с ними лугаль?

— Да он бы и рад их всех прогнать туда, откуда пришли, да сил нет. Воевал много.

— Помню, ты говорил. С сыновьями этого, как его там…

— Геракла.

— О, Херецеле! — оживился сикул, услышав знакомое имя, — знаю, да! Лев душил.

— Мор был великий, — продолжил ахеец, — потом отступил, смилостивились боги, да малых бед меньше не стало.

Навплий покосился на товарища, который снова устранился от разговора и сосредоточенно высасывал мозг из костей. Понизив голос, сказал:

— Те герои, что на Фивы ходили, они же треть войска ванакта увели. Теперь он не знает, как от пришлых избавиться, что наводнили Пелопоннес.

— Это сородичи твоего товарища? Люди шикалайю?

— Они самые.

— И что же, безобразничают?

— Есть такое дело, — ответил Навплий.

Сикул Утсте оторвался от костей и посмотрел на хозяина.

— А вот у нас гусь запечённый, в Мицри откормленный, — предложил гостю Хартапу, — угощайся.

Урхи-Тешшубу почудилось, будто шикалайю понимает больше, нежели стремится показать.

— Много лет назад царь Мицри одних таких… безобразников, на службу нанял и воевать отправил. Подальше. Немало они тогда отца моего огорчили.

— Наслышан о сём деле, — важно ответил Навплий.

— Вот как? Откуда?

— Герой Автолик среди тех воинов был. Знаменит он у нас. Да и в здешних местах, насколько я знаю.

Урхи-Тешшуб незаметно поморщился. Сам он никогда этого героя Автолика не видал, но знал, что этот аххиява водит дружбу с Хастияром, а потому поминание имени его отнести к числу приятных занятий изгнанник не мог.

— Только там одни воины были, а народ товарища моего из отчины своей с бабами и детьми снялся. Вот ванакт и печалится, куда их девать.

— Уже и до драки дошло? — спросил Хартапу.

— Покамест нет. Так, по мелочи.

— Ну если нет, стало быть, радоваться должен лугаль Аххиявы. Подданных убыло — подданных прибыло.

Навплий пожал плечами.

— Может и так, — в голосе явственно слышалось сомнение.

— А сам ты что же? Вместе с одним из шикалайю по морю ходишь, стало быть, не числишь их за врагов?

— Пока на Эвбею не лезут — пусть голова у ванакта болит, — усмехнулся Навплий.

— А если полезут?

— Ну, может товарищ мой укажет на меня — се друг мой, Навплий. Не обижайте его.

— Значит ты, почтеннейший, видишь так, что битья с шикалайю надо бы избегнуть? — спросил Урхи-Тешшуб, — почему?

— Да потому, басилей, что люди говорят — числа им нет. Там ведь не один язык товарища моего. Многие языки. Как волна они. Всколыхнётся — всех затопит. Одно племя на другое налезет, а то на третье, и так далее, до края света. Пока бежали они от беды, да лишения терпели, мы жалели их. Иные и гостеприимство оказывали. Многие из них то видели и отвечали благодарно. Но не все. А что дальше будет?

Урхи-Тешшуб задумчиво откинулся на подушки. Пригладил бороду. Некоторое время вкушали пищу в молчании.

— А знаешь, почтенный Навпилу, сегодня же у царя Ибирану пир будет. Почему бы тебе с товарищем не посетить его? Я, как царский родич, приглашаю!

Купец несколько растерялся.

— Да я… Честь знатная, конечно. Да ведь к такому делу с голыми руками как заявиться? Без подарка-то?

— А янтарём же ты торгуешь. И маслом душистым.

— Духи пилосские у меня, да.

— И каменья резные, с богами и героями. Царя достойно.

Купец мялся. Урхи-Тешшуб усмехнулся. Прижимист купчина.

— Да ты не печалься. У царя таких каменьев полнёхонькие ларцы. А вот что бы он спросил с тебя, так это ладно ль за морем иль худо и какое в свете чудо.

— Дивных историй любит царь? — догадался купец.

— Кто же их не любит.

Сикул, приметив озадаченное выражение на лице товарища, спросил, о чём идёт речь. Тот рассказал и некоторое время они что-то обсуждали. Видать чудеса вспоминали. Потом Навплий решил откланяться. Подготовиться надо после сытного обеда перед званым ужином.

— Что-то придумал ты, отец? — спросил Хартапу.

Урхи-Тешшуб кивнул, рассеянно разглядывая красивый кувшин для вина, роспись на котором изображала женитьбу царя Никмадду, второго этого имени, на знатной женщине из Мицри.

Купцы покинули дворец, чтобы вернуться к вечеру. О том Хартапу лично предупредил стражу и царских людей, ведавших приёмом различных жалобщиков и просителей. Те не удивлялись хождению по дворцу низкорожденных. Угарит — великий торговый город, соперник Цора. Десятками посетители, чаще всего местные и заморские купцы, ежедневно ломятся во дворец, с делами, по их разумению достойными царского разбора и суда. Многие не попадают дальше приёмного двора, но некоторые, особо влиятельные, вхожи и в комнаты первого этажа. Здесь трудилась армия писцов и чиновников, хранились десятки тысяч табличек. Их кладовые не уступали хеттскому Дому Мудрости.

Дворец, стоявший на холме, сплошь облицованном камнем, окружён мощной стеной, разделён на пять больших внутренних дворов, с четырьмя малыми. Вокруг них теснились девяносто комнат. Имелись тут и залы. В южной части располагался самый большой — тронный.

Дворец пристраивали новыми помещениями уже двести лет, не особо заботясь об удобстве перемещения обитателей между комнатами. Здесь легко было заблудиться. Урхи-Тешшуб провёл немало времени в гостях у царственного родича, но до сих пор не знал расположения и назначения всех комнат.

После полудня Урхи-Тешшуб отдыхал в тенистом саду, что был разбит в одном из дворов царского жилища. Возлежал, среди буйной зелени, вдыхал дурманящий аромат цветов. Лениво наблюдал за рыбами в бассейне посреди двора.

Несколько лет назад сей сад посетил ещё один купец из Аххиявы, некий Аркесива с сыном. Глаза у них загорелись и немало тогда выручил царь Аммистамру, отец нынешнего владыки Угарита, за саженцы прекрасных растений, что глянулись чужеземцам.

Этот Аркесива тоже назвался басилеем. Смешно. У них там, в Аххияве, каждый купец или садовник мнит себя царём или цари столь ничтожны, что вынуждены сами добывать себе пропитание торговлей, кою не могут поручить слугам и лично ездят за море?

Если второе, то верно совсем нищая то земля.

Урхи-Тешшуб в прошлом мало интересовался Аххиявой. Хотя с юности он имел склонность превозносить заморские порядки перед отеческими. Ну вот что такое Хаттуса? Продуваемый ветрами северный город. Зимой там зуб на зуб не попадает. Всё вокруг серое и унылое. То ли дело на юге. Тут вечная зелень, бирюзовое тёплое море. Здесь богатые города, буйство красок.

Оказавшись в ссылке, Урхи-Тешшуб лишь укрепился в своём презрении ко всему хеттскому. Хотя нет, не ко всему. В питье он местному вину предпочитал марнуву.

На Аххияву, будучи царём, взор свой он не обращал до того досадного случая с Вилусой, из-за которого взбунтовался дядюшка. Здесь, в Зулабе и Угарите, он уже несколько раз принимал купцов из Аххиявы и, беседуя с ними, видел эту страну этаким молодым волком, клацающим зубами. Голодный волк воет на луну и поглядывает в сторону людского жилья. Знает — там в хлевах прячется скотина. Вот бы добраться до неё, да люди с дрекольем не позволят.

А если соберутся волки в большую стаю? А люди ослабнут от болезней и не смогут дать отпор?

Не стал ли для Хатти такой болезнью сынок ненавистного дядюшки?

А волки за морем, похоже, уже сбились в стаю. Они не знают, что у человека нет сил поднять копьё и топор.

Что, если узнают?

Подошёл назначенный час царского пира. Вновь явились шикалайю и аххиява. Принарядились. На обед к нему, Урхи-Тешшубу они оделись попроще.

Изгнанник ощутил укол обиды. Как бы не чествовал его царь Ибирану, а всё же приживалка тут Урхи-Тешшуб. Не ровня.

Бывший царь с кряхтением поднялся на второй этаж. Сюда, в покои владыки Угарита и его семьи вело двенадцать лестниц.

Вся знать Угарита собралась на пир. Ныне чествовал царь и его приближённые нового посла Ашшура, приехавшего на днях. Прислал его повелитель Вселенной Тукульти-Нинурта, севший на престол своих отцов после того, как великий Шалману-Ашшаред последовал своей участи два месяца назад и встретился с богами.

Пышные славословия послу и его ответные речи Урхи-Тешшуб слушал вполуха, полностью погрузившись в свои мысли.

Царь Ибирану расхваливал полководческое искусство почившего владыки Ашшура, поминал письмо с повестью о битве при Нихрии, присланное его отцу, как брату и союзнику великого царя, с большим, то есть, уважением. Посол важно кивал и поглаживал роскошную бороду. Хартапу, сидевший по левую руку от отца, вторил царю, делясь впечатлениями от оказанного ему приёма в Ашшуре.

Посол с удовольствием выслушал восхваления хозяев, а затем сказал неожиданное:

— О царственный сын сильномогучего и премудрого Аммистамру! Ведомо мне, что свято соблюдаешь ты договор, заключённый с царём множеств, великим Шалману-Ашшаредом, основателем городов. Ныне купцы господина моего, великого царя Тукульти-Нинурты с почётом приняты в Угарите. Но сердце моё омрачено досадой — стало ведомо мне, что купцы из далёкой Аххиявы нежеланные гости в Угарите! Прошу тебя, царь, разъясни, почему стало так?

Несколько угаритян с удивлением переглянулись.

— Признаться, я удивлён тому, что царь множеств печётся о сих людях, — растерянно ответил Ибирану.

Урхи-Тешшубу почудилось скрытое раздражение в его словах, будто царь хотел избежать этого разговора. В чём причина? И какое дело Тукульти-Нинурте до этих «царей-купцов»?

— Великий царь в мудрости своей привечает многих, полезных Ашшуру, — важно ответил посол, — и сам он, и лучшие люди государства решили, что выгода торговли с Аххиявой велика, а потому чинимые препятствия недопустимы.

— «Лучшие люди»! — негромко фыркнул один из царских приближённых, — купцы из Братства Каниша!

Посол сверкнул взглядом в его сторону, но ничего не сказал.

— Великому царю приглянулись мечи из Аххиявы, — объяснил Хартапу.

— Мечи и верно неплохие, — раздался голос ещё одного вельможи, — но стоит ли из-за них огульно обвинять союзника в злонамеренности?

— Ха! Конечно, царю более пристало оценивать меч, да правда в том, что Ашшур положил глаз на горшки! — раздался третий голос.

— Ну а что, горшки и правда добрые. Красивые, прочные, удобные, а самое главное их много, и они дёшевы.

— А царская жена, видно, пристрастилась к мазям из Пилесу, вот и пилит мужа, куда те подевались.

— И полотно! Про полотно не забывайте!

Посол потемнел лицом и поджал губы. Ибирану нахмурился и погрозил кому-то за столом кулаком.

Урхи-Тешшуб усмехнулся. Да уж, и верно, весь сыр-бор из-за горшков. Сколь нелепа выйдет ссора. Если выйдет. Но почему?

— А что же, собственно, случилось? — спросил он, — не далее, как сегодня я принимал купцов из Аххиявы. Да вот же они! Я пригласил их, дабы они развлекли тебя, царь, удивительными историями о дальних странах.

— Достойнейший посол великого царя прав, — сказал Навплий, — хотя мне и удалось добраться до Угарита, но многим моим собратьям в том чинят препоны люди царя Алаши.

— Вот как? — спросил посол, — и какова причина сего?

— Всё дело в царе Хатти, — ответил Ибирану, — это он рассылает всем письма с требованием не допускать купцов Ашшура в города, не иметь с ними дел. А прознав, что Ашшур хочет торговать с Аххиявой, он стремиться запретить эти дела.

— Это козни Хастияра! — прошипел Урхи-Тешшуб, — мальчишка не дошёл бы до такого своим умом.

— Хастияр — старая развалина! — заявил Хартапу, — досадно, что иные слушают его и идут на поводу. Сам-то молодой лабарна слаб, глуп и уже крепко бит. Поистине, лишились разума те, кто выполняет их указки.

— Но ты, достойнейший посол, можешь быть спокоен, — обратился к ашшурайе Урхи-Тешуб, — наш радушный гостеприимец царь Ибирану верен союзу с Ашшуром.

— Я слышал, — прищурился посол, — что в Хатти царя Ибирану всё ещё зовут своим клятвенником.

Царь поморщился.

— Пустая болтовня! — воскликнул Урхи-Тешшуб, — они никак не смирятся с тем, что все отвернулись от них. Я сам был свидетелем, как царь Ибирану твёрдо отказал Тудхалие в ответ на требование прислать отряды шанану и марианну.

Он посмотрел на царя, будто ожидая подтверждения: «Ведь отказал же?»

Тот поморщился ещё сильнее и выдавил:

— Верно… Отказал…

— Вот! Тудхалию все бьют после того, как царь множеств всем продемонстрировал слабость хатти, великана на глиняных ногах. Тудхалия только и способен строить козни, гадить исподтишка. Он — сын лжи! Дитя змеи, коварной Пудухепы! И, может быть, вообще не сын своего отца!

— Что ж, я совершу путешествие и на Алаши, — сказал посол, — поговорю с царём сего острова.

— Да там надо не с ним говорить, а с пиддари, — посоветовал Хартапу, — это он там Хатти слушает и царю в уши дует.

— Со всеми пиддари разберёмся, — твёрдо заявил посол.

Пир пошёл своим чередом. Гости ели и пили, слушали повесть Навплия, который рассказывал о заморских чудесах и ужасных чудовищах. Урхи-Тешшуб прихлёбывал марнуву, которую ему щедро подливал исключительно внимательный царский виночерпий.

Изгнанник посматривал на молодого царя. Тот тоже много пил и сидел мрачнее тучи. Урхи-Тешшуб наклонился к нему:

— Ибирану, тебе тоже прислали письмо с этими требованиями препятствовать?

— Прислали, — буркнул царь.

— И ты отказал этим мерзавцам?

— Каким?

— Лабарне и «Первому Стражу».

Царь прямо не ответил. Глядя в чашу, проговорил:

— Напоминает, что он мой господин. Меня, царя, зовёт своим слугой!

— Господин… — прошипел Урхи-Тешшуб, — с драной задницей…

Он помолчал немного и добавил:

— Тудхалия решил сыграть в эту игру руками аххиява. Но играть в неё можно вдвоём. Есть у меня мысль одна. Купцы рассказывают, будто лугаль Аххиявы не знает, куда деть пришлый народ шикалайю. А у меня есть, что ему посоветовать. Возможно, потребуются кое-какие расходы. Ты готов, дорогой родич, потратиться? Чтобы никто в Хаттусе больше не звал тебя своим господином.

— Ещё марнувы, господин? — возник за плечом виночерпий.

— Нет, — ответил Урхи-Тешшуб, — пожалуй, мой мех переполнен. Прости меня, царь, я ненадолго оставлю тебя, схожу до ветру.

Он встал из-за стола. Никто не обратил внимания, как виночерпий быстро прошёл в тёмный угол зала, взял со стоявшего там стола новый кувшин и сказал куда-то во тьму:

— Он идёт. Поторопись.

После чего вернулся к пирующим.

Урхи-Тешшуб, покачиваясь, в сопровождении слуги с чадящей лампой неспешной походкой прошёл тёмными коридорами дворца к нужнику, который столь восхитил комфортом ахейского купца.

Маленький закуток, доски с круглой дырой лежат над колодцем. Внизу журчит проточная вода.

— Тебе посветить, господин? — спросил слуга.

— Я сам, — Урхи-Тешшуб отобрал у него лампу.

Он вошёл в закуток, с кряхтением наклонился и убрал крышку с отверстия в полу.

Хрустнули доски, бывший царь коротко вскрикнул. Раздался всплеск и глухой удар упавшего с высоты тела.

Слуга заглянул в нужник и тут же попятился.

— Нергал…

А доски рядом с дверью лежали почти новые.

Дорога к востоку от Хаттусы

Ослик неспешно шагал по извилистой горной тропе, запруженной телегами. Начало осени, урожай собран, все едут торговать, вот и не протолкнуться на дорогах. Тут иной раз и одному-то возу непросто проехать, слишком узко, а уж двум разойтись и вовсе тяжко. На ослах много не увезёшь, хотя большая часть купцов их и гоняет.

То вверх, то вниз идёт дорога, кружит у подножия отвесных скал, бежит по краю глубоких пропастей. Ветер качает кроны сосен. Многие из них болеют, сохнут. Иголки чуть ли не сплошь бурые. Засуха. Все божеские установления порядка вещей ныне наперекосяк.

Парят в небесах орлы.

Впереди случился затор. Несколько упряжек волов, ведомых купцами Братства Каниша, нарвались на такой же встречный караван. Возчики разругались, разлаялись. Разорались ослы.

— Похоже, надолго, — пробормотал странник.

Он спешился и отвёл своего ослика в сторону, привязал к сосне.

— Пойду, гляну, что там.

Смирный «скакун» пару раз кивнул головой.

Странник был одет не бедно, добротно, но без изысков и ненужной в дороге роскоши. Практично. Хорошие башмаки с загнутыми носами, белая, выгоревшая на солнце рубаха с синим узором по подолу, серый дорожный плащ. Голову покрывал платок — от жаркого светила. Пекло оно нещадно.

— Да что же вы, люди, так сквернословите? — ещё издали крикнул он возчикам, — помилуёте боги, ведь уши вянут от ваших поносных речей!

На него обернулись двое или трое, окинули взглядами, но быстро потеряли интерес и вернулись к перепалке. Со многими попутчиками он успел познакомиться за время долгого пути. Они уже знали, что человек сей незлобивый, за меч не схватится, хотя его имеет. Вот он, на перевязи висит. И по всему видать — с какой стороны за него берутся, странник знает. Но без нужды в дело не пустит. А потому чего на него отвлекаться?

— Не лезь, дядя, — посоветовал какой-то молодой парень из встречных.

Странник пожал плечами и отошёл. К чему с невежей задираться?

— Люди друг другу не уступят, чего уж о царствах говорить, — пробормотал он себе под нос.

— Костерок может запалить? — спросил кто-то.

— Да ну, скоро уж к реке спустимся. Тут уже рукой подать. Там и отдохнём. Помнишь, где скала в виде конской головы? — ответили вопрошавшему.

— Да они так до вечера пререкаться будут.

— Это верно, — согласился третий голос.

— Люди добрые, не дадите ли напиться? — спросил кто-то позади.

Странник обернулся. Караван догнал и переводил дух невысокий поджарый человек с заплечным мешком. Одет он был так, как принято у царских скороходов. Гонец и верно запыхался, видать бежал давно. Вверх-вниз. Странник подумал, что помер бы, не пробежав и десятой части того пути, что легко одолевают эти люди, с юности приучавшие своё тело к этаким нелёгким трудам.

Он отвязал и протянул скороходу флягу из тыквы.

— Какие новости, не поведаешь ли, добрый человек?

— Новости… — скороход сделал глоток, — тут дела царские, открыть не могу.

— Да ладно, неужто, кроме царёвых тайн в мире вовсе новостей нет?

Скороход подумал, сделал ещё один глоток и сказал:

— Ну… В общем, есть, конечно. Владыка Бабили помер!

Странник нахмурился:

— Да ладно? Великий царь? Кудур-Эллиль? Он же мальчишка совсем!

— Не, не он. Разве же он владыка? — скороход опасливо огляделся по сторонам, будто выболтал некую тайну, — нубанду Нергал забрал.

— Ишь ты… Вот как, значит, — странник задумчиво почесал изрядно отросшую бороду, — кучно они. Ещё весной «царь множеств» к богам отправился, а теперь, стало быть, и нубанда. Что-то будет, не иначе.

— Ну, то великим царям решать, — скороход вернул флягу, — а мы люди маленькие. Спасибо тебе, добрый человек, совсем у меня воды не осталось, а до реки ещё бежать и бежать. Поспешу.

— Бывай, — сказал странник, — спасибо и тебе за новости.

Скороход убежал. Разобрались, наконец, и возчики. Встречные уступили, волов кое-как развели и караван двинулся дальше.

Нубанда, значит, помер.

Сего могущественного мужа, первого после богов, страннику видеть не приходилось, и сейчас, размышляя о нём, и возможных последствиях его кончины, он представил другое лицо. Такое, что до смертного часа не забыть.

«Держишь зло?»

«Нет. Не держу».

«Ну, помогай тебе Шамаш. Кто знает, может ещё не раз будем вместе пировать, может ты не станешь тогда на меня столь гневно зыркать».

«Может и не стану. Буду рад снова встретить тебя на поле боя. Всё в руках богов. Принесу им жертвы, глядишь, услышат. Сочтёмся».

«Всё-таки держишь зло. Зря. Я всегда хотел жить с Хатти в братстве, но нам приходится поступать, как назначено отцами. Прощай. Испрошу у богов, дабы не имелось у тебя забот на восходе солнца. На запад лучше гляди».

Вот ведь, какой добронравный и незлобивый выискался. А всё одно — двоедушец. Вот тебе дорога, никто не держит. Ступай. Можешь и пешком. Или вот, на тебе скакуна.

Колесницу, что ли, ждал? Может, тебе ещё скатертью дорогу постелить?

«Скакун» стоял, где поставили. Будто не живой, а игрушка. Зато неприхотлив, и не упрям, как большинство сородичей. Хоть в этом повезло, ни разу не пришлось силком тащить.

Странник отвязал осла, уселся верхом и поехал дальше.

Дня через два, когда до столицы оставалось всего ничего, впереди раздался властный голос:

— А ну дорогу! Пропустить по царскому делу! Давай-давай, чего застыли! Пропускай!

Купцы посторонились, как смогли, давая проезд ярко раскрашенной колеснице с двумя богато одетыми людьми. Мешеди, «сыны дворца». Спешат куда-то. Как не пропустить таких важных мужей?

Странник проводил их взглядом, и они на него посмотрели. Показалось, будто внимательно. Но и только. Проехали.

Он вскоре и забыл о них. Впереди ждала столица.

Хаттуса

Нынешнее лето выдалось необычно жарким, да и осень началась ему под стать. Богиня Солнца будто решила затмить собой тысячу богов Хатти и заставила людей говорить только о своей силе. С самого утра в Хаттусе не вздохнуть от зноя, в полдень становилось и вовсе невыносимо. Даже ночи не приносили свежести.

Во дворце также страдали от жары, обращали взгляды к небу, надеялись на дожди и долгожданную прохладу.

Карди ужасно захотелось стащить с себя и нарядное платье, и вышитый плащ и покрывало. Сил уже не было одеваться, как положено знатной и добропорядочной женщине. Хорошо бы надеть платье по моде Мицри, из одного куска плиссированного льна, да так и ходить в нем. А ещё лучше в сетке. И не обращать внимания на досужие сплетни. Как царевна Бент-Анат, о которой рассказывала тётушка. Впрочем, там не только она так ходит.

Лабарна задумчиво произнёс:

— Совсем как в Чёрной Земле нынче. Пора надевать их платье, ведь по-другому с жарой никак не совладать.

Карди улыбнулась, вот же как мысли сходятся. Да и о чём ином сейчас думать?

Она сидела подле царя, как обычно, записывала его слова, читала письма. Для такой работы хватало в Хаттусе народу, совсем не обязательно дочь «Первого Стража» привлекать, и лабарна её к себе призвал, конечно же не для того, чтобы обычные писцы прохлаждались. Карди ему нужна была, как помощница в делах, кои лучше за пределы семьи не выпускать.

А ещё она много и быстро считала. Сколько из казны убыло, да прибыло. Чего потребно на храм или войско. Легко разбирала сотни табличек с отчётами хазанну и списками податных людей. Не упускала ни одной мелочи. Не так уж много времени прошло, как приблизил к себе лабарна бывшую «мышку», а она для него изыскала годовое содержание тысячи воинов.

И для такого в царстве имелись специальные люди, да одни проворовались, а другие оказались невысоких способностей, протащенные на должности роднёй, хотя иной раз то родство семью водами разбавлено. Карди же, на удивление лабарны, оказалась преисполнена талантами, о коих он прежде даже не подозревал.

Ближний круг Тудхалии ныне изрядно уменьшился. Вот вроде и младшие братья никуда не делись, и одна из сестёр, последняя, пока не замужем, при матери, но их он совсем не воспринимал своей опорой и подмогой.

А кто ещё? Курунта?

С ним всё сложно стало. До того, как помириться с Хастияром и выслушать его советы, Тудхалия успел энкуру Киццувадны написать злое письмо, полное таких слов, что зовут непроизносимыми. А всё потому, что выяснилось — «поход справедливости» Цити снаряжён на средства энкура. Он его поддержал.

И назвал Тудхалия Курунту изменником. Открыто. Требовал, чтобы брат пришёл с повинной.

Тот не пришёл, прислал ответ с обвинениями. Прямо словами Цити табличка была писана, хотя сам чашник в это время уже шёл по городам Нижней Страны.

Спелись.

Хастияр дело уладил, Цити успокоил, но энкур с лабарной не помирились. Общались теперь через чашника и «Первого Стража». Вроде мечи в ножны вложили, но что-то в душе Курунты надломилось. Будто Тудхалия некую черту перешёл, за которой сын Муваталли уже не мог его простить. И проведена она была смертью Урхи-Тешшуба.

Хастияр, взявший на себя сей грех, как водится, озаботился подробнейшими объяснениями произошедшего. Поехал в Тархунтассу лично. Курунта его выслушал холодно. Дал понять, что остаётся верным слугой лабарны, Солнца, но впредь на все праздники и заседания панкуса приезжать не будет, пошлёт вместо себя замену. Сам он в Хаттусу больше ни ногой. И «Первому Стражу» в Тархунтассе делать больше нечего.

Хастияр приехал назад мрачнее тучи. Высокую цену за мир заплатили. Н-да…

Сегодняшним утром к Тудхалии присоединилась таваннанна. Пудухепа внимательно слушала, что за письма читают царю, о чем говорят сын и племянница.

Царица пыталась держаться величественно, но видно было, что находиться здесь ей тяжело. Пудухепа явно хворала, с трудом сидела в кресле. То опиралась на подлокотники, то прикладывала к вискам влажное полотенце. Жара донимала её куда больше, чем молодых, и любая мелочь раздражала до чрезвычайности. Пудухепа долго крепилась, а потом не выдержала:

— Наряды, как в Мицри, это конечно, замечательно. Но мы начали обсуждать, что будем делать с ценами на зерно? Хлеба мало, и надежд на хороший урожай нет.

Тудхалия недовольно поморщился:

— Я уже который день подряд предлагаю обратиться к Риамассе. Но ты всякий раз отказываешь. Энкуры и хазанну докладывают, что в их землях неспокойно. Засуха и неурожаи привели к разорению многих зажиточных поместий. Если мы не найдем хлеб в достаточном количестве, недовольство будет расти и дальше. А я не желаю постоянно бороться с бунтами.

— Мы не должны унижаться. Хатти — великое царство и не пойдет просить милостыню даже у царя Мицри, — раздраженно ответила Пудухепа.

— Ещё одно такое лето, как нынешнее, и вся страна превратится в пустыню. Нет у нас великой реки, подобной, что в разлив вновь напитает поля.

— Вот таблички с отчётами по строительству новой дамбы и каналов, — подсказала Карди.

— Я видел уже, пока дело идёт даже быстрее, чем думали с самого начала, — кивнул Тудхалия, — если по милости богов дамбу закончат хотя бы к середине осени, то уже на будущий год поля вокруг Хаттусы будут иметь сносный полив. Но вода придёт только следующей весной! А что нам делать в этом году? Как избежать голодных бунтов, когда урожай сгорит на полях?

— Можно просто купить хлеб. В казне хватит серебра, наши рудники работают исправно. И железом можно торговать больше.

— Засуха и неурожай везде. На островах, в Аххияве, только в Мицри собирают хорошие урожаи. А в иных местах или не продадут или заломят такую цену, что разоримся и никакого серебра нам не хватит, — мрачно заявил Тудхалия, — потому я предлагаю просить хлеб у Риамассы. Нет другого выхода, нет!

— Делайте, что хотите! — раздраженно ответила Пудухепа, — не слушаешь моих слов, по-своему поступаешь, так и расхлёбывай сам потом.

С обиженным видом царица поднялась с кресла и пошла к выходу.

— Да что же потом расхлёбывать? — крикнул Тудхалия.

Таваннанна не ответила.

Двери за царицей закрылись. Тудхалия долго смотрел вслед матери, молчал, а потом не выдержал:

— Ну, и так уже расхлебываем, да винить некого, кроме самих себя.

Лабарна кивнул слугам и все они вышли. Только Карди осталась. Не глядя на царя, продолжала перебирать таблички, да на сырой глине палочной что-то отмечать.

— Мать мой замысел не одобряет, — лабарна задумчиво разглядывал настенную роспись, — а я всё обдумал. Надо просить помощи у Мицри. Риамасса нам не откажет.

— Таваннанна ещё не знает обо всех планах, моё Солнце, — тихо сказала Карди, — вот когда она узнает, что ты решил предложить Риамассе сестру в невесты, тогда и жди бурю.

— Ну, да, — согласился Тудхалия, — грянет сильнее, чем божий гнев, что Трою разрушил.

Карди опасливо покосилась на квадратное световое окно в потолке, будто ожидала, что Бог Грозы на царские речи разгневается.

— Только поздно, — как ни в чём не бывало продолжал Тудхалия, — мы с матерью сделали один шаг, о котором оба жалеем сейчас, но не признаемся друг другу. А теперь назад дороги нет. А ты спрашивала у отца, согласится ли Риамасса снова жениться?

— Ну, спрашивала. Отец сказал, что пока Рамсес жив, от красивых женщин не откажется. Так что надо пользоваться моментом. Нинатта мила ему и живётся ей хорошо.

— Богопротивный обычай — с двумя жёнами жить, — пробормотал Тудхалия, — да на что не пойдёшь, лишь бы царство не сгинуло…

С двумя жёнами нельзя, а с десятком наложниц — запросто можно. Тут оскорбления богов нет.

Царь женился в семнадцать лет на девице из древнего несийского рода. Так настоял отец, не уступив напору Пудухепы, которая для сына подыскивала хурритку, или митаннийку намереваясь посильнее привязать к Хатти тамошние роды. Но слишком много разговоров ходило о засилье хурритов при дворе.

Брак сей никому не принёс счастья. Не так уж много приобрёл царский род, говорили даже, что Хаттусили прогадал с выбором невесты. Тудхалие она совершенно не понравилась, за годы он так и не нашёл с ней общего языка и избегал делить ложе, особенно после того, как стало понятно — с плодовитостью у наптарту совсем беда. Она так и не смогла забеременеть. Тудхалия, ещё до восшествия на Престол Льва как-то, будучи во хмелю, бросил матери — вот если какая-то из его наложниц понесёт и будет сын, его он и назовёт наследником.

Пудухепа кусала губы и подумывала, что надо бы сына развести, с этим в Хатти сложностей не было, но он каждый раз отмахивался. Дескать: «Начнёшь новых девок мне пихать? Да ну тебя. Я сам себе по нраву наберу». И набирал.

Они не беременели. Пудухепа постаралась. Застращала наложниц жуткими карами, если кто залетит. Всё потому, что из головы не шёл один такой вот царь, из незаконнорожденных сыновей, что крови её семье немало выпил. Нет уж, ублюдка на Престол Льва она не допустит.

Но законных детей не появлялось, годы шли и Пудухепа от переживаний ударилась в другую крайность. Теперь наложницам не велели пить разную отраву, наоборот, таваннанна обещала наградить ту, что понесёт от её сына. Лишь бы убедиться, что виновен в бесплодии не он.

Девки старались, но ни одна не забеременела. И потому у Пудухепы душа не на месте.

Конечно, имелись братья. Средний числится тукханти. Но на них мать давно махнула рукой, ибо они с детства демонстрировали полнейшую неспособность к учению, а, стало быть, и будущей власти. Да к тому же связались с недостойными людьми, казнокрадами. То, что Нериккаили сам с размахом загребал из казны, Пудухепа не желала и слышать.

Каждый раз, как таваннанна думала об этом, перед глазами, как живые вставали сто сыновей Рамсеса. Да и сам он муж, хоть куда. В почти семьдесят лет Мощному Быку, Возлюбленному Маат, только успевай девок подноси. И сыновья, говорят, всё прибывают…

Карди словам лабарны подивилась. Солнцу нашему свойственно менять женщин, как стоптанные башмаки, но у него это за «жить с двумя жёнами» не считается. Сотня наложниц Рамсеса у мужей Хатти вызывают разве что зависть с восхищением, но вот несколько живых жён, одна из которых дочь — осуждение и неприятие.

«Мужчины», — только и вздохнула Карди и вновь погрузилась в свои таблички, не замечая на себе внимательный царский взгляд.

Слова Хастияра лабарну порадовали. Именно на поддержку «Первого Стража» и рассчитывал Тудхалия в будущем разговоре с матерью.

Мысли же самого «Первого Стража» ныне никак не хотели заполняться государственными делами. Сегодня утром приехал гонец и привез письмо из Вилусы. Хастияр прочитал табличку и отложил её в сторону. Глаза лишь раз бегло пробежали по ровным клинышкам, но составленные из них слова заняли все мысли Хастияра.

Он несколько раз прошёлся по комнате, пытаясь вновь сосредоточиться, ибо письмо разбередило душу совсем не ко времени.

Хартапу. Нужно подумать о Хартапу.

Урхи-Тешшуба больше нет, но его сын может доставить Хатти немало неприятностей. Похоже, он на скорую руку пытается сколотить союз между Ашшуром и Аххиявой, помогают ему в том угаритяне. Всё это грозит немалыми неприятностями в будущем. А Тудхалия уже изрядно перегнул палку, принуждая южных вассалов препятствовать торговым сношениям двух столь далёких стран, у которых, казалось бы, вовсе не должно быть никакого интереса друг к другу.

Уже отправлены письма в Угарит, запрещающие торговлю с ашшурайе и аххиява. Разосланы поручения шпионам, чтобы следили за исполнением сих приказов и новостями.

Но это давление, как подозревал Хастияр, могло породить нечто прямо противоположное чаяниям Хатти. Противоестественный союз двух царств, стоящих на противоположных краях мира.

Урхи-Тешшуб отправился в царство Веллу усилиями людей «Первого Стража», о чем тот сейчас нисколько не сожалел. Но как быть с Курунтой?

К нему Хастияр всегда относился с большой симпатией, потому особенно болезненно воспринял эту отстранённую и подчёркнутую холодность.

Пожалуй, не просто будет помириться с ним. Если вообще, возможно.

Хастияр снова и снова перебирал события прошлого, которые привели к смерти Урхи-Тешшуба и ссоре с Курунтой. Не для богов объяснял их — для себя. А это потруднее будет.

И всякий раз ему казалось, что иного пути не было. Корни ссоры росли из времён его молодости. Вечные обиды и зависть Урхи-Тешшуба, насмешки самого Хастияра и презрительное отношение к побочному сыну лабарны, которое он и не думал скрывать,

И последнюю черту, из-за которой уже не было возврата, подвела осада Трои.

Вилуса. Хастияр даже сейчас мог бы вспомнить каждый дом в троянской крепости. В чем причина того, что это не самое влиятельное царство, обычный город побережья оказался столь важен для Хастияра? Почему иной раз будто по живому рвалась душа?

И как тут думать о Хартапу?

Хастияр решительно отодвинул в сторону все иные таблички и принялся вновь читать письмо из Трои.

Писала Элисса и это стало само по себе неожиданностью. Сейчас, спустя много лет, на пороге вечной жизни, нет причин скрывать истинные чувства. Любовная интрижка, на которую он решился от скуки, а Элисса из тщеславия, оказалась серьёзнее, чем они думали тогда,

Пусть он не был с Элиссой все эти годы, но оба друг о друге не забыли. Они жили своей жизнью, и не пытались занять чужое место. Довольно было знать, что они всё ещё есть на свете, хоть и находятся далеко друг от друга. Теперь Элисса хотела всего лишь попрощаться с ним и рассказать о новостях, важных для Вилусы.

Попрощаться.

Он ведь и не задумывался сколько лет уже ей. Ведь и сам пережил уже немало сверстников, и это не считая тех, чьи жизни оборвали войны.

Дни летели за днями. Их события запечатлелись и в памяти, и на глиняных табличках. Одни лишь мелькнули, и тут же забылись. Другим люди назначили долгий век. Но что до людских чаяний богам? В их власти обратить обожжённую глину в черепки и пыль. Или, напротив, на тысячелетия укрыть от разрушающего дыхания всемогущего времени.

Письма присылали в Хаттусу из разных краев. Миновал месяц, другой. Вот уже пришёл ответ от великого царя Мицри. Риамасса Майамана согласился помочь союзникам, прислал им первые корабли с хлебом. И принял предложение жениться на хеттской царевне.

По поводу чего между лабарной и таваннанной случился нешуточный разлад. Пудухепа не ожидала от сына подобного своеволия. Но Тудхалия остался непреклонен, настаивал на своём решении.

Потому, когда рано утром Карди явилась во дворец, она не застала царицу в покоях сына. Пудухепа сказалась больной и не выходила из своих комнат.

Карди спешила сегодня, так как у неё имелась слишком важная новость. Хастияр не решился доверить её никому, кроме дочери. А сам пока остался в Доме Мудрости. Обдумывал, как следует поступить дальше.

Лабарна давно уже не спал, казалось, он так и не ложился с вечера. Потому что на нем был тот же плащ, что и вчера.

Тудхалия разглядывал свитки папирусов, начертания каналов, что, намеревался провести в особенно засушливых частях страны. Увидев Карди, оторвался. Пригладил растрепанные волосы. Карди улыбнулась.

— Ты сегодня вся сияешь, — отметил лабарна.

— У меня много новостей, — лукаво сказала Карди, — все они весьма занятные, но я начну с той, что тебя порадует более других. Умер нубанду! Только сейчас гонец из Бабили прибыл, едва городские ворота успели открыть. Отец прислал меня, а сам вскоре будет.

Тудхалия даже по колену себя хлопнул, так обрадовался новостям.

— Нергал его забрал наконец-то! А что, Хастияр уже письмо для Аннити пишет?

— Да, отец прямо ликует! Теперь и я сестре напишу! И этот мерзкий старый паук не будет стоять у нас на пути!

Тудхалия откинулся на спинку кресло, ему вдруг захотелось рассказать Карди смешную историю или вспомнить какой-то случай из их детства. Но положение обязывало вести себя достойно. Потому царь сказал своей помощнице:

— Хвала богам! И хорошо как пошло! Три месяца, как Шалману-Ашшареда хватил удар, а вот и новая радость! Теперь наши сторонники в Бабили одержат верх над людьми бывшего нубанды. И никто не будет мешать дружбе между Хатти и Бабили. Мы заключим новый союз, и Ашшур останется ни с чем! Что ещё принесла? Рассказывай!

— Про свадьбу, что ты с отцом третьего дня обсуждал. Отец из-за новых обстоятельств решил письмо в Бабили переделать.

— Это правильно. Сейчас мы можем больше выгод получить.

Тудхалия снова склонился над папирусами. А потом сказал Карди, совершенно иным тоном;

— Знаешь, я иногда даже завидовал твоему отцу, что он так много путешествовал. Я пишу письма и отправляю приказы в десятки городов. Но иной раз хочется увидеть все эти удивительные места, поговорить с людьми, которых я знаю только по письмам. А если бы это было возможно, ты бы поехала со мной, хотя бы в Мицри?

Карди задумалась. Слова лабарны совершенно не вязались с его обычным поведением. Потому и ей вдруг захотелось говорить откровенно, не так, как должно отвечать царю. Хоть он и твой родственник, и друг детства:

— Я тоже бы хотела много путешествовать. Но мечтаю только об одной дальней дороге — чтобы множество несийских воинов и колесниц посетило столицу Ашшура.

Взгляд царя потемнел, от отвернулся и сказал в сторону:

— Всё в руках богов, дорогая сестра. На их милость только остается нам уповать.

Она хотела рассказать ему кое-что ещё. Новость, заставившую её прыгать до потолка и напугавшую одновременно. Но тут пришла тавананна с большой свитой. На сей день назначено было действо, что ныне важнее всего. Сегодня надлежало случиться кое-чему грандиозному, что готовилось долгие месяцы. Да что там — годы. Потому Карди сдержалась, не выпалила лабарне в лицо главную новость, принесённую гонцом. Ни к чему его отвлекать. Вдруг слова все растеряет? К небожителям обратится невпопад. Потом, всё потом.

Но колесница летит на восток. Да не одна.

Среди многих людей, привлечённых в столицу обещанием большого угощения на великий праздник всех богов, в город въехал на осле странник, что спрашивал новости у царского скорохода.

По запруженным людьми улицам он пробирался к халентуве. Но не доехал до неё, пришлось посторониться — навстречу катили царские колесницы. На первых трёх стояли важные мешеди, разодетые в шафран, в начищенных шлемах, с копьями в руках. Далее проехали лабарна и тавананна, и многочисленная свита следовала за ними пешком, настоящая людская река.

— Куда это великий царь отправился? — спросил странник прохожего.

— За город! В новый храм всех богов!

— Смотри-ка? Неужто достроили?

Странник развернул ослика и потрусил следом за процессией.

В полдень славили богов. Первая служба им началась в новом скальном храме в окрестностях Хаттусы. Хоть он и не вполне ещё закончен, но царю не терпелось воздать хвалу бессмертным и испросить милостей, ибо государству далеко до процветания. Хоть и удалось несколько невзгод преодолеть, но клубятся зловещие тени вокруг царства Хатти всё ещё во множестве.

Лабарна со свитой прошли в большой храм, возведённый из кирпича-сырца. В алтарном зале под песнопения людей аланцу важные господа окурились благовонным дымом и двинулись дальше, пройдя здание насквозь.

Позади храма начинался скальный лабиринт, на стенах которого до скончания вечности теперь пребудет невиданное доселе в Хатти грандиозное шествие богов.

Строительство длилось уже давно, но за последние два месяца лабарна появлялся здесь особенно часто, почти каждый день, благоговейно осматривал величественные фигуры бессмертных, слушая пояснения мастеров. И вот настал этот день, он впервые будет говорить здесь с богами.

Боги во главе с Тешшубом-Тархоном на на одной стороне, все в башмаках с загнутыми острыми носами, в рогатых шапках.

Богини на другой, в длинных юбках и коронах. Только Шаушка-Иштар изображена среди богов-мужей, ибо ипостась её не только любовь, но и война.

Тешшуб стоит на двух горных богах, а хурритская Богиня Солнца Хебат на пантере.

Боги небес и гор, подземелий и вод, луны и солнца, люди-быки, львиноголовые крылатые демоны. Здесь и Энки, почитаемый меж двумя реками, и Нергал.

А в конце процессии богинь высечен единственный смертный — великий царь Тудхалия. Имя его резцом каменотёса начертано на вытянутой руке.

Пудухепа сменила гнев на милость, и появилась на богослужении с самым приветливым видом, ни словом, ни взглядом она не показывала, что обижена на сына.

Дым от жертвенников устремился ввысь, ароматические масла горели в светильниках.

Тудхалия запел и голос его, немного хриплый, звучал среди скал так громко и отчётливо, что любому ясно — для того это место и сотворено богами, чтобы смертные именно здесь обращались к ним.

— О боги Стран кедровых! Я пути

Для вас устлал узорчатою тканью!

Я окропил их маслом и вином!

Придите же на жертвоприношенье!

Дорогу вам не преградят деревья,

Что падают на путника внезапно,

А камни, что ногам ступать мешают,

Вас не обеспокоят! Даже горы —

И те должны склоняться перед вами!

Мы через реки наведем мосты!

О боги Стран кедровых! Угощайтесь!

Насытьтесь! Утолите жажду, боги!

К царю с царицею вы повернитесь,

Вернитесь к нам! Где б ни были вы, боги,

В земле иль в небе, на горах иль в реках,

В стране Митанни или в Угарите…

Иль в Алалахе, на Алаши, в Мицри,

Или в Бабили, иль в стране Хайяса,

В стране Лулува, иль в стране Арцава,

Из стран любых вы возвращайтесь в Хатти!

Кто бы ни увел вас прочь — несили, чужестранец,

Общинник или знатный человек, —

Кто б ни похитил вас, кто б ни заклял,

Мы призываем вас обратно, боги

Вы слышите — мы жалобно скулим!

Спиною повернитесь вы к врагам

И от людей жестоких отвернитесь!

К царю с царицею вернитесь, боги!

Дадут они вам жертвоприношенья!

Мы вас зовем! Придите же сюда!

Уйдите из враждебных стран обратно,

От злой нечистоты уйдите прочь!

Придите вы в страну святую Хатти,

Благословенную, где чудеса

Вас окружат! С собою приведите

Здоровье, жизнь и многолетье, боги!

С собою приведите силу жизни,

Во внуках длящуюся и в потомках!

Любовь вы к нам с собой приведите!

Царя с царицею освободите

От тысячи невзгод! На них взгляните

Вы благосклонно! Боги, к нам вернитесь!

Вернитесь вы к своим чудесным храмам!

Садитесь на престолы и на кресла!

Садитесь снова на свои места!

Над скалами завывал ветер, будто голоса богов звучали с небес. Владыки вселенной отвечали людям на молитвы на своем собственном языке, непонятном смертным. Одобряли они новый храм или нет, кто знает. Но дом тысячи богов казался чем-то, созданным для вечности, будто не скульпторы высекали лики бессмертных, а они сами создали эту землю, скалы и собственные изображения на них когда-то давно, на заре времён.

Торжественные песнопения завершились. Впервые за последние дни Тудхалия и Пудухепа смогли поговорить. Хотя не без свидетелей, Карди и Хастияр оказались рядом.

Лабарна объявил матери, что он вместе с Хастияром пишет письмо для царя Бабили. Они намерены заключить новый договор о дружбе между великими царствам, и дабы скрепить его лабарна намерен предложить заключить брак. Он женится на царевне, единокровной сестре Кадашман-Эллиля. А с нынешней женой разведётся.

Пудухепа только кивнула, соглашаясь с сыном. Хастияр добавил:

— Письмо уже готово, и я не сомневаюсь, что в Бабили согласятся с нашим предложением. Наконец то я смогу свободно писать своей дочери, не пользуясь услугами шпионов и не прибегая к невообразимым иносказаниям!

— Теперь ты сможешь общаться со своей дочерью, а я нет! — раздражённо сказала таваннанна, — Хешми никак не хочет мне уступать и намерен отправить Килухепу к Риамассе.

— Мама, я уже довольно долго объяснял тебе выгоды этого дела. И Хастияр согласен. Его усилиями мы заключили договор с Мицри. Верю я — брат мой, истинно великий царь Риамасса нам поможет. Ещё в этом году жду я корабли с хлебом. А сестре в Мицри будет лучше, чем здесь. Не одна она окажется, а с Нинаттой. Риамасса всё же слишком стар и не будет слишком докучать ей по ночам, годы уже не те. А сестра до конца дней станет жить в богатстве и покое. А не это вот всё!

Лабарна раздраженно рванул на себе расшитый плащ.

А потом вдруг повернулся к Карди, взял её за руку и сказал более спокойным тоном:

— Моё решение неизменно. Я всё сделаю, чтобы исправить ошибки и вернуть Хатти процветание.

Он снова замолчал, Карди стояла и ее выпускала его руку, сама не зная почему. Тудхалия рассматривал скалы и храм. А потом вновь сказал:

— Не будем ссориться. Поистине, мы совершили немало ошибок. Но храм всех богов искупит однажды наши грехи. Ничего похожего нет в иных великих городах и царствах!

Хастияр дёрнул щекой, будто хотел что-то сказать, но сдержался.

— Мы все когда-нибудь умрём, — продолжал Тудхалия, — и наши города песком засыплет. А этот храм будет стоять. Века простоит, благодаря ему и страну Хатти и нас не забудут!

Царское семейство покинуло храм всех богов. Первым из дверей вышел Хастияр. И ещё на пороге удивился.

На ступенях сидел человек в дорожной одежде. Он будто кого-то ждал.

Рядом стояли четверо мешеди. Поодаль их было ещё больше. Служба их ныне состояла в том, чтобы не подпускать слишком близко многочисленных зевак простолюдинов, дабы не помешали царю говорить с богами.

Но этого человека они пропустили до ступеней храма и сейчас даже не смотрели на него. Будто он невидимка. Или просто хорошо им знаком.

Заслышав шаги за спиной, человек поднялся. Обернулся.

— Вот и ты… — прошептал Хастияр.

Краем глаза он увидел смирно стоявшего в сторонке осла. Н-да, а посланные колесницы, похоже, странника не встретили. Весть о том, что Тукульти-Нинурта его отпустил, очень запоздала, всего на пару дней обогнала бывшего пленника, хотя путь его из Ашшура до родного дома занял более двух месяцев. Хастияр не на шутку встревожился. Ведь что же получается — Хасти едет один одинёшинек, без подобающей свиты, без охраны через множество стран, где ещё недавно катилась война, где земля разорена и люди ожесточены. Опасностям на пути числа нет.

Астианакс улыбнулся. Он хотел что-то сказать. За долгую дорогу заготовил целую речь, да теперь все слова из головы вылетели.

Из-за спины появилась Карди. Взвизгнула и бросилась мужу в объятия. Он оторвал её от земли и закружил. Платок сполз с её головы и длинные косы рассыпались по плечам.

Ахнула Аллавани. Что-то произнесла и Пудухепа.

Астианакс перестал кружить Карди, поставил на землю.

Он поднял голову и встретился глазами с Тудхалией.

Лабарна, Солнце, в отличии от всего семейства, не улыбался и выглядел будто бы даже растерянным. Он переводил взгляд с Астианакса на его жену. И лицо у царя было бледным, будто у раненого, который истекает кровью.

Алаши, ещё один год спустя

Корабль стоял на берегу, на крупной круглой гальке. Стоял ровно, удерживали его с боков деревянные подпорки. Две обнажённые девушки замерли возле корабельного носа, скрестив перед ним длинные вёсла.

Розовая заря занималась над морем, но на берегу было ещё довольно темно. Светились угли двух прогоревших костров, разложенных по обе стороны от корабля. Два десятка женщин в белых одеждах застыли неподвижно, образовав дорожку от носа пенителя волн до тропы, взбегавшей на крутой берег меж двух утёсов. В руках женщины держали белых голубок.

Амфитея и Кенхреида расположились чуть в стороне. Жрица, средняя внучка Антиклеи Старшей шёпотом пересказывала бывшей шпионке суть происходящего, а та аж дышать забыла, ожидая явление богини.

И вот край огненного диска зажёгся над горизонтом. Девушки с вёслами положили их на гальку и встали на колени, повернувшись к морю, и простёрли руки перед собой и запели:

— О, Аштарт! Ночь и свет, о Пенорожденная! Явись в огненном нимбе, Судовладычица!

Амфитея посмотрела на тропу. Там появились четыре женщины, они несли деревянную статую обнажённой богини. На затылке её укреплён полумесяц из слоновой кости, будто рога.

— О, Исет! — благоговейно прошептала Амфитея, превратившись на мгновение в Миухетти.

— Как ты сказала? — спросила Кенхреида.

— Исет. В Чёрной Земле её иногда почитают, как Иштар. Хотя и саму Иштар тоже чтят.

— Угаритяне говорят — Аштарт, — сказала Кенхреида, — но у нас её называют Афрогенея, Пенорожденная.

— Я не думала, что Иштар властвует над ладьями, — прошептала Амфитея, — поистине богиня многолика.

— Так и есть, — ответила Кенхреида, — вездесуща Владычица Луны. Она и хозяйка ложа любви, она направляет руку кормчего и воина. Но ныне здесь мужам запретна ночь и рассвет, пока не встанет Навархида на носу корабля.

— Даже для Кинира? — удивлённо спросила Амфитея.

— Он мужчина, — пожала плечами Кенхреида.

Киниром звался её муж, первый на Алаши мужчина-жрец Аштарт в ипостаси Пенорожденной богини. Как и многие здесь, он был моряком, правда родился не на Алаши, а в Гебале. Здесь его все, в том числе жена и дети называли прозвищем, что происходило от киннора, на котором он отлично играл и слагал гимны в честь богини. Амфитея думала, что именно благодаря ему множество приезжих ахейцев теперь приходили поклониться Пенорожденной. Говорили, что на построенный им храм никогда не падает дождь.

Женщины со статуей прошли по коридору жриц и те выпустили в расцветающее розовыми перстами небо голубок.

— О, Афрогенея Навархида! Явись в огненном нимбе!

Женщины со статуей поднялись по сходням на корабль и установили её на носу.

Торжествующее солнце вставало над горизонтом. В светлеющем небе бледнел полумесяц богини.

Начинался новый день, приближая тот, что станет последним для Амфитеи на этом гостеприимном берегу.

Алаши, город Китима, встретили беглецов, как те и надеялись. То было сродни возвращению домой.

Амфитея в слезах опустилась на колени у постели Антиклеи Старшей. Бабка уже не ходила, но была ещё жива и пребывала в здравом уме. Эсим поцеловал морщинистые руки той, что помогла ему появиться на свет. Антиклея Младшая ревела, не отставала от матери.

То были слёзы счастья. Длилось оно недолго. Будто боги наделили Антиклею чуть ли не двумя человеческими жизни лишь для этого последнего свидания. И вскоре пришлось Амфитее смотреть на ревущее пламя погребального костра.

Бабка пережила не только сыновей, но даже и старшую свою внучку. Ныне средняя стала старшей матерью в семье. Она была младше Амфитеи и поначалу безропотно собиралась уступить первенство названной дочери Антиклеи. Но Амфитея отказалась. Нет, её дом теперь там, где муж. А он остался на Парнасе.

— Мы вернёмся, — твёрдо сказала Амфитея.

Но возвращение затянулось.

Беглецы прибыли на Алаши осенью, когда разумные мореплаватели уже вытаскивают ладьи на берег и те, подобно медведям впадают в сон до весны.

Лишь только миновали зимние шторма, Амфитея хотела отплыть назад, не находила себе места, но с одним из первых купцов прибыло письмо от Автолика. Он наказывал в этом году не возвращаться.

Нет, не из-за мора. Тот отступил. Но мир в ахейские земли не вернулся. Продолжалась там тлеющая война всех против всех. Атрей начал восстанавливать пошатнувшееся могущество, а Фивы катились к упадку. Сикулы всё сильнее наглели.

На удивление, во всём этом не участвовали Гераклиды. Сидели в Фессалии, но вовсе не в убогую нору забились. Напротив, влияние Гилла росло, прибирал он к рукам всё больше власти, успешно противостоял северным племенам, а иногда братался с ними.

В первый год Амфитея подчинилась мужу. Лаэрт совершил плавание на родину, Итаку, разведать, что там сейчас. Вернулся и заявил, что ехать в общем-то можно. Но уж не в этот год, опять сезон мореплавания в Зелёных Водах закончился.

Следующей весной Амфитея взбунтовалась и решила писем от мужа не ждать.

— Возвращаемся.

Стали готовиться к отплытию. До намеченного дня отъезда всего ничего осталось. Но у богов ведь свои виды на смертных. Мало ли чего те предполагают.

Случилось нечто непредвиденное.

Эсим и Лаэрт завершили погрузку припасов на корабль, после чего Амфитея позвала сына пройтись в порту мимо торговых лавок.

Она испытывала смешанные чувства. Ей очень хотелось домой к Автолику. Но и мысль, что Алаши и людей, ставших для неё второй семьёй, она больше не увидит, щемила сердце.

— Смотри, смотри! — какой-то человек в трёх шагах от Амфитеи, хуррит по виду, затеребил своего товарища за рукав, — знаешь кто это?

— Кто?

— Сын царя Хатти!

Амфитея задержалась и посмотрела в том же направлении, куда указывал хуррит. Увидела небедно одетого человека, долгобородого и совсем не похожего на хетта. Он стоял возле угаритского корабля и беседовал с двумя моряками.

— Этот? Ври больше! Если он сын царя, то я и вовсе «царь множеств».

— Баалом клянусь, точно царский сын! Только не того, что в Хаттусе, а изгнанника!

— Урхи-Тешшуба, что ли? Изгнанника? Того самого, что в нужнике утоп?

— Ага!

Амфитея бросила короткий взгляд на сына. Сколько всего в её глазах в сей миг отразилось — предостережение, призыв к вниманию, мольба. Эсим, прекрасно зная обо всех её прошлых приключениях, а также всех раскладах, кто кому царь, брат и сват (спасибо собственному батюшке, поднатаскал в этих делах) сориентировался моментально.

— Простите, почтенные, — обратился к хурритам Эсим, — что же это, верно говорят, будто Урхи-Тешшуб, царь Хатти бывший помер?

— Верно, — хурриты смерили ахейца подозрительными взглядами.

— Действительно в нужнике убился? Как же угораздило его? Ведь царь же, не какой-то там золотарь!

— Доски гнилые подломились, а там, во дворце колодец глубокий.

— Вот ведь, — покачал головой Эсим, — для царского дерьма большая яма потребна?

— Да там вода, говорят, текёт. Вот он и утоп. В воде, а не дерьме.

— Ну да, ну да, — покивал Эсим, — в воде-то тонуть получше будет, чем в дерьме. В дерьме-то им, царям — стыд.

— Да он башкой о камни убился, — заявил второй хуррит, — да и сказывает сам-то сын царский — убили отца его, не своей смертью тот помер.

— Ха, сказывает! Прям тебе сам царский сын и расскажет!

— Да не вру я! — возмутился второй, — сам слышал! Угаритяне с корабля вот этого вчера сидели так на берегу и пили, а сосед мой им барана продал. Вот он и рассказал — этот самый царевич, как поддал, кричал, что отца его царь Хатти погубил. И обещал, что мстя его страшна будет.

— Так не ты слышал, а сосед?

— Ну, сосед. Да я ему верю, он никогда меня не обманывал.

— А как мстить-то будет? — спросил Эсим.

— То неведомо. Сам его спрашивай.

Больше Эсим ничего от них не добился.

Амфитея поймала за плечо пробегавшего мальчишку.

— Эй, парень, откуда этот корабль?

Мальчишка смерил критянку взглядом и нагло спросил:

— Чо дашь?

— Ах ты засранец, — покачала головой Амфитея.

В руках её появилась свистулька, вырезанная из слоновой кости.

— На. Так откуда идёт этот корабль, знаешь?

— Издалека, — мальчишка махнул рукой, — из Аххиявы.

— Но на нём же угаритяне, — удивилась Амфитея.

— Ага.

— А знаешь кого-нибудь, кто мне может рассказать, что за люди там едут? Я заплачу.

Вскоре она вместе с сыном уже говорила с купцом, указанным мальчишкой. Затем они вернулись к остальным и критянка поведала им об услышанном.

— И что-то душа у меня не на месте, — сказала она, завершив рассказ, — сын бывшего царя Хатти съездил зачем-то к царю Микен, теперь едет обратно в Угарит и в подпитии угрожает нынешнему царю Хатти. Опять какой-то мститель выискался, хочет хеттам вредить руками ахейского ванакта. Будто заново те дни прожила.

— Какие? — спросил Лаэрт.

— Те, что вот его рождением сопровождались, — кивнула Амфитея на Эсима.

— Не случайно это, — покачал головой Аркесий, — видать незавершенным то дело осталось, ты же тогда ко времени не успела. Боги тебе сей жребий вынули, исполниться он должен.

Амфитея вздохнула.

— Может ты и прав. Как же иначе, такие совпадения…

Она помолчала. Вся семья следила за ней настороженно.

— Надо мне ехать в Хаттусу, — изрекла, наконец, критянка, — предупредить. Чай на сей раз царь Хатти послушает, Астианакс о нём хорошо отзывался. Да и сам он там будет. Надеюсь. И Хастияра увижу. И Аллавани. И Карди.

Аркесий покачал головой. Антиклея запричитала:

— Ну куда ты собралась? Тебе лет-то сколько? Это же не на кораблике, это по горам, да ущельям всяким! А волки там? А люди лихие?

— Право слово, мама, не дури, — сказал Эсим, — я поеду. Говорят, неспокойно сейчас в Хатти.

— А лучше я, — неожиданно вызвался Лаэрт.

— Чего надумал? — удивилась Амфитея, — ты-то здесь причём?

— Да есть у меня тоже… — Лаэрт смутился, — должок неизбытый. Я же, как хатти говорят — человек греха. Пиратствовал с Гиппоноем.

— Это по мысли ванакта, а не хатти, — возразил Аркесий.

— Ну в Ликии помогал безобразия всякие творить.

— Жену молодую бросишь? — упёрла руки в бока Антиклея.

Мать посмотрела на неё и улыбнулась. Потом взглянула на сына, затем на зятя.

— Я тебя взял без выкупа, — сказал Лаэрт, — а может тяготит меня это? Может не хочу должником себя чувствовать? Да и другие дела мои. Короче, я поеду, так правильно будет. Домой вас отец и без меня прекрасно доставит, да и Эсим моряк не из последних.

— А поезжай, — неожиданно согласилась Амфитея, — ты теперь в нашей семье, — пусть и в Хаттусе о том знают. Письмо я с тобой пошлю. Да и ты с них письма требуй, пусть расскажут, как живут. Столько лет не виделись. Признаться, жаль мне, хотелось бы их повидать…

На том и порешили.